27

Открыв отделение, я смог вернуться в морг, и это знаменовало начало активного, продуктивного периода. Мы набирали персонал. Роб Чапмэн, мой приятель и великолепный судмедэксперт из больницы Гая, присоединился ко мне вместе с двумя секретарями Рианнон Лэйн и Кэти Пэйлор, равно как и два судебных врача Дэбби Роджерс и Маргарет Старк. Они осматривали выживших жертв преступлений, а также оказывали медицинскую помощь арестованным и содержащимся в полицейских камерах людям. Это были первые подобные судебно-медицинские должности во всей стране, которые пришлись как нельзя кстати нашему зарождающемуся отделению. Кроме того, у нас был судмедэкспертпрактикант. Очень быстро про нас узнали по всей стране и по всему миру – и практически сразу завалили работой.

То, что я был начальником, в какой-то мере давало мне свободу выбирать дела, которыми я занимался. Одной очень тяжелой областью, от которой я был готов отказаться, была та самая область, к которой относилось мое последнее дело в Гае, – младенческие смерти. Но я понимал, что это было несправедливо. Потому что теперь все менялось в патологии детской смерти, и это отражало меняющееся отношение общества к детям. До меня дошло, что теперь я наверняка назвал бы другую причину смерти младенца той пьющей матери.

С начала 1990-х годов количество смертей из-за СВДС – или, скорее, количество диагностированных в качестве причин смерти СВДС – значительно сократилось, и эта тенденция продолжилась (самая последняя статистика говорит о том, что теперь на СВДС приходится лишь 0,27 из 1000 рожденных младенцев).

Это улучшение главным образом было связано с международной кампанией (которая в Великобритании называлась «Обратно ко сну»), убеждавшей родителей перестать укладывать своих детей лицом вниз в кровати, поскольку это было признано основным фактором риска в СВДС. Другие известные факторы включали в себя курение взрослых в доме, сон взрослых вместе с ребенком на кровати или на диване (так можно случайно «навалиться» на ребенка), злоупотребление родителями алкоголем или наркотиками, чрезмерное количество постельного белья, а также слишком высокая комнатная температура. Благодаря всем этим знаниям, а также образовательной программе для родителей показатели падали.

Показатели также падали благодаря изменению восприятия СВДС и, как следствие, пересмотру основных принципов его диагностики. Теперь его даже называли диагностическим мусоросборником, и руководящие указания для судмедэкспертов ужесточились. Идея была в том, чтобы перед тем, как диагностировать СВДС, тщательно изучить предысторию – как историю болезни ребенка, так и историю событий его опекуна, – а затем место, где ребенок умер, и только потом какие-либо отклонения у погибшего ребенка. Для СВДС не существует каких-либо характерных отклонений. Задача в том, чтобы подтвердить отсутствие всех остальных возможных причин смерти.

И почему же руководящие нормы ужесточились, а люди начали называть СВДС диагностическим мусоросборником? Просто потому, что многие судмедэксперты не придерживались составленных для них критериев и попросту выставляли этот диагноз для любого случая смерти, который они не могли объяснить, – причем зачастую эти случаи смерти были недостаточно тщательно изучены как полицией, так и самим судмедэкспертом. СВДС стал настолько универсальным диагнозом, что теперь появились неприятные подозрения. Могли ли некоторые из случаев СВДС быть на самом деле связаны с недобросовестными действиями родителей, а не судьбы?

ПОЧЕМУ ЖЕ РУКОВОДЯЩИЕ НОРМЫ УЖЕСТОЧИЛИСЬ, А ЛЮДИ НАЧАЛИ НАЗЫВАТЬ СВДС ДИАГНОСТИЧЕСКИМ МУСОРОСБОРНИКОМ?

Эти неприятные подозрения были положены в основу работы пионера в области защиты детей, профессора Дэвида Саутолла и его коллег. В свете предоставленных ими доказательств сложно было отрицать факты. Профессор участвовал в исследованиях, которые не просто выявили синдром Мюнхгаузена от третьего лица – родители с этим психическим расстройством специально вызывают болезни у своих детей, чтобы заполучить внимание и поддержку, – но и предъявили неоспоримые доказательства с помощью скрытого видеонаблюдения, что некоторые родители определенно пытаются причинить вред или даже убить своих детей по неясным причинам.

В рамках самого известного расследования 39 детей, переживших череду повторяющихся угрожающих жизни происшествий, как правило, вне больницы, однако порой и в больничной палате, были помещены в специальное отделение, где за ними втайне велось скрытое видеонаблюдение. Видеосъемка показала случаи не просто эмоциональных издевательств, но также отравлений и удушений. В этой небольшой группе было зафиксировано более 30 попыток удушения.

Благодаря этой скрытой съемке вмешательство профессионалов спасло и защитило детей. Вместе с тем у этих детей были братья и сестры – в общей сложности 41 ребенок, – из которых 12 погибли внезапно и без видимой причины. Когда родителей вывели на чистую воду, четверо из них признались в убийстве восьмерых из этих детей. Когда дела о смертях этих детей были пересмотрены, оказалось, что в 11 случаях из 12 судмедэксперт, проводивший вскрытие, в качестве причины смерти указал СВДС. В 12-м случае в качестве причины смерти был указан гастроэнтерит, однако дальнейшее расследование показало, что ребенок был на самом деле отравлен. Позже стало известно, что еще 15 братьев и сестер этих детей страдали от постоянных издевательств со стороны родителей.

Естественно, эта обнародованная информация повергла людей в шок, и многие отказывались в это верить. Мне кажется, благодаря работе Дэвида Саутолла мы начали выходить из эпохи наивности. Многие люди, однако, предпочитали подобную наивность. Было сложно смириться с тем, что существуют дети, нуждающиеся в защите от взрослых, которые должны их защищать.

Подозрения стали практически рядовой реакцией на случаи необъяснимой смерти младенцев, и, должно быть, казались крайне несправедливыми тем, кто не был ни в чем виновен. Настолько несправедливыми, что Дэвид Саутолл столкнулся с едкой и злобной критикой. Больше всего критиковали аморальность проведения скрытой видеосъемки родителей. Боюсь, однако, что без нее ему бы никто в жизни не поверил, настолько невероятными полученные им результаты казались в то время.

Родители (равно как и многие полицейские, и даже соцработники), раньше воспринимавшие любое беспокойство со стороны по поводу детей как вторжение в свою частную жизнь, теперь были вынуждены принять изменения. Взрослые люди, столкнувшиеся со всевозможными видами насилия со стороны родителей, теперь стали публично рассказывать о своем детстве, и на семейные секреты начал проливаться свет – во времена, когда частная жизнь людей ставилась на первое место, такое было попросту немыслимо. Этот свет исходил от специалистов по работе с детьми – патронажных сестер, врачей, персонала детских садов и яслей, – которых теперь призывали сообщать о любых своих подозрениях в насилии над детьми.

В то время как защита детей стала предметом национальных споров, обсуждение синдрома внезапной детской смерти, оставив позади все теоретические аспекты, сосредоточилось на деталях одного конкретного дела. Я говорю о суде над Салли Кларк.

Когда-то СВДС безжалостно косил детей по всему специальному спектру, однако, когда средний класс узнал про факторы риска и стал всячески их минимизировать, СВДС стал все чаще затрагивать главным образом бедные слои населения. Так было до 1996 года, когда Салли Кларк – обеспеченный солиситор из среднего класса, дочка полицейского, чье образование и воспитание были ничем не хуже многих уважаемых, работающих в профессиональной сфере матерей, – потеряла своего первого ребенка из-за СВДС. А потом, в 1997-м, еще одного.

Первому ребенку, мальчику, было 11 недель. Муж Салли Кларк, Стивен, также адвокат, был на корпоративной вечеринке, когда его жена обнаружила ребенка без сознания. Она вызвала «скорую», однако по какой-то причине не смогла открыть дверь, когда та приехала. У обнаруженного работниками «скорой» младенца не было пульса, и он был синюшный – то есть его губы и пальцы посинели – уже какое-то время. Официально же смерть констатировали лишь после часа безуспешных попыток реанимировать младенца.

Судмедэксперт, который проводил вскрытие, был обеспокоен особенными травмами: рассечением и ушибом в верхней части рта младенца, с внутренней стороны губ, а также отсутствием каких-либо явных причин смерти. Он сфотографировал эти травмы, однако фотоаппарат, к сожалению, плохо работал, так что получившиеся снимки были настолько плохого качества, что никак не помогли в последовавшем переполохе. Это была невероятная неудача: за всю свою карьеру мне довелось столкнуться со столь судьбоносным отказом фотоаппарата лишь однажды.

Когда судмедэксперт обсуждал свои беспокойства с полицией и помощником коронера, ему пришлось согласиться, что рассечение с внутренней стороны губы ребенка могло быть вызвано реанимационными мероприятиями. Это была маловероятная причина для подобной травмы – повреждение этой части рта является характерным признаком насилия над ребенком, – однако оно определенно могло быть получено ребенком в течение часа отчаянных попыток его реанимировать.

Полиция и помощник коронера сошлись на том, что причиной действительно были реанимационные мероприятия, и дальнейшего расследования проведено не было. Они имели дело с обеспеченной семьей профессионалов, а не с преступниками или неблагополучными семьями, с которыми привыкли сталкиваться по работе.

Ребенку сделали рентгеновский снимок, и никаких переломов обнаружено не было. Судмедэксперт взял образцы тканей, которые также ничего не выявили. За исключением возможного – но крайне маловероятного – незначительного превышения нормы воспалительных клеток в образце, взятом из легких.

Он мог оправдать родителей, назвав в качестве причины смерти СВДС. Либо же в свете обнаруженных у младенца травм он мог заявить о возможности неестественной смерти, указав «не установлена». Времена быстро менялись, однако в 1996 году он мог работать на коронера весьма консервативных взглядов: в те годы любой адвокат или врач за несколько лет могли переквалифицироваться в коронера. Я не знаю коронера, занимавшегося тем делом, однако многие из них, в особенности те, у кого не было медицинского образования, всячески боролись с идеей СВДС, потому что эта причина смерти не основывалась на каких-либо поддающихся определению признаках. Кроме того, некоторым коронерам не нравилась и формулировка «не установлена», особенно когда дело касалось маленьких детей. Им хотелось сказать теплые, утешающие слова убитым горем родителям, а не: «Мы не знаем, почему ваш ребенок умер». Подобные ограничения могли поставить судмедэксперта в весьма затруднительное положение.

По какой бы то ни было причине этот судмедэксперт ухватился за микропрепараты с образцами легких, которые указывали на наличие воспаления, и решил, что младенец умер по естественным причинам: он указал в качестве причины смерти инфекцию нижних дыхательных путей. Смерть ребенка была признана естественной.

На следующий год, однако, у Кларков умер второй малыш. Он родился на пару недель раньше срока, однако к этому времени ему было уже два месяца и он был в полном порядке. Салли Кларк кормила его грудью, подкармливая молоком из бутылочек. Однажды вечером ее муж пошел подготовить бутылочку для ночного кормления, оставив мать ребенка смотреть телевизор, в то время как сам младенец лежал в своем кресле-качалке. Обнаружив, что тело ее сына обмякло, она позвала мужа и вызвала «скорую». Приехавшие медики обнаружили, что ребенок мертв.

К делу привлекли все того же судмедэксперта, который на этот раз обнаружил травмы, указывавшие на то, что ребенка трясли, возможно многократно, на протяжении нескольких дней. Он также обнаружил кровоизлияние в глазах и спинном мозге, равно как и некоторые аномалии в ребрах, говорившие о возможном переломе или травме в прошлом.

Салли Кларк вместе с мужем арестовали по подозрению в убийстве своего второго ребенка, и, пока их опрашивали о его смерти, судмедэксперт совершенно обоснованно пересмотрел свой отчет о смерти их первого ребенка. Он следовал рекомендациям Министерства внутренних дел, которые гласили, что «если любые предыдущие заключения теряют свою силу, то необходимо быстро и ясно заявить о пересмотре своего мнения, независимо от возможного последующего позора».

К ДЕЛУ ПРИВЛЕКЛИ ВСЕ ТОГО ЖЕ СУДМЕДЭКСПЕРТА, КОТОРЫЙ НА ЭТОТ РАЗ ОБНАРУЖИЛ ТРАВМЫ, УКАЗЫВАВШИЕ НА ТО, ЧТО РЕБЕНКА ТРЯСЛИ, ВОЗМОЖНО МНОГОКРАТНО, НА ПРОТЯЖЕНИИ НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ.

Судмедэксперт изменил свое мнение, вследствие чего действительно надолго был опозорен.

Снова изучив микропрепараты, которые, возможно, но маловероятно указывали на воспаление легких у первого ребенка, он решил, что изначально совершенно неправильно указал причину смерти. Он решил, что никакого воспаления не было. Он обнаружил в альвеолах ребенка кровь, однако даже не упомянул об этом ранее. Позже он заявил, что предположил, будто это было связано с естественными изменениями, происходящими с организмом после смерти. Тем не менее теперь он решил, что наличие крови могло также указывать и на то, что ребенок был задушен.

Как впоследствии указали многие специалисты, теперь он мог оставить вопрос открытым, изменив указанную причину смерти с «Инфекция нижних дыхательных путей» на «Не установлена».

Один свидетель-эксперт в ходе последовавших судебных разбирательств объяснил, почему бы он сам так поступил:

«Не установлена… означает, что смерть ребенка могла быть естественной, но необъяснимой – так называемая „смерть в колыбели”. Либо же, что ребенок умер неестественной смертью, однако невозможно установить, как именно, либо же, что ребенок умер от естественной болезни, диагностировать и распознать которую мне не хватило компетенции…»

Но судмедэксперт не стал указывать «Не установлена». Он больше не думал, что первый ребенок умер по естественным причинам. Он кардинально поменял свое мнение, написав: «Существуют свидетельства того, что ребенок умер от удушения».

Через шесть месяцев после ареста за убийство своего второго сына Салли Кларк также арестовали и за убийство своего первенца. В суде присяжные выслушали ставшие знаменитыми показания педиатра, профессора сэра Роя Медоу, популяризовавшего, а то и вовсе придумавшего изречение: «Одна внезапная детская смерть в семье – это трагедия, две вызывают подозрения, а три – это убийство, если не доказано обратное».

ОДНА ВНЕЗАПНАЯ ДЕТСКАЯ СМЕРТЬ В СЕМЬЕ – ЭТО ТРАГЕДИЯ, ДВЕ ВЫЗЫВАЮТ ПОДОЗРЕНИЯ, А ТРИ – ЭТО УБИЙСТВО, ЕСЛИ НЕ ДОКАЗАНО ОБРАТНОЕ.

К несчастью, на суде Салли Кларк была высказана запомнившаяся всем статистика, которая навсегда осталась связана с именем профессора Медоу: «Вероятность смерти двоих детей по естественным причинам в этих обстоятельствах крайне мала. Один к 73 млн…»

Фраза «Один к 73 млн» тут же попала в заголовки газет и, возможно, решила судьбу обвиняемых. Далее он сказал: «…вероятность меньше, чем выиграть, поставив на аутсайдера с большим коэффициентом в ежегодных скачках Grand National… скажем, вероятность 80 к 1, вы поставили, и в этом году лошадь пришла первой, в следующем году поставили на такую же лошадь с коэффициентом 80 к 1, и она снова победила… знаете, чтобы приблизиться к этой вероятности в 73 млн, нужно, чтобы четыре года подряд выигрывала лошадь с коэффициентом 80 к 1».

Присяжные признали Салли Кларк виновной большинством голосов (десять против двух), и она была приговорена к пожизненному тюремному заключению.

Прямого отношения к этому делу я не имел, однако оно отразилось на нас всех. Ее осуждение, а также работа Дэвида Саутолла указывали на то, что убийства младенцев происходили гораздо чаще, чем мы все предполагали, и родителей, убивавших своих детей, было больше, чем мы могли представить. Даже благополучных родителей из среднего класса, занимающихся профессиональной деятельностью. Нас, судмедэкспертов, призвали провести медицинский и научный анализ в контексте текущих общественных взглядов, и я должен с сожалением констатировать, что непредвзятая научная правда редко способна пробиться через существующие социальные установки.

УБИЙСТВА МЛАДЕНЦЕВ ПРОИСХОДИЛИ ГОРАЗДО ЧАЩЕ, ЧЕМ МЫ ВСЕ ПРЕДПОЛАГАЛИ, И РОДИТЕЛЕЙ, УБИВАВШИХ СВОИХ ДЕТЕЙ, БЫЛО БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫ МОГЛИ ПРЕДСТАВИТЬ.

Лично я никогда не забуду, как ночь за ночью носил по дому бесконечно воющего младенца с непереносимостью лактозы, размышляя, насколько это возможно под пронзительные вопли, что готов практически на все, чтобы немного поспать. Я знал, что даже средние классы, на которые не давит бедность или социальная изоляция, не меньше других родителей подвержены полному отчаянию.

Вскоре после суда над Салли Кларк одно мое дело стало наглядным отражением ныне ставших крайне масштабными споров о защите детей. Когда я увидел этого шестимесячного ребенка в морге, казалось, он был совершенно здоров и не страдал от плохого ухода, однако я сразу же обратил внимание на характерную триаду симптомов. У него было субдуральное кровоизлияние – то есть кровотечение под твердой оболочкой головного мозга. Сам мозг был отекшим. В сетчатке глаз также была кровь. Эти три симптома, особенно в отсутствие внешних признаков травмы, теперь считались классической триадой симптомов так называемого синдрома детского сотрясения.

В 1940-х годах врач-рентгенолог Джон Коффи сообщил о многочисленных переломах детей различных возрастов и изначально решил, что имеет дело с какой-то новой болезнью. Дальнейшее изучение проблемы показало, что переломы были связаны с многочисленными травмами, и в 1960-х годах впервые был использован термин «синдром избитого ребенка». Затем в 1970-х нейрохирург Норман Гаткелч ввел неврологическую разновидность этого синдрома, назвав ее синдромом детского сотрясения. Таким образом, эти синдромы, а также осознанно нанесенная травма в качестве их причины были широко известны в медицинских кругах. Достоянием широкой общественности, однако, они стали лишь в 1997 году после знаменитого дела о супружеской паре врачей в Массачусетсе, оставивших своего ребенка под присмотром 19-летней англичанки, жившей у них по программе обмена.

Когда ребенку внезапно стало плохо и его отвезли в больницу, у него обнаружили эту классическую триаду симптомов, и в ходе транслируемого по телевидению судебного разбирательства, на котором помешалась вся Америка, молодую Луизу Вудворд признали виновной в умышленном убийстве. Многие американцы были разгневаны, когда впоследствии эти обвинения были изменены судьей на убийство по неосторожности, так как ему показалось, что нет доказательств, однозначно указывающих на умышленное убийство. А все потому, что медицинские эксперты расходились во мнении насчет синдрома детского сотрясения.

На этом история не закончилась, так как к этому времени сам синдром детского сотрясения стал историей. Большинство людей никогда и не слышали про него до суда над Луизой Вудворд, как вдруг он попал в заголовки всех газет, и каждый судмедэксперт был в курсе теперь уже знаменитой триады симптомов.

На самом деле синдром детского сотрясения в качестве причины смерти вызвал тогда и продолжает вызывать до сих пор много возражений, являясь предметом споров ученых и медиков. Синдром детского сотрясения, ныне также называемый насильственной травмой головы или неслучайной травмой головы, породил свои собственные озлобленные группы протестующих и отрицающих его существование. Поиски вызывающих его естественных причин продолжаются по сей день.

Спустя продолжительное время после приговора Салли Кларк, в 2009 году Королевская коллегия судмедэкспертов собрала вместе различные стороны этого спора, и этой разношерстной группе удалось опубликовать заявление по поводу травматического повреждения головы, как они его называли (еще одно название по сути того же самого синдрома), напомнив судмедэкспертам, что даже в случае присутствия всех трех элементов триады у каждого из симптомов могут быть и свои, не связанные с травмой причины. В заявлении однозначно утверждалось, что одного только наличия триады симптомов недостаточно, чтобы утверждать, что родители однозначно причинили ребенку травму: для этого необходимы дополнительные доказательства. Также необходимо с особой осторожностью подходить к интерпретации травм, когда ребенку менее трех месяцев, так как они могли быть получены им во время родов.

СИНДРОМ ДЕТСКОГО СОТРЯСЕНИЯ ПОРОДИЛ СВОИ СОБСТВЕННЫЕ ОЗЛОБЛЕННЫЕ ГРУППЫ ПРОТЕСТУЮЩИХ И ОТРИЦАЮЩИХ ЕГО СУЩЕСТВОВАНИЕ.

Казалось, консенсус достигнут. На деле же споры стали еще более горячими. Через 40 лет после того, как он впервые описал особенности этой характерной травмы головы, Норман Гаткелч в 2012 году пересмотрел историю этого синдрома и высказал беспокойство: «Как бы ни было шокировано общество нападением на самых маленьких его членов, как бы оно ни требовало возмездия, в некоторых случаях медицина и закон явно заходили слишком далеко, наказывая за предполагаемое насилие над ребенком, когда единственным доказательством было наличие триады симптомов, а то и вовсе лишь одного-двух из них».

В конце 1990-х судмедэксперты активно использовали синдром детского сотрясения в качестве причины смерти, и у осмотренного мной шестимесячного младенца наблюдались все характерные симптомы. По словам матери, однако, он выпрыгнул из автомобильного кресла, поставленного на столешницу, прежде никак не демонстрируя, что он на это способен. Как результат, он выпал из кресла и упал где-то с метровой высоты на твердый кухонный пол. Даже несколько лет назад мне было бы сложно ей поверить. Теперь же, после дела Вудворд, у меня были весьма серьезные подозрения.

Мать ребенка была представительницей бедной и истерзанной войной нации, и муж привез ее жить в Лондон вместе со своей матерью и другими родными. Она не говорила по-английски. Они жили в крайне стесненных условиях. У нее по-прежнему были отношения со своим мужем, однако из-за того, что в их семейной квартире было тесно, она недавно начала жить отдельно в квартире, судя по всему, предоставленной муниципалитетом. Квартира была просторной и чистой, однако помимо кровати и телевизора у нее не было никакой мебели, и, видимо, сидела она на полу.

Все свои дни она проводила в квартире одна. Помимо родных, с которыми она почти не виделась, она знала в Лондоне только одного человека, который жил очень далеко от нее. Я вспомнил, до какого отчаяния меня доводил когда-то бесконечно воющий Крис, и посочувствовал этой женщине, живущей в полной изоляции, далеко от своего дома вместе с маленьким ребенком.

Разумеется, у нее не было машины, однако она переносила своего ребенка по квартире в автомобильном кресле. Когда она готовила еду, то брала его с собой на кухню и усаживала в кресле на стол. Он не был привязан. Однажды вечером, занятая готовкой, она услышала глухой удар («отвратительный стук», как она частенько повторяла в суде), повернулась и обнаружила ребенка, лежащим лицом вниз на полу. Он сразу же заплакал, однако его глаза не двигались, а дыхание стало сбивчивым: стало очевидно, что с ним что-то случилось.

Она позвонила в службу спасения, однако не смогла объясниться. Она попыталась позвонить мужу, который знал английский, однако линия была занята службой спасения. Она выбежала на улицу, чтобы попросить вызвать «скорую» прохожих, однако к тому времени полиция уже отреагировала на ее взволнованный, пускай и совершенно неразборчивый звонок.

Они обнаружили ребенка, у которого из носа и рта шла кровь, его немного трясло и он терял сознание. Полиция не пустила мать в «скорую» вместе с ребенком, и его отвезли в больницу – состояние малыша все ухудшалось. Компьютерная томография выявила тяжелые внутренние травмы, однако поначалу казалось, что он может выжить. Тем не менее его сердечно-сосудистая система отказала, и, несмотря на все попытки его реанимировать, он умер через 12 часов после того, как его мать вызвала «скорую».

Насколько нам известно, по естественным причинам каждый из трех отдельных симптомов, которые в совокупности указывают на синдром детского сотрясения (такие, как нарушение свертываемости крови), случаются крайне редко. Хотя об этих редких естественных причинах и нельзя забывать, мне казалось, что кровотечение, отек мозга и кровоизлияние сетчатки указывали на то, что ребенок перенес тяжелую травму. Порой такая травма может быть получена в результате несчастного случая, например автомобильной аварии. Иногда же, особенно при отсутствии каких бы то ни было внешних признаков, это вовсе не случайность.

В данном случае мои подозрения, что ребенка трясли, подкреплялись также и тем, что, несмотря на внутреннее кровотечение, у младенца не было перелома черепа, никаких ушибов на голове, да и вообще никаких внешних травм, указывающих на то, что он плюхнулся со стола на твердый пол. У него была классическая триада симптомов, хотя травма позвоночника в области шеи – еще один из характерных симптомов – не наблюдалась.

Его мать судили по обвинению в непредумышленном убийстве. Судмедэксперт защиты посчитал, что полученные ребенком травмы говорили о том, что он либо перенес травму, связанную с тем, что его трясли, либо удар по голове. Он согласился, что у шестимесячного ребенка наиболее вероятной причиной подобных повреждений было сотрясение, а также добавил, что иногда невозможно установить, является ли основополагающим фактором сотрясение или удар, так как дети, которых трясут, затем иногда с силой падают на пол. Тем не менее в общем он заключил, что ребенок в итоге умер от отека мозга, и обнаруженные травмы подтверждали рассказанную его матерью историю.

Выступив в качестве свидетеля обвинения, я сообщил адвокату свое мнение по этому поводу, указав на отсутствие ушибов или каких-либо других внешних свидетельств якобы случившегося падения. Когда об этом сообщили судмедэксперту защиты, он привел в качестве примера знаменитое дело о двухлетнем ребенке, который упал с полуметрового стула в «Макдоналдсе» и умер из-за отека мозга без каких-либо внешних симптомов.

Присяжные признали мать невиновной в непредумышленном убийстве. Она осталась на свободе.

Год спустя у нее родился второй сын. Местные власти знали, что ее помиловали, однако считали, что у них достаточно оснований полагать, что новый ребенок может быть подвержен в ее руках опасности. Они запустили судебное разбирательство по делу об опеке, чтобы забрать у нее ребенка.

В Королевском уголовном суде присяжных мать, обвиняемая в непредумышленном убийстве ребенка, будет приговорена лишь в случае, если ее вина будет доказана вне всяких сомнений. Семейный суд, рассматривавший запрос местных властей на лишение ее родительских прав, должен был снова пересмотреть дело – но при этом опираясь на совершенно иной уровень доказательств. В семейном суде при вынесении решения применяются более низкие стандарты доказывания – соотношение вероятностей: для этого суда достаточно, чтобы вероятность вины составляла 50,1 % – нет необходимости, чтобы вина была доказана вне всяких сомнений. Таким образом, различные суды могут принимать различные решения на основании требуемых в них уровней доказательств, и зачастую бывает так, что у Королевского суда оказывается недостаточно доказательств, чтобы осудить за убийство ребенка, однако семейный суд решает, что доказательств достаточно, чтобы забрать из семьи брата или сестру погибшего. Таким образом, тот гибкий продукт, который я когда-то считал незыблемым, становится вопросом не фактов, а определений.

Никого нельзя отправить за решетку на основании того, что они виновны «по соотношению вероятностей». Даже если семейный суд решит, что человек «скорее всего» убил своего ребенка, этот человек останется на свободе. А так как их судебные разбирательства закрыты для прессы и общественности, то никто об этом даже не узнает. Хотя они и могут быть в курсе, что суд постановил изъять из семьи выживших или рожденных впоследствии детей либо что для них были выбраны какие-то другие способы защиты. Единственная задача семейного суда – не отправлять родителей в тюрьму, а защищать детей, что и случилось в деле женщины, сказавшей, что ее ребенок выпал из детского автокресла.

В СЕМЕЙНОМ СУДЕ ПРИ ВЫНЕСЕНИИ РЕШЕНИЯ ПРИМЕНЯЮТСЯ БОЛЕЕ НИЗКИЕ СТАНДАРТЫ ДОКАЗЫВАНИЯ – ДЛЯ НЕГО ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ ВЕРОЯТНОСТЬ ВИНЫ СОСТАВЛЯЛА 50,1 %.

Для судмедэкспертов эта пропасть, разделяющая два суда и два стандарта вины, может стать сущим кошмаром. На основании наших показаний о смерти первого ребенка невиновным, убитым горем родителям может быть отказано в праве воспитывать других детей. Либо же, наоборот, предоставленная нами информация может подвергнуть второго ребенка риску быть убитым жестокими родителями.

Повсеместная склонность к снисходительности по отношению к матерям, которой подвержены все, даже я сам в начале своей карьеры, является проявлением глубокого человеческого сострадания, испытываемого большинством людей по отношению к подверженным стрессу родителям. Мне достаточно вспомнить про Криса в детстве, чтобы испытать это сострадание прямо сейчас. Если бы ко мне в дверь стучалась нищета, долги забирались в окна, а хаос наполнял каждую молекулу воздуха в доме, смог бы я сдержать свое раздражение? Не будь у меня возможности сбежать у себя дома в тихое место, смог бы я не допустить, чтобы усталость и напряжение не переросли в ярость?

Сострадание определенно имеет право на существование, однако, когда дело касается насилия над детьми, мы должны применить свое сострадание и к тем, кто, возможно, еще не был рожден. Когда общество, когда судмедэксперты наконец осознали, насколько часто случаются детоубийства, каждая детская смерть стала иметь двойное значение. Правосудие для погибших, само собой. Вместе с тем безопасность остальных детей в семье получила наивысший приоритет. Нашей склонности к снисходительному отношению больше не было места.

Иногда, спустя год-другой после похорон ребенка, мы возвращаемся к материалам дела, так как в семье был рожден другой ребенок и встает вопрос о его защите. К этому времени может появиться более полная картина жизни и смерти ребенка. Могли всплыть факты жестокого, пренебрежительного отношения со стороны родителей, а то и вовсе полное отсутствие заботы о ребенке, либо же были обнародованы какие-то новые истории. Все дело предстает в новом свете. Так что мы открываем материалы по нему и пересматриваем их. Из всех дел, которые я пересматриваю, дела младенцев – это поле моральных и эмоциональных мин, и я изучаю их снова и снова чаще всего. Перебравшись в больницу Сент-Джордж, я бы с удовольствием предпочел и вовсе их избегать, однако на дворе были 1990-е, и стало очевидно, что вопрос о причине младенческих смертей был в самом сердце судебной медицины и заниматься им было обязанностью каждого, включая меня.

ИНОГДА, СПУСТЯ ГОД-ДРУГОЙ ПОСЛЕ ПОХОРОН РЕБЕНКА, МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ К МАТЕРИАЛАМ ДЕЛА, ТАК КАК В СЕМЬЕ БЫЛ РОЖДЕН ДРУГОЙ РЕБЕНОК, И ВСТАЕТ ВОПРОС О ЕГО ЗАЩИТЕ.