Глава десятая В обороне на реке Ингулец Ноябрь 1943-го — начало марта 1944 года

Глава десятая

В обороне на реке Ингулец

Ноябрь 1943-го — начало марта 1944 года

Туман

Продолжая преследование противника после Курской битвы, наша дивизия больше месяца продвигалась с боями в южном направлении. Мы освободили город Красноград и вошли в Днепропетровскую область. Однако в непрерывных боях дивизия так истощилась, что от трех стрелковых полков остался один неполный батальон, а в орудийных расчетах — по одному-два солдата. С конца сентября по 26 октября в городе Мерефа под Харьковом мы получали пополнение. Подучили его самому необходимому и, опять пешью, отправились через Красноград, Полтаву, Днепр догонять фронт, который продолжал наступление.

3 ноября 1943 года по понтонному мосту мы переправились через Днепр и только на реке Ингулец в районе Петрова, это в Кировоградской области, догнали фронт. Наша пополненная после Курской битвы 52-я стрелковая дивизия в ходе наступления должна была сменить вконец обескровленную в наступательных боях 80-ю дивизию, ее остатки уже не продвигались вперед, а с трудом отбивали контратаки фашистов.

Утром 13 ноября густой белый туман молоком заливал все вокруг, в двух шагах ничего не было видно. Ориентируясь по компасу, мы с моим подчиненным, командиром взвода управления Завьяловым бежали по осеннему полю на передовую к высоте 203,0. За нами резво поспешал связист Штанский, весело стрекотала за его спиной катушка, и на влажную землю черной змейкой ложился телефонный кабель — связь с батареей, которая осталась сзади, у деревни. Я тогда командовал гаубичной батареей, всю ночь мы спешно ехали, позавтракать не успели, продрогли до костей в своих истлевших за лето гимнастерочках и теперь, несмотря на быструю ходьбу, никак не могли согреться, давно бы пора телогрейки надевать, а нам их все не дают, «не подвезли».

— Осторожно, товарищ капитан, здесь же рядом немцы, — постоянно сдерживал мой бег взводный.

— Тебе все немцы мерещатся! — зло огрызнулся я и ускорил шаг: надо спешить, пока еще держат оборону те, кого мы сменяем.

Командир взвода управления лейтенант Завьялов еще два часа назад должен был установить с ними связь и организовать там наш наблюдательный пункт, а в случае надобности и поддержать их огнем батареи. Но он, как всегда, струсил. Испугался тумана и немцев, вернулся ни с чем. И вот теперь, виляя хвостом, бежит следом за мной, оправдывается. Терпеть не могу трусов! Он бы и теперь побоялся идти, но вынужден, раз с ним рядом командир батареи.

Встревоженный и обозленный, я стиснул зубы и молча бежал по бывшему кукурузному полю. Что теперь без толку ругать его! Пока не отрешится от мысли любой ценой выжить — будет трусить. Мне ведь тоже страшновато бежать в неизвестность, но я и виду не подаю, раз надо. А этот — подвел всех на свете! И нас, и тех, кого сменяем! Это же его прямая обязанность: установить связь с пехотой, разведать немцев, оборудовать НП. Четыре месяца я был в его шкуре — да где, подо Ржевом! И чтобы не выполнить боевое задание — никогда! Умри, а сделай! А как иначе? А ведь он не мальчик, ему тоже двадцать два, он мой ровесник. И взгляд-то у него какой-то испуганный: вожмет голову в плечи и смотрит, как сурок. Так и норовит, куда бы спрятаться или в хвост пристроиться.

— Товарищ командир, остановитесь, мы же на немцев нарвемся, — опять жалобно скулит Завьялов.

— Сначала будут наши, а уж потом немцы, — невольно отвечаю, хотя и разговаривать-то с ним не хочется. Трус несчастный. Уже разведчики смеются над ним, а он никак не перевоспитается.

Обжигая ладонь скользящим в ней кабелем, нас догонял разведчик Мясников. Доложил, что батарея к стрельбе готова, а батальон, который мы поддерживаем огнем батареи, прибыл в Николаевку, скоро будет здесь.

Молодец Мясников. Он, правда, постарше нас лет на восемь, семья у него, дети, а никогда не боится. Иной раз пожалеешь его, не возьмешь на опасное дело, все же отец семейства, так он под любым предлогом все равно увяжется вместе со всеми.

А все же: где передний край? По времени уже должен быть. Ага, подъемчик начался, это скат высоты. А за нею должны быть наши. Так рассуждая про себя,

я неожиданно наткнулся на мягкий бугорок свежевырытой земли. Приостановился и в шаге впереди увидел глубокий окоп. Подумал, вот обрадуются ребята — смена пришла. На бруствере стоял ручной пулемет. Заглянул в окоп. На дне лежали двое убитых красноармейцев. И больше ни души вокруг. К нашему удивлению, траншея была безлюдна. Значит, это и есть те пехотинцы, которых должен сменить наш батальон. Сменять было некого. Мертвые защитники произвели на нас тягостное впечатление. Шли к живым, а получается, и спросить не у кого. Но немцы еще не знают об этом, а то бы заняли эту позицию. Видно, случилось все совсем недавно, и отступавшие немцы, они и теперь были где-то поблизости, скрытые туманом, не знали, что обороняются от никого, а потому и не предприняли никаких действий по занятию когда-то своей, а теперь нашей траншеи. Ребята тоже склонились над окопом, а Завьялов, опасаясь обстрела, тут же с шумом прыгнул вниз, прямо на убитых. Только подумал, что это из-за его трусости мы не успели к этим пулеметчикам, пока они еще живы были, как спереди грянула резкая, с близкого расстояния пулеметная очередь. Это Завьялов своим прыжком обнаружил нас. Немцы оказались так близко, видно, во второй своей траншее, что сквозь туман услышали движение в окопе. В отличие от нашего пулемета «максима» с его характерным «та-та-та», немецкий, более скорострельный, выдает очередь кратко: «фру». Адский шум свинца ошеломил, пули с шумом пронеслись мимо наших голов, страшный треск выстрелов больно ударил по барабанным перепонкам, упругая струя пороховых газов, казалось, обожгла наши лица. К счастью, никого не зацепило, однако неожиданный обстрел напугал нас, и мы тут же бросились в окопчик.

От быстрой ходьбы, а больше от неожиданной стрельбы, сердце мое чуть не выскакивало наружу.

Придя в себя, я вжался в пулемет и длинными очередями стал поливать окутанное туманом пространство. Но фашисты больше не подавали никаких признаков жизни, хотя находились где-то совсем рядом.

— Смотри, товарищ старший лейтенант, они уже зимнее обмундирование получили, — не то с удивлением, не то с завистью проговорил Мясников, ощупывая новенькие ватные фуфайки на убитых.

И хоть все мы жестоко страдали от холода в своих полуистлевших гимнастерках, зависть к убитым показалась кощунственной — никто ему не ответил.

Мы отползли метров на двести в тыл, выбрали место для наблюдательного пункта и стали быстро его оборудовать. Вскоре прибыл и батальон, который мы должны поддерживать огнем своей батареи, и почему-то сзади нас стал рыть свои окопы.

— Опустись чуть пониже по скату, — попросил я молодого комбата, которого ранее не знал.

Он было заерепенился, но когда я сказал: «Что ж, в спину мне будете стрелять?!» — усовестился-таки и продвинулся немного вперед, за мой ровик.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился ко мне Мясников, — а что, если я сползаю в тот окопчик и сниму с убитых фуфайки? Ведь холодно, а им они теперь все равно не нужны.

— Да ты что?! Рисковать из-за фуфаек! Ни в коем случае. Категорически запрещаю!

И Мясников, как ни в чем не бывало, снова начал оборудовать наблюдательный пункт. Однако ему по-прежнему не давали покоя эти фуфайки. Снова подходит:

— Товарищ старший лейтенант, вон там, слева, тоже есть окоп с убитыми, и немцев там поблизости нет. Разрешите, я туда схожу за фуфайками.

— Не разрешаю и запрещаю по этому поводу обращаться!

И Мясников снова принялся оборудовать ровик. Лопата, как смычок скрипача, виртуозно мелькала в его сильных руках — казалось, не лопата движется вверх-вниз, влево-вправо, аккуратно подтесывая неровности окопа, а стройное, гибкое тело разведчика выписывает замысловатые фигуры вокруг трости-лопаты. Мясников всегда все делал основательно и красиво.

Минут через десять в районе злополучного окопа, где нас обстрелял немецкий пулеметчик, резкая пулеметная очередь и душераздирающий человеческий крик вспороли необычную тишину переднего края. У меня так и оборвалось все внутри — уж не Мясников ли?

— Где Мясников?!

Мясникова нигде не было. Посылаю двоих ребят с плащ-палаткой в район окопа:

— Только осторожно, сами не нарвитесь на пулемет!

С нетерпением хожу вдоль линии обороны, всматриваюсь в туман, жду ребят. Наконец из тумана высовываются двое и что-то тянут за собой: не то пулемет, не то еще что. Находившийся рядом со мною пехотинец бросился к стоявшему у его ног на сошках пулемету и уже успел оттянуть затвор, но я резким ударом сапога сваливаю пулемет набок. Пехотинец со злобным недоумением взглянул на меня и снова схватился за пулемет. Он принял наших разведчиков за немцев, а меня посчитал предателем.

— Это же наши! — кричу ему.

Мясникова положили на мягкий бруствер окопа. Он был живой и в полном сознании. Пулеметная очередь попала ему в живот и вывернула наружу всю печень в районе поясницы. Из большой красной дыры в его теле торчал и сильно кровоточил кусок разорванной печени. На мгновение я задумался, не зная, то ли втолкнуть печень внутрь, потом забинтовать рану, то ли прибинтовать ее к телу. Решил, чтобы не загрязнять рану, крепко прибинтовать все как есть к телу. Мясников за время перевязки не издал ни единого стона. Его стройное длинное тело было покорно податливым, а печальные глаза спокойно и умиротворенно смотрели на меня. В них была тоска от непоправимости случившегося и молчаливая благодарность за то, что я не упрекаю его и что мы быстро пришли на помощь. В конце перевязки, виновато глядя мне в лицо, он тихо, но твердо проговорил:

— Простите меня, товарищ старший лейтенант, обманул я вас!

— Да ты себя обманул… Но не волнуйся, потерпи немного, сейчас мы отправим тебя в санбат, еще повоюешь! — успокоил я разведчика, искренно надеясь на выносливость этого сильного человека.

На самодельных носилках ребята понесли раненого в тыловую деревню, где был развернут медпункт. Минут через сорок они вернулись. По их печальным лицам я понял, что Мясникову не повезло.

— Скончался он в дороге, товарищ старший лейтенант, не донесли мы его. Попросили ребят из санроты, чтобы похоронили.

А потом началось привычное: снова наше наступление, цепкое сопротивление немцев, бой, потери. Но наша все-таки взяла, и мы заняли очередное село Графит. А когда приблизились к верховью Ингульца, то небольшой хуторок Байрак на той стороне взять не могли в течение недели. Не помогли и прибывшие на подмогу танки. Это была заранее подготовленная, хорошо укрепленная линия обороны немцев.

Так мы и весь 2-й Украинский фронт, закончив расширение Кременчугско-Днепропетровского плацдарма за Днепром, остались на всю зиму на реке Ингулец.[5] Заняли и обустроили свою оборону. По ночам рыли траншеи, землянки, оборудовали наблюдательные пункты, пулеметные ячейки, ниши для патронов и гранат, отхожие места.

В обороне — значит, не давать покоя врагу

Жизнь в обороне своеобразна: наблюдение за противником, разведка, охрана, дежурства, обстрелы и коротание времени в блиндажиках. От разрывов снарядов и мин, ружейно-пулеметного и снайперского огня изредка, не то что в наступлении, появляются убитые и раненые. Главная наша задача — знать, что делается у немцев, и не давать им покоя ни днем, ни ночью. Надо в любую секунду быть готовым выскочить из землянки в траншею и вступить в бой. Поэтому на ночь самое большее, что могли мы позволить себе, — это отпустить на пару дырок ремень и снять валенки.

День и ночь в траншее у пулеметов стоят, подпрыгивая для сугрева, дежурные. Рядом на бруствере укреплена стереотруба артиллеристов, они рассматривают оборону противника: не появилась ли какая цель. И если увидят в глубине обороны неприятеля группу солдат, машину, повозку — тут же открывают с закрытой позиции огонь. Снаряды летят через наши головы и рвутся на позициях немцев.

Траншея отрывается зигзагами, чтобы пули и осколки от снаряда не поражали насквозь все пространство и чтобы за выступом можно было спрятаться. Глубина траншеи полтора метра плюс бруствер из насыпной земли. Стоя можно видеть противника и стрелять с бруствера. Но ходить по траншее надо пригнувшись. В стенке траншеи торчит дверца — крышка от снарядного ящика, это лаз в землянку. Летом дверью служит свисающая плащ-накидка. Сверху землянка перекрыта палками, ветками, какой-нибудь жестянкой от сбитого самолета, истерзанной плащ-накидкой и присыпана землей толщиной в ладонь. Надо, чтобы верх землянки не выпирал над поверхностью, а то немцы сразу же засекут и будут минами стрелять.

Землянки обычно размером два на два и высотой метр тридцать, а в болотистой земле и полметра. У входа канавка для обуви, дальше — постель из сена или соломы, прикрытая плащ-накидкой. В головах, вместо подушек, вещмешки. Шесть-семь человек лежат, накрывшись шинелями. Или, полусогнувшись, сидят, упираясь головой в потолок. Это в тылах — в штабах и политотделах отрывают землянки в полный рост и перекрывают их тремя накатами бревен, чтобы снаряд не взял, хотя туда и снаряды-то не долетают.

Справа в стене выдолблено углубление для светильника — гильзы от малокалиберной пушки, сплющенной сверху. В нее вставляется фитиль — полоска сукна из полы шинели. В дырочку заливается бензин и засыпается соль, чтобы бензин не вспыхнул. Далее в земле гарнушка (ниша) побольше — это печка. Над нею ломом делается в грунте дыра-дымоход. Ночью, когда можно зажечь костерчик из досок от снарядных ящиков, над дырой ставится жестяная труба для тяги. Такая печка и обогревает, и можно воды из снега в котелке согреть. А слева в углу, в ногах постели, стоят два ведерных термоса: один с кашей, другой со сладким заваренным чаем. Здесь же, в левом углу, всегда лежат буханок пять хлеба и стоит бутылка водки — фронтовые, или наркомовские сто грамм для согрева. Личные вещи — котелки, полотенца, табак — в вещмешках у солдат; ложки, бритвы — за голенищами сапог. Пищу артиллеристам приносят, а пехоте привозят на санях.

Днем разведчики дежурят по очереди у стереотрубы, а связисты, тоже по очереди, сидят у телефона. На ночь у блиндажа выставляем часового. Телефонная связь с орудиями постоянная. Здесь — на НП, и на другом конце провода — на огневой позиции, постоянно с трубкой у уха, привязанной обрывком бинта, неотлучно дежурят телефонисты. Чтобы не заснуть, переговариваются между собой или с телефонистами других батарей. Но время от времени обязательно окликают друг друга:

— «Орел», как слышно?

— «Супа», слышу тебя хорошо.

Я, командир батареи, в любую секунду подаю команду:

— По местам!

Телефонист дублирует ее, и она принимается на огневой позиции, взводный там кричит на всю батарею:

— По местам!

Из всех землянок сломя голову несутся к орудиям расчеты. Огневики у орудий и мига не промедлят! Не проходит и пятнадцати секунд — снаряд разрывается у цели.

Если происходит обрыв телефонного кабеля — повозка или автомашина порвала, а то и разрыв снаряда, сразу же с обоих концов бегут, держа кабель в ладони, друг другу навстречу связисты. Выскользнул из руки кабель — ищи другой конец и соединяй их вместе. Ночью разведчики противника специально обрывают кабель и поджидают связиста, который прибежит исправить порыв. Его-то и хватают в качестве «языка». Связь для артиллериста — важнее воздуха! Без связи орудия молчат.

Такова жизнь солдата-артиллериста в обороне.

То же самое происходит и у немцев. Только у них блиндажи более комфортабельные, обшиты тесом, удобные нары, печки чугунные, да еще подушки и одеяла, взятые у населения.

Наши солдаты менее прихотливы и более выносливы. К холоду, голоду, грязи, физическим, да и нервным нагрузкам более приспособлены. У немцев в обороне — чирья на теле и вши появляются. У нас кожа толще. А если вши завелись от посещения немецких блиндажей, то старшина с санинструктором на огневой позиции ставят на костер бочку, в нее — ведро воды, пяток поленьев, на поленья загружают белье, обмундирование, целый час паром обрабатывают — и никаких тебе вшей. В тылы, в баню, мы ходили по очереди. Дырявая бочка на четырех кольях, обтянутых плащ-накидкой, — вот и вся баня. Успевай лей горячую воду в бочку, чтобы другие мылись. А твоя очередь подошла — успевай мойся, чтобы не окоченеть на морозе.

Если немцу не в блиндаже, а в ровике случается спать, он голову кладет, как и наш солдат, на рюкзак. Но рюкзак немца — не чета нашему: обшит телячьей кожей, для мягкости. Да и в рюкзаках у них побогаче, чем в наших вещмешках. У нас если и есть какой НЗ продуктов, так это сухари, редко — консервная банка с американской тушенкой, да и тот НЗ солдаты съедают заранее, а то убьет — и пропадет тогда продукт. А у немцев чего только нет в рюкзаках! Складные таганки и кусочки сухого спирта для подогрева пищи, баночки-светильники с парафином и фитильками, туалетные принадлежности, ложка с вилкой, нож, консервы, даже шпроты португальские, вино французское, галеты, искусственный мед, шоколад, сыр, копченая колбаса. Обязательно — письма и фотографии, часто — губная гармошка. В наступлении наши солдаты, когда позволяет обстановка, охотятся за немецкими рюкзаками. Догоняет мой связист отступающего немца с рюкзаком на спине, а тот со всех ног убегает. Кричит ему — не останавливается. Стреляет в спину — но так, чтобы рюкзак не повредить! Немец падает плашмя на живот. Солдат срывает со спины рюкзак и с нетерпением открывает его — чем бы поживиться?! А немец-то оказался не убит — только ранен; пока солдат разглядывал содержимое рюкзака, фашист приподнялся, направляет автомат на него… Хорошо, что напарник связиста следом бежал, успел опередить немца, выстрелил в него. А то бы жизнью поплатился наш связист за свое любопытство.

Целую зиму провели мы в тесном убежище. Блиндажики просторнее не строили — это увеличило бы площадь поражения и вероятность прямого попадания мины или снаряда. Да и теплее в тесноте. И чего только не переговорили за три с половиной месяца. Чаще разговаривали о том, чего не было рядом, по чему соскучились, — о доме, о женщинах, о довоенных праздниках, застольях. Всех родных, знакомых, даже соседей каждого обитателя блиндажа знали все остальные его жильцы. А также любили рассказывать и слушать всякие интересные приключения, события. Я много рассказывал о Ленинграде, дворцах, музеях, театрах, о прочитанных книгах. За всю зиму ни один политработник дивизиона не посетил нас. Боялись они передовой, даже в обороне, когда не так уж часто убивает. Поэтому я сам исподволь вел со своими солдатами воспитательную работу и боевую подготовку.

Вот так размеренно протекала на передовой и жизнь наблюдательного пункта командира батареи. А мои четыре гаубицы стояли в лощине двумя километрами позади НП, и невидимые противнику огневики, расположившись в блиндажах, поставив орудия в окопы, были всегда готовы к открытию огня.

За зиму нашего пребывания в обороне никаких особых событий не произошло. И все же мы потеряли одного человека. А виной тому была проклятая немецкая пушка! Об этом следующий рассказ.

Проклятая пушка

В феврале зашумели метели, замела поземка. Если бы можно было подняться в полный рост и оглянуться вокруг, то под тонким слоем поземки мы увидели бы лишь широкое заснеженное поле заснувшей на зиму земли. И только опытный взгляд солдата различал тянущиеся по обоим берегам Ингулыда скрытые под снегом ряды траншей и окопов да пушистые шапки блиндажей: на уходящем к горизонту взгорке — немецкие, а в низине — наши. Выбор места обороны — за отступающими фашистами, потому расположение их войск господствует над нашим.

Сотни солдат, наших и немецких, сидят в земле, в блиндажах под снегом. Лишь единицы продрогших на морозе дежурных стоят в окопах у стереотруб и пулеметов. Они то и дело зорко всматриваются в расположение противника. Но ни движения, ни дымка по-прежнему не видно. Все притаилось, замерло. От холода и скуки дежурные подпрыгивают на обеих ногах, хлопают в ладоши и усиленно изображают бег на месте.

Чтобы не обнаружить себя и не подвергнуться минометному обстрелу, днем пулеметы обычно молчат. Зато ночью беспрерывно трещат, выстукивая затейливую дробь в меру фантазии и музыкальных способностей их хозяев.

Молчат и орудия. Стрелять не по кому, да и лимит снарядов в обороне невелик. Только изредка в шум поземки тонким посвистом вплетается звук двух-трех летящих мин и тут же с надрывным треском обрывается взрывом. Поземка быстро заметет черные пятна следов на снегу. И снова тишина. Вреда от таких мин немного, вот только телефонный кабель они часто рвут, и связистам приходится вылезать из блиндажей, бежать по целинному снегу, искать порыв и соединять кабель.

С двумя парами разведчиков и связистов я сижу на передовой в блиндажике на наблюдательном пункте недалеко от КП комбата Абаева. И днем, и ночью двое из пятерых дежурят. Один в землянке у телефона, другой — в траншее у стереотрубы. Случись что, батарея в ту же минуту прикроет своими снарядами позиции батальона в полосе трех километров. Я хорошо изучил оборону противника, знаю расположение всех его блиндажей, пулеметов, траншей, ходов сообщения и «присматриваю» за немцами, не позволяю им высовываться из траншей, открывать огонь из пулеметов. Только попробуй ослушаться — сразу же получишь «щелчок по носу»: прилетит и разорвется наш снаряд.

Но вот неделю назад немцы поставили на возвышенности в глубине своей обороны пушку на прямую наводку. Пушка была так хорошо замаскирована, что мы никак не могли ее обнаружить. И теперь с ее помощью немцы уже целую неделю терроризируют всю полосу обороны дивизии на десять километров по фронту и на восемь в глубину. Что бы ни появилось в полосе нашей обороны, пушка с одного выстрела прямой наводкой уничтожает цель: внезапный выстрел — и молчок! Попробуй уследи за ней! Вся дивизия со всех наблюдательных пунктов выслеживает эту проклятую пушку и никак найти ее не может.

От их пушки на нашей стороне все видно вокруг как на ладони. Мы же смотрим в их сторону снизу, будто из подворотни, да еще поземка бьет в глаза, забивает окуляры оптических приборов — ничего не видно, кроме белого снега, и подняться над окопами в полный рост, чтобы как следует посмотреть, тоже нельзя: сразу же превратишься в мишень, и пулемет или та же пушка уничтожат тебя.

Целыми днями я стоял в траншее у стереотрубы и во все глаза смотрел на немецкий бугор, ожидая выстрела пушки. Обследовал в расположении противника каждую опушенную снегом кочку, но ничего подозрительного не находил. Колючая поземка била в глаза; как наждаком, обдирала щеки. Промерзший до костей, с распухшими глазами, мокрым красным лицом влезал на полчасика в блиндажик, чтобы хоть чуть-чуть согреться в нетопленой землянке, днем ведь не затопишь, — и тут же по телефону гневный голос командира дивизиона Гордиенко: «Так тебя и так! Разведали пушку?!» — и пошло-поехало. Горечь неоправданных потерь, наглость фашистов, оскорбленное самолюбие и какой-то злой охотничий азарт не давали покоя.

Вот и сегодня целый день простоял в траншее, замерз, шапка вся инеем покрылась, глаза и щеки поземка иссекла, но так и не нашел проклятую. Стало смеркаться, залез в блиндажик, развязал шапку, ребята выдолбленную в стене печурку разожгли, чайку согрели. Только принялся за кипяток, как опять Гордиенко вызывает, орет в трубку:

— Хиба тоби повылазыло! Какую-то задрипанную пушку найти не можешь! Тоже мне, бывший разведчик! Лучший командир батареи! Ты что, думаешь, так всю зиму и будет их «дура» нас под страхом держать?! Вчера трех связистов убила, сегодня две повозки разнесла! Смотри мне, ноги повыдергиваю, если не обнаружишь и не уничтожишь! — закончил очередной разнос Гордиенко.

Ночью в блиндажике, когда горит печурка, только и разговоров — о пушке: кого убила, где может прятаться, почему неуловима… Куда девались воспоминания о девушках, довоенных пирушках. Единственное, на чем сходились все, — это на том, что пушка кочует: перевозят ее по ночам, потому что выстрелы слышны что ни день с другого места.

— А сколько бы ты, Хлызов, дал, чтобы обнаружить пушку? — озабоченно, с украинским юмором спрашивает разведчика Штанский.

— Тысячу рублей не пожалел бы, — искренно, не подозревая подвоха, отвечает Хлызов, который, по его словам, никогда в руках не держал более тридцатки.

— Да я бы ничего не пожалел! — вторит ему Яшка Коренной.

— Двенадцать человек уже порешила, проклятая! — сокрушается связист Драчев.

— А связиста-то вчера убило, это же моего дружка из батальона, — грустит Штанский.

Только я хмуро молчу. За целую зиму обитания в блиндаже я еще ближе узнал каждого из своих солдат. Втайне я по-хорошему завидовал Драчеву: он хотя и мой ровесник, но уже женатый, сынишка у него растет, а меня убьет — даже потомства никакого не останется; и я постоянно оберегал этого своего связиста, насколько это возможно на передовой.

Только в очередной раз залез в блиндажик погреться, как одна за другой наверху разорвались две мины.

— Связь порвало, — встревоженно поднял на меня глаза Штанский.

— Сейчас исправим, — скороговоркой проговорил Драчев и тут же метнулся из блиндажика.

— Маскхалат надень! — кричу ему вслед.

Он отмахнулся:

— Да я быстро. — И уже был наверху.

В ту же минуту раздался глухой выстрел «той» пушки и донесся близкий разрыв снаряда. Я встревожился:

— Не по Драчеву ли? Посмотрите-ка, ребята.

Вскоре в блиндажик втащили умирающего Драчева. Пока перевязывали, он скончался. Трудно представить, что делалось в блиндажике. Его обитатели не находили себе места, смерть Драчева потрясла нас.

После очередного безрезультатного дежурства у стереотрубы вернулся под вечер в блиндаж, и тут снова меня вызвал к телефону Гордиенко, без вступления, строго приказал:

— Визьми карту! Квадрат 10–17 бачишь?

— Вижу.

— Шобы у мэнэ завтра утром был з радыстом в сим квадрати, разведал и уничтожил огнем батареи ту пушку! Понял?!

Я всмотрелся в карту, и по телу побежали мурашки: квадрат-то находится за немецким передним краем, чтобы в него пробраться, надо преодолеть минное поле, колючку, траншеи с немцами.

— По-о-онял… — медленно говорю, продолжая всматриваться в топографическую карту, — но туда же очень трудно попасть.

— А ты знаешь, шо легко? — зло и ехидно процедил Гордиенко.

— Что? — механически, думая больше о страшном приказе, глупо, по-детски наивно переспросил я.

— В бане поссять! — пояснил майор Гордиенко и бросил трубку.

— Что он сказал, товарищ старший лейтенант? — послышались вопросы.

— Приказано в тыл к немцам идти, пушку искать, — отвечаю, стряхнув набежавший испуг.

— А как же туда проберешься-то?!. — загомонили солдаты.

Я внимательно посмотрел на всех и сказал:

— Мне нужен один человек. Кто со мной?

В ответ раздалось три «Я».

— Пойдет Володя Штанский, мне радист нужен, — кратко резюмировал я. И обратился к Коренному: — Яша, приготовь нам пару маскхалатов и наволочку для рации. Да консервов с сухарями. А ты, Володя, оберни автоматы бинтом и лимонок штук пять прихвати. Тело Драчева, как ужин привезут, в деревню отправьте, пусть там похоронят.

— А вам письмо, товарищ старший лейтенант. С ужином привезут. По телефону передали, — известил Штанский.

— Ужина ждать не будем, Володя, — сказал я, а сам подумал: нечитанным письмо останется.

Через полчаса мы со Штанским уже стояли в траншее в белых маскхалатах и в полной готовности. Провожали нас разведчики и комбат Абаев. Попрощались. Уже положив ладони на бруствер траншеи, чтобы выпрыгнуть наверх, я невольно задержался. Представилось вдруг, что сейчас, как только покину вот эту самую последнюю нашу траншею, все наше, советское, родное, останется позади и не будет уж ни соседей, ни тылов. Никогда раньше я не задумывался, как тяжко, как страшно порывать последнюю ниточку, связывающую тебя с Родиной. Тут, хотя и на самом последнем краешке страны, в самой последней от центра страны траншее, где сыро и холодно, где ты под огнем неприятеля, — а все же тут ты дома.

Глубоко увязая в снегу, мы медленно продвигались через нейтральную зону к переднему краю немцев. Впереди, метрах в трехстах, потрескивали пулеметы. То тут, то там вдоль их переднего края взлетали осветительные ракеты. Пришлось продвигаться ползком, замирая на месте при вспышке каждой ракеты. Скоро должно быть минное поле, надо Штанского предупредить, я пополз медленнее. Слева впереди, совсем близко, хлопнула ракетница, я прильнул к земле, но голову не опустил, чтобы лучше осмотреться при свете ракеты. В неверном мертвенно-бледном свете взлетевшей ракеты прямо перед глазами блеснули витки колючей проволоки. Озноб пробежал по спине: я с ужасом понял, что лежим мы на минном поле.

— Осторожно, мы на минах, — шепнул Штанскому. Спираль Бруно наполовину выпирала своими колючими кольцами из снега. Хитрые переплетения витков не дадут возможности проникнуть через ее середину, хотя мы надеялись, что валенки, телогрейки и ватные брюки спасут нас от травм, позволят перебраться через колючую спираль. Но только, воспользовавшись темнотой, положили автоматы поперек колец спирали, как загремели пустые консервные банки, привязанные к колючке, и тут же пулеметная очередь резанула слева, обдав лицо снежной пылью. Мы поглубже вжались в снег. Штанский лежал сзади меня. Одна за другой в небо стали взмывать осветительные ракеты. К первому пулемету присоединились еще два. Стреляли трассирующими пулями. Три ярко-красные змейки метнулись из траншеи к моей голове. Спас глубокий снег. Но шум проносившихся над головой пуль был страшен: оказывается, пули, когда пулемет бьет тебе в лицо с расстояния в пятьдесят метров, вовсе не свистят, а зловеще шумят. Целый час, пока не произошла у них смена пулеметчиков, мы лежали недвижно под яростным пулеметным огнем. К великому счастью, ни одна пуля не зацепила нас. Выждав еще минут тридцать, пока новая смена фашистов окончательно не успокоилась, стали осторожно и очень медленно преодолевать колючку.

С исполосованными в кровь запястьями и животами, прячась в снегу, мы приблизились к передней немецкой траншее между двумя стреляющими пулеметами. Растаявший снег смочил ссадины, они стали гореть огнем. Но было не до боли. Улучив момент, перескочили через траншею и стали быстро продвигаться в тыл немцев. Мы рассчитывали подняться повыше на взгорок, чтобы разыскиваемая пушка оказалась сзади и ниже нас. С высоты взгорка, из немецкого тыла, мы сможем лучше рассмотреть оборону фашистов и разведать эту проклятую пушку, ведь она прячется где-то здесь, на этом длиннющем взгорке. Порезы от колючей проволоки на животе и руках неприятно саднили, особенно на запястьях. Но опасность предприятия, важность задания заглушали боль. Наконец, ориентируясь по взлетавшим в небо ракетам, мы решили, что достигли запланированного места.

Рассвет застал нас в глубокой снежной яме. Ночная поземка надежно замела следы, а выступавшие из ямы белые капюшоны слились с комьями снега. Сели в яме лицом друг к другу так, чтобы Штанский смотрел в тыл немцам, а я — в нашу сторону. Штанский настроил рацию. Мне же не терпелось определиться, где мы находимся, но было темно. Когда развиднелось, глянул в бинокль и поразился.

— Володя, — закричал, — ты глянь, наши позиции как на ладони! Да отсюда на десять верст все кругом обстреливать можно!

Осмотрев с интересом свой передний край, я опустил бинокль ниже и вздрогнул: приближенный шестикратно биноклем, почти рядом торчал затылок пулеметчика в немецкой траншее, а вдоль траншеи ритмично подпрыгивали закутанные в какое-то тряпье головы других фашистов.

— Замерзли черти, греются, — усмехнулся я. — А ты внимательно в их тыл смотри, — напомнил Штанскому, — мало ли что.

Тщательнейшим образом часа два я осматривал все вокруг: вся немецкая оборона в нижней части пригорка просматривалась прекрасно, но пушки нигде не было. Да чем же они замаскировали ее, где она, проклятая?! — начиная нервничать, думал я. Холод пробирал до костей, но еще больше беспокоила неудача с пушкой. Вдруг меня с силой толкнул Штанский.

— Смотрите! — испуганно показал он в немецкий тыл.

Я повернул голову и ужаснулся: перевалив через бугор, прямо на нас из немецкого тыла шла группа фашистов в белых маскхалатах. Поверх наших голов они внимательно всматривались в даль, в сторону наших позиций, ничего не замечая поблизости. Ну и угораздило же нас расположиться на самой дороге у немцев, подумал я с горечью.

— Автомат и гранаты к бою! — приказал Штанскому, направив и свой автомат в сторону фашистов.

А немцы приближались, уже доносился их оживленный лающий разговор. Все пропало, сокрушался я, конечно же, они увидят нас, придется вступить в бой, и некому будет проклятую пушку искать.

— Давайте постреляем их, товарищ старший лейтенант, пока они нас не заметили.

— Всех сразу не убьешь, а себя обнаружишь. Может, не заметят, — успокоил я радиста, а сам подумал: главное, в плен не попасть.

Внезапно фашисты остановились, еще пристальнее, из-под ладоней, стали осматривать дальние наши позиции: что-то заметив, они возбужденно обменивались мнениями. Потом пригнулись, круто повернули направо и рысью побежали в сторону. Метров через двести они остановились, попадали в снег и быстро поползли вниз по бугру к своей передовой.

— Кого они испугались, почему стали петлять и прятаться? — спросил радист.

— Уж конечно, не нас с тобой, нас они не заметили. Прячутся от наблюдателей с наших позиций. Но нам с тобою на этот раз здорово повезло — ненароком оползли нас.

Теперь фашисты неподвижно лежали в снегу и, приподняв головы, внимательно смотрели в сторону нашей обороны. Вдруг они что-то заметили, засуетились, загалдели, показывая руками на наши позиции. Я не удержался, посмотрел в бинокль в том же направлении: в далеком нашем тылу по дороге легко катила пароконная повозка. Два немца быстро приподнялись на колени, поковырялись в снегу. Внезапно распахнулись в стороны две большие белые простыни… и передо мной предстал темно-зеленый казенник 75-мм пушки! Я чуть не умер от удивления и радости! Наконец-то я видел то, ради чего мы так рисковали и рискуем, оказавшись здесь!

— По местам! — крикнул Штанскому для передачи по радио. А сам не переставал удивляться: как же я раньше-то не заметил этих простыней?!

— Цель — блиндаж, правее ноль-тридцать, прицел восемь-ноль, — полетела на батарею команда.

Немецкие артиллеристы не успели произвести роковой для нашей повозки выстрел — впереди их пушки разорвался снаряд! Они присели, прячась за орудие. Было смешно наблюдать спины фрицев, как они прятались от наблюдателей с нашей передовой, не подозревая о зрителях из собственного тыла.

Второй пристрелочный снаряд взорвался сзади вражеского орудия и загнал немцев под пушку. Но осколки этого снаряда щедро окатили и яму, где мы сидели.

— Товарищ старший лейтенант, а по себе не угодим? — взволнованно спросил радист.

— Свои снаряды нам не страшны! Передавай на батарею: «Веер сосредоточить к первому! Батарее, четыре снаряда, беглый, огонь!»

Шестнадцать мощных снарядов накрыли цель. Один из них разорвался между станинами проклятой пушки и, разметав орудийный расчет, опрокинул ее.

— Ура! — послышалось в наушниках рации — это радовались наши батарейцы, наблюдавшие разгром пушки с наблюдательного пункта.

Наконец-то! Заветное дело сделано! Проклятая пушка уничтожена! С чувством исполненного долга мы с радистом откинулись к стенкам своей снежной ямы.

Прошло с полчаса, и к разбитой пушке пришла из тыла группа солдат в маскхалатах, с носилками. Только они принялись осматривать валявшиеся в снегу тела своих товарищей, чтобы забрать живых и отнести в тыл, как я подал по радио команду:

— Огонь!

Спустя полминуты к разбитой пушке прилетели новые шестнадцать снарядов и с неистовой силой стали взрываться среди новой группы немецких солдат. Вся она была уничтожена.

Больше к пушке никто не приходил.

Остаток дня мы использовали на уничтожение огневых точек врага, которые хорошо были нам видны из немецкого тыла. Теперь нам было не страшно: что бы ни случилось, основное задание мы выполнили — проклятая пушка уничтожена.

Когда стемнело, двинулись домой. Трудное возвращение проходило удачно. Чтобы тяжелая рация не вдавливала связиста в снег и он не подорвался на мине, я приказал ему снять рацию со спины и тянуть сзади на проволочной антенне. Но, как известно, лучшее — враг хорошего! Тяжелый ящик рации запахался углом в снег, наткнулся на мину, и произошел взрыв. Взрыв разнес рацию и всполошил немцев. Взлетели в небо осветительные ракеты, затрещали наперебой пулеметные очереди.

Страшные близкие пули взрывали снег на минном поле… Но стреляли немцы по черному пятну, образовавшемуся при взрыве, — мы же успели откатиться в сторону и зарыться в снег.

Обстрел длился больше часа, пулями был иссечен весь снег там, где мы раньше лежали. Если бы мы не откатились с этого места, они бы изрешетили нас.

Сколько же этих «если бы» нам пришлось преодолеть за 24 часа! Если бы не свет ракеты и я не увидел, что мы на минном поле, а впереди спираль Бруно… Если бы не глубокий снег, когда трассирующие пули шли прямо в мою голову… А если бы немецкий расчет не свернул, когда мы сидели в своей снежной яме?.. Или если бы чуть сильнее промахнули наши огневики… Или если бы мы вовремя не откатились после взрыва на минном поле… Но судьба и на этот раз сберегла нас.

Опять долго пришлось ждать, пока немцы успокоятся и можно будет снова двинуться в путь.

Какая же была радость в дивизионе, когда мы вернулись невредимыми на свою батарею! Радовался не только 1-й дивизион, радовалась вся передовая всей дивизии, потому что со всех наблюдательных пунктов следили за поединком немецких и наших артиллеристов.

Просчет комбата Абаева

Всю зиму мы простояли в обороне на реке Ингулец в Кировоградской области Украины. Перед новым, весенним наступлением сорок четвертого года жизнь на передовой заметно оживилась. Стали вспыхивать бои по улучшению позиций. Моя батарея продолжала поддерживать огнем батальон Абаева. Капитан Абаев был умным и храбрым офицером, правда, немного упрямым и излишне самоуверенным.

Мартовской ночью, когда густой туман окутал землю, съедая остатки снега, батальону Абаева было приказано захватить немецкую траншею. Растянувшись в цепь метров на триста, изреженный батальон покинул свои окопы и перебежками направился к немецким позициям. Когда до противника, судя по всему, оставалось метров двести, батальон по команде Абаева залег и тихо, по-пластунски пополз к немецким окопам. Комбат был слева, а в центре и справа атаку возглавляли командиры рот. Взводные давно вышли из строя.

Я полз вместе с Абаевым на левом фланге батальона. Со мной был только связист Прокушев, всегда готовый подключить телефонный аппарат к проводу, чтобы вызвать огонь батареи.

— Слушай, мы ползем вдоль немецких траншей, — насторожился я, обращаясь к Абаеву.

— Правильно ползем! — упрямо ответил комбат, не считаясь с моими опасениями.

Проползли в вязком тумане еще метров двести.

— Мы обогнали правый фланг и цепь развернулась вправо! Мы же вдоль немецких окопов ползем! Поэтому их так долго и нет, — снова обеспокоился я.

— Правильно ползем! — уже сердито огрызнулся Абаев.

Абаев был моим фронтовым другом, но он был лет на восемь старше меня и не хотел считаться с мнением вчерашнего студента. Ну что ж, он хозяин, батальон его, моя батарея только поддерживала его огнем. Правда, я не подчинен ему, но бросить его, вернуться назад я не мог: скажут, струсил, не поддержал в бою. Потому — куда Абаев с батальоном, туда и я со связистом.

— Вперед! Вперед! — постоянно передавалась по цепи жесткая команда Абаева.

Растянувшись в цепочку, под покровом темноты и тумана, такого густого, что никакие осветительные ракеты не пробивали, батальон бесшумно, но проворно продолжал ползти — как ему казалось, к немцам. Чтобы атаковать их спящих, бесшумно.

Вдруг ни с того ни с сего полил дождь. Туман рассеялся, и сквозь просветлевшее утро атакующие — к ужасу своему! — увидели в сорока метрах слева от себя немецкие окопы. Фашисты тоже увидели наших, и тут же пулемет открыл кинжальный огонь. Вскоре длинной очередью полоснул второй пулемет, потом к ним присоединились еще несколько ручников, и все поле оглушил сплошной треск пулеметно-автоматной стрельбы.

Все случилось так внезапно, что многие наши не успели даже развернуть в сторону противника оружие. Страшной силы фланговый огонь мгновенно прижал к земле все живое — ни шевельнуться, ни развернуться никто уже не мог. Только отдельные смельчаки, несмотря на бурю огня, вразнобой ударили в сторону немецких окопов и тут же, пораженные пулеметными очередями, умолкли. А немцы будто взбесились! К дежурным пулеметчикам торопливо присоединялись выбегавшие из блиндажей проснувшиеся солдаты. Положение стало слишком неравным: немцы были в окопах, над брустверами мелькали только котелки их касок, местность перед их окопами за целую зиму они изучили до мельчайших подробностей; наши же лежали на открытом мерзлом грунте, прижатые к земле мощным ливнем пулеметно-автоматного огня.

Я полз самым левым, справа был связист Прокушев, дальше Абаев и весь батальон в цепочку, человек семьдесят. Первая же пулеметная очередь резанула слева-спереди, со страшным шумом над головой пронеслись первые пули. Едва я успел вжать голову в лощинку, как немец, чуть опустив ствол пулемета, вспорол левое плечо моего полушубка.

— Лежать, не двигаться, — послал по цепи команду Абаев, и сам замер на месте.

Связист Прокушев был сражен сразу же, как только он попытался подключить телефонный аппарат к кабелю. Абаева же не коснулась ни одна пуля: своими телами мы с Прокушевым полностью закрыли его от огня немцев. А замерший от страха батальон нещадно косили немецкие пулеметы и автоматы.

Хотя дождь продолжался, видимость постепенно улучшалась, и немцы, покончив с батальоном, принялись, как вошедшие в азарт охотники, выискивать с помощью биноклей уцелевших красноармейцев. Стоило кому шевельнуться или попытаться сменить положение затекшего тела, а то и просто открыть глаза, как тут же следовала прицельная пулеметная очередь, к ней присоединялся огонь тех, кто не отыскал себе цели самостоятельно, — стрельба велась по человеку до тех пор, пока не обнаруживалась очередная жертва.

Стиснув зубы от злости я лежал на правом боку лицом к немцам. Правая щека моя прижималась к мерзлой земле. Приоткрывая находившийся у самой земли, в тени, правый глаз, я время от времени смотрел на немцев. А те, вытянув шеи, изо всех сил всматривались в лежавших красноармейцев в надежде заметить малейшие признаки того, что кто-то еще жив. Вдруг самый высокий из толкавшихся в траншее немцев быстро, с силой взмахнул правой рукой над окопом. Не успел я сообразить, что это значит, как метрах в пяти впереди меня на землю шлепнулась ручная граната. Она подскочила вверх, несколько раз подпрыгнула и подкатилась к самой моей голове. Ожидая взрыва, я в страхе прикрыл глаза. По счастью, граната вкатилась в ямку и тут же взорвалась. Тупой, короткий удар взрывной волны обжал со всех сторон мою голову, и тут же прошумели многочисленные осколки.

Дождь усилился. Полушубки и шинели набухли от воды и покрылись ледяной коркой. Теперь не только пули, но и каждая капля дождя, ударявшая по одежде, тяжелым молотом отдавалась в ушах. День длился бесконечно. Я совсем замерз, временами впадал в беспамятство, и тогда в туманном сознании тягуче медленно чередовались видения: немцы… выстрелы… дождь… стоны… холод… боль… сон… пробуждения… и снова дождь, выстрелы, беспамятство… Бесконечно долго все мы, еще живые, ждали спасительной ночи.

Когда наконец стемнело, приползли наши санитары. Они стали нащупывать раненых, с трудом отрывать примерзшие к земле тела и вытаскивать к своим окопам. Несколько человек, в том числе и Абаев, по счастью, оказались невредимы. Долго мы не могли расшевелить свои окостеневшие тела, чтобы двинуться в направлении своих покинутых окопов. Немцы же принялись пускать осветительные ракеты и вести беспорядочную стрельбу в сторону погибшего батальона.

Человек десять спасенных раненых санитары отправили в санбат. Семерых нетронутых счастливчиков, оказавшихся в своих старых блиндажах, растерли и напоили спиртом. Сочувствовавшие бойцы соседнего батальона, на глазах которого происходила эта трагедия, сняли с себя кто что мог и передали пострадавшим. Нас переодели во все сухое, накормили ужином и уложили спать. Большое количество выпитой водки оказалось безотказным лекарством. На другой день все чудом уцелевшие солдаты как ни в чем не бывало, даже без насморка, снова вступили в бой.

Я оказался в числе тех счастливчиков, которых чудом не коснулась ни одна немецкая пуля. Но на всю жизнь запомнил, как трудно было размять закоченевшие за день от неподвижности и стылости руки и ноги и самостоятельно выползти из той мясорубки, а потом, когда вернулся в свой блиндажик, как ребята растирали все мое тело спиртом, одели в сухое и чуть не насильно влили в меня целый стакан спирта. Затем последовали ужин и мертвецкий сон.

Проснулся я тогда поздним утром и увидел, что лежу снова в воде и от моего тела поднимается легкий пар. Глиняное ложе-корытце, в котором я спал всю ночь, до краев заполнила дождевая вода, лившаяся с потолка блиндажика. Не мешкая, я выполз из утлого убежища, переполз по-пластунски бугорок позади передовой и понесся на огневую позицию своей батареи. Там родненькие мои огневики проделали со мною те же «процедуры», что и вчера связисты на передовой, я вдоволь выспался в тепле и на другой день в полном боевом уже был снова на своем НП.