НА ПЕРЕПУТЬЕ

Я вернулся в мой город,

Знакомый до слез

Из пятерки нижегородцев, посаженных по политическим статьям, я вернулся первым. Неудивительно, что я оказался в центре нашего небольшого диссидентского круга, и мне было оказано много сочувствия и внимания. Университетские мои друзья были кто где. Женя Купчинов зимой трудился в газовой котельной, а летом ездил на шабашки. Таня Батаева недавно вернулась в город из глухого района области (где радио «Свобода не заглушалось, и она слушала сообщения о моем процессе) после распределения. Валера Буйдин работал электриком в троллейбусном парке, Виталий Дудичев – мастером на кирпичном заводе. Борис Терновский, которого летом 1968 года исключили из университета за обсуждение с тремя политеховцами чешского манифеста «2000 слов», восстановился на заочном отделении истфила. Можно было догадываться, на каких условиях. Работал он на хлебозаводе и с гордостью говорил: «Мы когда отправляем машину в тюрьму, всегда кладем дополнительно 3–4 буханки белого хлеба».

У Светланы Павленковой появились новые подруги – Наташа Макарова и Наташа Кригсман. Светлана и Елена Пономарева по-прежнему работали в детских садах и горько шутили о своей работе: «Два притопа, три прихлопа».

Брат Светланы Миша Панкратов, исключенный в 1968-м из медицинского, жил в Москве и только что женился на Елене Семека, востоковеде, умнице, интересной женщине. Светлана познакомила меня с Мишей в 1970-м после моего возвращения из армии, но тогда мы не успели завязать дружеских отношений. Миша с женой в мае приехали на Светланин день рождения, и мы быстро нашли общий язык. В мае же на несколько дней приехала из Чебоксар жена Михаила Капранова Галина. В Чебоксарах КГБ ее тогда не очень теснил, она работала в школе, и, может быть, поэтому и в силу характера была бодра и энергична.

С последним концертом перед отъездом из Союза в Горький приехал Мстислав Ростропович, билеты было трудно достать, но специально для меня Наталья Кригсман достала билет в первых рядах. «Тебе нужно обязательно пойти и преподнести цветы – это будет символично». Я постеснялся, и цветы вручила Надежда Андреева со словами: «Спасибо вам за Солженицына». Ростропович был тронут.

После первых встреч, расспросов и задушевных, за полночь разговоров и новых знакомств забрезжило серенькое рядно будней. Свобода оказалась неполной. Во-первых, я был официально предупрежден, что за мной устанавливается полугодовой милицейский надзор. Во-вторых, надо было рассчитаться с родным государством за судебные издержки. Из 430 рублей по суду за мной оставались невыплаченными 313. Спасибо родителям, в четыре приема к концу июня «долг перед родиной» был погашен.

Вскоре по возвращении мы с Виталием Дудичевым съездили прибрать на Бекетовском кладбище могилу Володи Бородина, который умер зимой 1972 года. А через несколько дней Дудичев, пришедший с женой Ириной к Павленковым, был изгнан из квартиры, так как Надежда Андреева узнала в нем одного из комсомольских функционеров, которые прорабатывали ее в 1968 году.

После эйфории первых дней наступило очень неуютное состояние притирания к гражданской жизни. Многое надо было начинать с нуля. Например, работу. Куда идти с «волчьим билетом»? В котельную, как Купчинов. Но отопительный сезон начинается с октября. И ставка 60 рублей в месяц – не деньги.

6 мая я получил паспорт, и через месяц после освобождения, приказом от 25 мая меня приняли, временно, грузчиком на Горьковский химический завод что на Московском шоссе. В первый же день в душе пожилой работяга, оглядев меня, спросил: «Ты армейский или хозяйский?» «Хозяйский». Других расспросов не последовало.

Рабочий день грузчиков обычно начинался так. Бригадники приходили утром с помятыми лицами и дрожащими руками. До 9 не работали, курили и ждали открытия «Серого магазина» на Московском шоссе. В 9 прибегал гонец с бутылкой политуры. Содержимое ее выливалось в литровую банку с водой. Туда же бросалась горсть соли. После тщательного перемешивания на дне банки оседал ком грязи. Мутно-желтая жидкость издавала резкий запах, но никого это не смущало. Содержимое банки разливалось по плошкам и склянкам и опрокидывалось во внутрь. Лица пьющих мгновенно розовели, покрывались крупным потом, руки переставали дрожать. Бригада приступала к погрузке.

И все же, лежа на спине в кузове грузовика, без опасения измарать телогрейку, я наконец-то испытывал чувство свободы.

Большой участок рядом с управлением Химзавода был огромной свалкой макулатуры. Это было время, когда граждане за «Трех мушкетеров» или «Королеву Марго» потрошили дедовские библиотеки. Толкнув ногой первый же тюк, я вынул из него два тома посмертного издания Льва Толстого с неразрезанными страницами и еще несколько раритетов. Прибежал, ругаясь, охранник, но я нагло представился корреспондентом «Ленинской смены» и посетовал, что пропадают редкие издания. Он осекся и стал рассуждать, что да, действительно…

При расчете в бухгалтерии управления я оставил книги на минуту на подоконнике в коридоре, а когда вернулся, их уже не было. Расчет же я получал потому, что Женя Купчинов уговорил меня и моих братьев поехать в «левый» студенческий отряд в Якутию, где он был комиссаром. О том, куда и зачем едем, надо было молчать.

Вместе с другими липовыми стройотрядовцами из Горького мы на АН-24 долетели до Москвы, из аэропорта Быково перебрались во Внуково, полдня просидели там, изнывая от жары, и вылетели на прокаленном Ил-18 в Якутск. Стояло жаркое лето 1972 года. Под крылом самолета на всем протяжении полета висела пелена дыма. В Якутске тоже пахло гарью. Солнце почти не заходило, стояла духота, но на глубине двух штыков лопаты начиналась вечная мерзлота.

Работали мы в поселке, куда на катере добрались по Лене. Нас сразу же предупредили о нежелательности контактов с бомжами, которые в случае чего могут и ножами полоснуть. (Бомжей в европейской части России тогда практически не было. Они либо сидели по 209 статье УК за бродяжничество, либо высылались в Восточную Сибирь и на Дальний Восток.) Летом перебивались случайными подработками и кражами, а в суровые сибирские зимы забивались в подземные теплоцентрали.

Основным строительным объектом было здание ангара. В три смены шло бетонирование фундамента. То и дело случались какие-то неполадки. Довольно скоро стало ясно, что обещанных больших денег мы не заработаем.

Недели через полторы после приезда ко мне подошел хмурый Купчинов и сказал, что КГБ пронюхал о моем местонахождении, и лучше бы мне вернуться в Горький. Он выдал деньги на обратный билет и напутствовал: «Кто бы тебя ни расспрашивал, горьковчан здесь нет».

В якутской гостинице меня подселили к какому-то крупному комсомольскому штабисту, и мне пришлось неумело врать ему, что я из минского политехнического института…

Во Внуковском аэропорту, дожидаясь автобуса на Быково, я чуть не попал в переплет. Сидевший со мной дюжий северянин, сначала участливо расспрашивал меня «за жизнь», а узнав, что я еду из стройотряда, и, видимо, решив, что «лох» при хороших деньгах, предложил выбраться из душного зала и прогуляться. Мы прогулялись перед зданием аэропорта, но потом он стал настойчиво предлагать пройтись подышать в дубовую рощу. «Нет, мне надо вернуться, меня будет разыскивать знакомый». Он был явно раздражен.

Так что вернулся я с заработков не солоно хлебавши, но живой.