Сто дней оккупации

Сто дней оккупации

Первые две недели командир людиновского партизанского отряда Золотухин не предпринимал каких-либо шагов для установления связей с подпольем. Считал это нецелесообразным. Нужно было дать его разведчикам время, чтобы хоть как-то приспособиться к непривычным, более того, чуждым и враждебным условиям оккупации, освоиться с «новым порядком», просто прийти в себя. Сейчас они легко могли наделать грубых ошибок, разоблачить себя, а это означало бы верную гибель. Да и на сбор первой, пусть и небогатой разведывательной информации о положении в городе тоже требовалось время. А его у Золотухина просто не было. Кому-либо другому, по понятным причинам, он это поручение дать не мог.

Самим партизанам оно тоже требовалось, чтобы хоть как-то обустроиться в лагере, наладить какой-нибудь быт, отработать боевое охранение, пополнить вооружение и боеприпасы — в том была крайняя необходимость, а командирам, кроме того, присмотреться еще раз к людям, к каждому бойцу — как-то поведут они себя в новых условиях, в реальной партизанской жизни. Могло же быть и такое: в мирное время человек зарекомендовал себя вроде бы с наилучшей стороны, был хорошим товарищем, считался не трусом, но, оказавшись в бою или просто столкнувшись с трудностями лесного партизанского быта, теми же холодом, недоеданием, а то и настоящим голодом, предстанет в ином свете, даст слабину.

К тому же, когда отряд покидал город, Золотухин уже имел конкретное задание от своего командования.

Дело в том, что осенью 1941 года местные леса на территории, уже находящейся за линией фронта, были наводнены мелкими группами красноармейцев и командиров, оказавшихся в окружении. Некоторые такие группы образовали небольшие, чисто военные партизанские отряды, другие упорно пробивались к линии фронта, иные чуть не от самой границы, чтобы соединиться со своими. Кое-чего, растерявшись, утратив веру и надежду, пристроился во встреченных в скитаниях деревнях, подался, как тогда говорили, в «примаки», или в «зятья». Между тем сильно потрепанные в предыдущих боях части Красной Армии, оставившие Людиново и занявшие новые оборонительные рубежи, остро нуждались в пополнении.

Перед людиновским отрядом и была поставлена задача — вернуть, сколько возможно, этих бродивших по лесам людей в строй.

Командир отряда Золотухин и комиссар Суровцев встретились с Герасимом Зайцевым, прирожденным следопытом, превосходно знавшим все местные леса — а надо сказать, что Думлово, где жил Зайцев, была деревенькой лесной и глухой, потому-то эти места и были выбраны для партизанского лагеря.

Зайцев уже основательно исходил округу, изучил обстановку и поведал, что не только группу из нескольких человек — целую толпу можно провести лесными тропами к линии фронта, не встретив даже одного немца. По словам Зайцева, немецкие пехотные части продвигаются только там, где проходит их военная техника.

Первую группу окруженцев, численностью в несколько десятков человек, благополучно вывел к своим сам Герасим Семенович. В последующие дни такое задание получили уже и другие партизаны, умеющие ориентироваться в лесу и знавшие окрестности. Так длилось до самого января 1942 года. Всего за линию фронта было благополучно переправлено более двух тысяч бойцов и командиров Красной Армии. По меркам военного времени это два полнокровных полка.

Меж тем в Людинове оккупанты принялись за установление того, что сами они пышно называли «Новым порядком».

В наши дни не в зарубежной (это еще можно понять) — в отечественной печати и литературе можно встретить утверждения, что минувшая война была схваткой не на жизнь, а на смерть за господство в Европе между двумя могучими тоталитарными государствами — нацистской Германией и коммунистическим Советским Союзом, или же и того проще — личная борьба между двумя диктаторами, друг друга стоящими, — Гитлером и Сталиным. Появились книги, в которых утверждается, что СССР готовился первым напасть на Германию, и Гитлер просто был вынужден нанести упреждающий удар. По сути, это всего лишь повторение того, что говорил сам фюрер, объясняя в июне 1941 года причину своего нападения на СССР. Некоторые авторы сегодня договариваются до заявления, что, дескать, целью «Восточного похода» Гитлера было освобождение народов Советского Союза от большевистского режима.

Истине в этих разглагольствованиях соответствует лишь то, что Гитлер действительно люто ненавидел коммунистов, большими своими врагами, возможно, он считал разве что евреев. Последнее же утверждение — об освободительной миссии германского фашизма — злонамеренная ложь от начала до конца.

Ни в одной европейской стране, кроме СССР, не было тогда коммунистического или социалистического правления, что не помешало Гитлеру захватить Чехословакию, Польшу, Голландию, Данию, Норвегию, Бельгию, Югославию, почти всю Францию, готовить вторжение в Англию. От кого, спрашивается, он освобождал народы этих стран?

Гитлер напал на Советский Союз не для освобождения его народов, а для их закабаления. Территория, для начала, европейской части СССР была для него лишь «жизненным пространством», которое следовало заселить немецкими колонистами. А как быть с населением? Все проживающие здесь евреи подлежали полному уничтожению. Численность остального населения — в первую очередь славянского — подлежала сокращению по крайней мере на треть. Русских, украинцев, белорусов ожидала участь грубой рабочей силы, попросту тяглового скота для будущих немецких колонистов.

И это не выдумка коммунистической пропаганды — так явствует из документов. Назовем хотя бы такие доступные сегодня не только историкам, но и каждому, кто хочет в том убедиться самолично, материалы, как книга Гитлера «Моя борьба» («Майн кампф») и опубликованные многотомные стенограммы Нюрнбергского процесса над главными немецкими военными преступниками.

В сентябре 1941 года на совещании с командующими группами армий Гитлер более чем откровенно заявил: «Мы не освобождаем Россию от большевистского режима. Мы ее завоевываем. А потому оккупационный режим должен быть строжайшим».

Да что документы, пускай самые красноречивые! Что может быть убедительнее практики оккупантов, того, что они реально творили на временно захваченной ими русской, украинской, белорусской земле, в том числе и в Людинове?

Само расположение города, с учетом того, как проходила линия фронта, наличие железной дороги, перекрестья нескольких большаков, некоторые другие обстоятельства делали его весьма удобным для постоянной дислокации крупного воинского соединения, временного — для запасных частей, ждущих отправки на передовую, или, наоборот, отведенных на отдых, размещения складов и т. п. Поэтому в Людинове и округе была расквартирована 339-я немецкая пехотная дивизия под командованием генерал-майора Ренике.

Под штаб дивизии оккупанты освободили от жильцов лучшие дома по всей правой стороне улицы 3-го Интернационала.

На втором этаже дома № 1 по улице Карла Либкнехта, она же Набережная, поселился комендант города. Целых десять домов по Комсомольской улице[13] заняло самое страшное учреждение оккупантов — «Гехаймфельдполицай», или ГФП, — «Тайная полевая полиция». Канцелярия ГФП во главе со штурмбанфюрером СС и майором войск СС Антонио Айзенгутом разместилась в доме № 48 по этой улице. Сам же Айзенгут поселился на первом этаже в том же доме, что и комендант. Так что сестры Хотеевы, жившие на той же Комсомольской улице в угловом доме № 13, оказались в более чем опасном соседстве…

В нашей исторической и художественной литературе, посвященной партизанам и подпольщикам, часто употребляется название «гестапо» применительно к немецким карательным органам на оккупированной территории СССР. Тут нужно внести ясность.

На самом деле, непосредственно в компетенцию гестапо — «тайной государственной полиции» — «гехаймстатсполицай» — входила лишь территория самой Германии, а также той Западной Польши, что была включена в состав Третьего рейха, и оккупированной части Франции. Функции же этого зловещего учреждения на оккупированной территории СССР выполняли органы СД — «службы безопасности» СС — «зихерхайтдинст», а в прифронтовой полосе ГФП, этот военный аналог гестапо. Конечно, многие сотрудники ГФП были откомандированы сюда на период войны именно из гестапо и, естественно, в своей работе пользовались теми же мрачными методами. Все эсэсовцы, имевшие воинские звания, с началом войны сменили свои черные мундиры на общеармейскую форму (с некоторыми отличительными моментами) и титуловались не по эсэсовским, а по воинским званиям. Потому к тому же Антонио Айзенгуту полагалось обращаться не как к «штурмбанфюреру», а как к «господину майору».

В первые же дни оккупации немцы образовали и «местное самоуправление» — городскую управу, назначили и городского голову, или, как его обычно называли, — бургомистра — некоего Сергея Алексеевича Иванова, в прошлом зажиточного людиновского нэпмана. Разумеется, и городская управа, и бургомистр были сущими марионетками, ниточки от которых прочно держали в своих руках оккупанты. Но по отношению к местным жителям власть этих предателей была почти безграничной. В сельской местности были назначены волостные старшины и старосты деревень.

Командование партизанского отряда было чрезвычайно заинтересовано в том, чтобы посты старост хотя бы некоторых деревень, особенно Думлово, в окрестностях которой были заложены тайники, заняли свои люди. Были заинтересованы в этом и думловские мужики. Едва лишь Герасим Зайцев объявился из города в свой старый дом, где жил с женой Евфимией Васильевной и четырнадцатилетней дочерью Лизой, как один за другим потянулись к нему односельчане. Сначала осторожными намеками, потом напрямую стали уговаривать — подавайся, Герасим Семенович, в старосты, не то поставят немцы своего холуя, света белого не взвидим. Выручай…

Состоялся разговор и с Золотухиным. После него направился Зайцев в Людиново к новоиспеченному бургомистру Иванову, которого знавал еще в дореволюционные времена. Среди других людиновских торговцев известен был Иванов не только оборотистостью, что для купца свойство нормальное и желательное, но и несусветной жадностью. Вот и на должность бургомистра согласился в первую очередь из тех соображений, что давала она ему, по его представления м, хорошую возможность поживиться.

К Иванову Зайцев явился не с пустыми руками, а с рекомендацией волостного старшины Гукова, которого тоже знавал с давних времен.

Иванов встретил Зайцева не просто приветливо, но даже обрадованно, причем настолько, что решил, не откладывая, представить кандидата в думловские старосты немецкому коменданту.

Такого оборота Зайцев предвидеть не мог, но открещиваться не стал, более того, мгновенно и безошибочно избрал для себя самую верную тактику поведения. А именно: войдя в кабинет, вытянулся по-солдатски и четко представился на… немецком языке.

Тут уж несколько растерялся сам господин комендант, задал машинально вопрос, откуда этот скромно, но аккуратно одетый немолодой человек знает немецкий язык. Получил, опять же по-немецки, четкий и обстоятельный ответ. Язык изучил, находясь в плену в Первую мировую войну. И не только язык не забыл, но сохранил самые теплые воспоминания о Германии и немцах.

После двадцатиминутного разговора Зайцев не только вернулся в Думлово в должности старосты, но со зримым воплощением благорасположения к себе. Дабы поддержать нового старосту, поднять его авторитет среди населения, комендант распорядился выделить для деревни Думлово некоторое количество дефицитнейшего керосина и соли. Знал бы немецкий офицер, что часть этого щедрого дара на другой же день будет переправлена в партизанский отряд. Комендант также предоставил Зайцеву особое право в случае серьезной необходимости обращаться к нему лично, минуя волостного старшину и другие местные власти.

Но Зайцеву предстояло также выполнять и функции партизанского связника, т. е. встречаться в городе с нужными людьми, не вызывая подозрения немцев и полицаев. Герасим Семенович и тут избрал верный ход: в последующем разговоре с бургомистром он пожаловался на здоровье, в частности на больные зубы. Бургомистр вошел в его положение и дал бумагу за своей подписью, предоставляющую право лечиться в городской больнице.

Так Зайцев получил возможность регулярно и спокойно встречаться с Клавдией Антоновной Азаровой, передавать ей очередные задания Золотухина, в свою очередь получать от нее собранную информацию. Как сестра-хозяйка, Клавдия Антоновна располагала в больнице собственной комнатой, где она могла общаться с Зайцевым, передавать ему для партизан бинты, марлю, йод и самое надежное тогда бактерицидное средство — красный стрептоцид, другие медикаменты, иногда даже медицинский спирт.

Так был установлен первый надежный канал связи отряда с городским подпольем. Он был тем более важен, что Клавдия Антоновна поддерживала дружеские отношения с Викторином Александровичем Зарецким и его семьей.

…В первые же недели войны немцам пришлось столкнуться с советскими партизанами. Размах и эффективность всенародного партизанского движения наносили оккупантам такой ощутимый урон, что уже 16 сентября 1941 года начальник штаба верховного командования вермахта генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель издал секретный приказ, ставший впоследствии известным как приказ «О борьбе с бандами». В нем, в частности, говорилось:

«1. С самого начала военной кампании против Советской России во всех оккупированных Германией областях возникло коммунистическое повстанческое движение. Это движение носит различный характер, начиная с пропагандистских выступлений и покушений на отдельных военнослужащих немецкой армии и кончая открытыми мятежами и организованной партизанской войной…

Таким образом во все возрастающей степени создается опасность для немецкого военного руководства, которая проявляется прежде всего в обстановке всеобщего беспокойства для оккупационных войск, а также ведет к отвлечению сил, необходимых для подавления главных очагов мятежа.

2. Использовавшиеся до сих пор средства для подавления коммунистического повстанческого движения оказались недостаточными. Фюрер приказал применять повсюду самые решительные меры, для того чтобы в кратчайшие сроки подавить это движение…Для того чтобы в зародыше задушить недовольство, необходимо при первых же случаях незамедлительно принимать самые решительные меры для того, чтобы укрепить авторитет оккупационных властей и предотвратить дальнейшее распространение движения. При этом следует иметь в виду, что человеческая жизнь в соответствующих странах в большинстве случаев не имеет никакой цены и что устрашающего действия можно добиться лишь с помощью исключительно жестоких мер. Искуплением за жизнь каждого немецкого солдата в таких случаях должна служить в общем и целом смертная казнь 50–100 коммунистов. Способы этих казней должны еще увеличивать степень устрашающего воздействия».

Приказ достаточно красноречив сам по себе, чтобы нуждаться в каких-либо комментариях. Разве что следует отметить один момент: когда генерал-фельдмаршал приказывал казнить за каждого убитого немецкого солдата 50–100 коммунистов, то он имел в виду вовсе не обязательно фактических членов ВКП(б). Казнили либо уже взятых заложников, либо первых попавшихся под руку… Если таковое происходило в сельской местности, то деревню часто сжигали дотла, иногда вместе с жителями.

Секретные положения приказа Кейтеля до населения оккупированных городов, в том числе Людинова, доходили в виде распоряжений местных военных комендантов.

— Приведем несколько таких самых характерных запретов.

— Запрещается хождение гражданского населения вне места жительства без пропуска.

— Запрещается нахождение вне дома после наступления темноты без пропуска.

— Все местные жители должны пройти регистрацию в комендатуре. Запрещается принимать на жительство не местных. О появлении чужих сообщать старосте или бургомистру. Запрещается подходить на 100 метров к железной дороге и переезжать ее без пропуска.

И особо: «За спрятанное оружие, отдельные части оружия, патроны и прочие боеприпасы, за всякое содействие большевикам и бандитам и за причиненный германским вооруженным силам ущерб виновные будут наказаны смертной казнью».

Местные коменданты могли сколько угодно дополнять эти запреты в зависимости от конкретных условий на своих территориях и собственной фантазии. В Людинове, например, патруль мог без предупреждения открыть огонь на поражение по любому прохожему, если тот… держал руки в карманах.

Поддержание «порядка» в городе, борьба с «подрывными элементами», т. е. подпольщиками и партизанами, исполнение многочисленных повинностей и распоряжений властей было возложено на созданную оккупантами так называемую русскую полицию.

Первой из друзей Шумавцова столкнулась с нею старшая из сестер Хотеевых — Антонина.

— Представляете, — взволнованно рассказывала она, вернувшись как-то домой, младшим сестрам Зине и Шуре, — иду я мимо парка, а мне навстречу Двоенко…

По математике и физике Тоня в школе весьма преуспевала, почему и поступила без каких-либо затруднений в Московский технический институт. Естественно, что с преподавателем этих предметов у нее были, как ей казалось, хорошие отношения. Потому-то, столкнувшись с ним на улице, девушка приветливо поспешила поздороваться с ним первой:

— Здравствуйте, Александр Петрович.

Лицо учителя перекосилось, глаза недобро блеснули, и, отчетливо выговаривая каждое слово, он словно отрезал:

— Я тебе, Хотеева, теперь не Александр Петрович, а господин Двоенко. Заруби себе на носу и другим передай. Поняла?

И прошел мимо растерявшейся девушки дальше. Тут только Антонина обратила внимание, что на поясе Двоенко висит пистолет, а на левом рукаве пальто белеет повязка полицейского.

Оказывается, что ничем, кроме пристрастия к спиртному не отличавшийся, а на Руси к этой слабости всегда относились снисходительно, господин Двоенко отныне является начальником русской полиции города.

Почти все полицейские, а их набралось в городе под сотню, были из местных жителей. Первое время они ходили в обычной гражданской одежде, лишь с белой повязкой с надписью «полиция», потом их одели в немецкое обмундирование, но без знаков различия. Вооружили русскими трехлинейными винтовками.

Поначалу полицаи, как их с нескрываемым презрением стали называть между собой людиновцы, при встрече со знакомыми отворачивались или делали вид, что не узнавали. Потом, наоборот, стали смотреть в глаза нагло и с угрозой.

В одном из полицаев Леша Шумавцов с удивлением опознал Мишку Доронина, против которого не раз играл в футбол. Толя Апатьев с неменьшим удивлением узнал, что в полиции теперь служит писарем бывший инструктор его школы по труду Василий Машуров.

Русская полиция обосновалась в здании, в котором раньше размещалась милиция, потом под ее штаб отвели еще один дом на улице Фокина, рядом с бывшим военкоматом.

Старая камера предварительного задержания — в общем-то обыкновенная комната с зарешеченным окном, куда доставляли в былые времена подвыпивших в день получки горожан, мелких воришек и известных всему городу бузотеров — нынешнюю полицию не устраивала. Потому во дворе была спешно сооружена новая КПЗ, по существу, небольшая одноэтажная тюрьма на шесть камер с дежуркой и помещением для охраны.

Нового начальника полиции Двоенко никто толком не знал, он объявился в Людинове года за два до войны, близко ни с кем за это время так и не сошелся. Из того, как он держался с людьми раньше, и особенно как повел себя в оккупации, явствует, что он был психопатической личностью с садистскими наклонностями, усугубленными хроническим злоупотреблением алкоголя.

В чем корни его звериной ненависти к Советской власти, можно только гадать. В январе или феврале 1942 года он из Людинова исчез, но память за три месяца пребывания на посту начальника полиции оставил о себе жуткую. По жестокости с ним не мог сравниться ни один из трех последующих начальников.

Чуть не в первую неделю своего пребывания в этой должности он убил выстрелом в упор из пистолета единственного учителя, который относился к нему если не с симпатией, то с сочувствием — преподавателя черчения и рисования Бутурлина. Только за то, что тот при случайной встрече с Двоенко спросил его с укором:

— И как это вас, Александр Петрович, в полицию занесло?

Потом точно так же, не-хладнокровно, нет, наоборот, брызгая от ярости слюной и выкрикивая какие-то бессвязные слова, он убил прямо на улице, на людях, двух местных жителей вообще без всякого повода. Уже зимой Двоенко вместе с полицейским Сергеем Сахаровым расстрелял двух партизан, а трупы их спустил в прорубь.

В Людинове, где никогда не стояла постоянно какая-либо войсковая часть, естественно, никогда не было никаких казарм. Поэтому во многих жилых домах разместили на постой немецких солдат, потеснив хозяев когда на кухни, а когда в чуланы.

В доме Шумавцовых обосновалась немецкая сапожная мастерская, так что отныне Алеша и бабушка жили на кухне. Сапожные мастера-солдаты особых неприятностей им не доставляли, а то, что бабушке приходилось готовить им обед из их же продуктов, было не так уж и плохо — кое-что из остатков доставалось и ей с внуком.

Семье Хотеевых поначалу тоже повезло — у них поселился немолодой интендант, явно призванный из запаса, так как он участвовал еще в Первой мировой войне, причем на Восточном фронте. Он немного говорил по-русски и, как поняли довольно быстро и сестры, и мать, к русским относился неплохо. Позднее, из отдельных, вскользь брошенных слов, а пуще того из вполне приличного поведения по отношению к хозяйкам, они догадались, что их постоялец не одобряет развязанную Гитлером войну против России и в победу Германии не слишком-то верит.

Добродушный интендант, к сожалению, простоял в доме Хотеевых совсем недолго. Вместо одного пожилого немца в их доме разместился целый штаб во главе, как вспоминала после войны Зинаида Хотеева, с генералом. Чтобы разместить генерала с его свитой, две проживавшие в доме семьи общей численностью в двенадцать человек переселили в одну маленькую темную комнату.

И вот однажды генерал с чего-то решил побеседовать с хозяевами. Начал с Тони, поскольку ему уже было известно, что она может изъясняться по-немецки. Узнав, что девушка училась в Москве в институте, он спросил, знает ли она гостиницу «Метрополь». Тоня ответила, что знает, потому что эта гостиница находится в самом центре города и вообще очень приметное здание.

Тогда генерал с улыбкой заявил, что скоро он со своими офицерами и солдатами будет в Москве и приглашает Тоню отметить с ним это событие шампанским в ресторане гостиницы «Метрополь». Оказывается, немцы уже расписали, в ресторанах каких гостиниц будут проходить банкеты различных соединений: кому досталась «Москва», кому «Националь», кому «Гранд-отель», кому «Савой», кому «Астория», кому «Аврора». Постояльцам Хотеевых выпал «Метрополь».

Тоня вспыхнула и в самых резких выражениях, какие только могла подобрать по-немецки, объяснила генералу, Что не дождется он ни «Метрополя», ни шампанского, ничего, кроме могилы.

По счастью, либо генерал был человек незлобный, либо счел ниже своего достоинства связываться с дерзкой русской девчонкой, но эта энергичная тирада, при которой присутствовала Зина, обошлась без последствий, если не считать, что Тоне крепко досталось от младших сестер за несдержанность.

Но так, как Хотеевым и Шумавцовым, с жильцами повезло не многим. В большинстве случаев немцы вели себя нагло, а то и жестоко. Они быстро, словно своих пайков им не хватало, извели всю живность в сараях, бесцеремонно отбирали продукты, обрекая тем самым хозяев на полуголодное существование. С наступлением холодов — а зима 1941–1942 годов была и ранняя, и морозная, доходило до минус сорока, — отобрали теплые одеяла, шерстяные носильные вещи, меховые шапки и валенки, не говоря уже о шарфах и рукавицах.

Бывало и хуже — в одном из домов в Сукремле немецкие солдаты в присутствии родителей изнасиловали молоденькую девушку. Людиново до войны было совсем небольшим городом, многие жители давно перероднились друг с другом (случалось, однофамильцы, а по сути дальние родственники, оказывались по разные стороны рубежа добра и зла — одни в партизанах, другие в полицаях и карателях), потому и дурные, и хорошие вести без всякого радио и телефона разносились по нему мгновенно. Теперь редкий день обходился без того, чтобы кого-нибудь не арестовывали, не расстреливали или просто не избивали.

Забегая вперед, приведем несколько официальных цифр.

За неполные два года оккупации гитлеровцы и их приспешники публично повесили семерых, расстреляли 251 человека (а всего по району около восьмисот), угнали на работы в Германию 1107 человек. Несколько сот местных жителей погибли в ходе боевых действий. В самом городе было сожжено около пятисот домов, а в районе двадцать деревень. Эти цифры относятся лишь к установленным жертвам, а сколько никому не ведомых могил скрывают в здешних лесах свои жуткие тайны…

Потом немцы открыли в городе солдатский публичный дом, куда согнали насильно красивых девушек и молодых женщин — а это тоже искалеченные судьбы и жизни…

Все трудоспособное население города обязано было зарегистрироваться в городской управе и стать на учет на бирже труда. Поначалу эта биржа в обязательном порядке направляла людей на работы в городе — за уклонение грозила суровая кара, а уж голод само собой. Позднее это учреждение занималось отправкой, а если называть вещи своими именами, то угоном молодежи на принудительные работы в Германию.

Леша Шумавцов, не дожидаясь никаких повесток, по заданию Золотухина заблаговременно устроился на работу — электромонтером на локомобильный завод, вернее, на то, что от него осталось после эвакуации. Сюда же поступили работать Анатолий Апатьев — тоже электромонтером, Шура Лясоцкий и сосед Алексея Михаил Цурилин возчиками. Чуть позже пришел на завод в плановый отдел и Николай Евтеев.

Авторы считают необходимым предупредить читателей, что в этой книге не будет никакого вымысла, никакой писательской фантазии, не будет сочиненных ими многословных диалогов (никто из нас при разговорах между собой погибших героев не присутствовал) и прочей дурной беллетристики. И не потому, что не умеют этого делать, а просто не видят в этом никакой необходимости. Мы хотим рассказать о героических деяниях и трагической гибели юных разведчиков только на основании подлинных документов, в том числе ранее засекреченных, а потому недоступных для историков, воспоминаний участников и очевидцев событий. Поэтому прямой речью будем пользоваться лишь изредка, в случае крайней необходимости, и то только тогда, когда-совершенно уверены, что именно эти слова могли быть произнесены.

И еще одно предупреждение. Авторы знакомы с деятельностью, т. е. боевой работой многих подпольных организаций и разведывательных групп в период Великой Отечественной войны. К великому своему сожалению, они должны честно признаться читателю, что полностью, до конца работа ни одного подполья той поры не известна никому. История каждого из них таит множество загадок и тайн, мучительных вопросов. Мы не знаем точных дат и имен непосредственных участников ряда конкретных действий, потому что никто, разумеется, не вел тогда последовательного и подробного дневника. В случае с людиновским подпольем, забегая вперед, сознаемся, к примеру, что и по сей день мы не знаем с полной достоверностью, кем был совсем молодой полицейский Дмитрий Фомин, погибший в конце 1942 года, — «своим» или «чужим».

Через несколько лет Зина Хотеева и Нина Хрычикова, давая весьма ответственные показания следственным органам, заявили убежденно, что Дмитрий Фомин, призванный на службу в полицию против своей воли, предоставлял Шумавцову весьма ценную для партизан информацию. При этом обе они, допрошенные поодиночке и в разное время, сообщили, что слышали от Алексея Шумавцова весьма высокую оценку подпольной работы Дмитрия. Если это так, то гибель Дмитрия Фомина от рук своих — трагическая ошибка, каких, должно быть, было немало и в Красной Армии, и в партизанском движении.

Видимо, никому не известно точно, по юношеской ли дурости или сознательно выдал взрослому предателю Федору Гришину Прохор Соцкий, умерший сравнительно недавно, всех, кого только знал по подполью — в первую очередь Алексея Шумавцова. Не знаем, вернее, располагаем весьма противоречивыми данными о том, как вообще попал Соцкий в организацию. Нам неизвестно достоверно — опять же из-за противоречий в документах, — кто был агентом полиции, конкретно ли Дмитрий Иванов повинен в гибели Клавдии Антоновны Азаровой.

Тот же Соцкий после освобождения Людинова был призван в Красную Армию, заслужил медаль «За отвагу», был тяжело ранен в грудь. Знаем до конца дней он переживал, что из-за него погибла группа Шумавцова и совсем уж безвинные семьи подпольщиков. Но вот что его мучило — раскаяние за предательство или муки совести за допущенную трагическую ошибку — не знаем, потому и судить не беремся.

Жизнь и судьбы людские вообще не всегда укладываются в четко очерченные нашими представлениями рамки, ее не описать только в черном или белом свете. Один из следователей полиции, руки которого — это точно известно — обагрены кровью соотечественников, сумев скрыть свою службу у оккупантов, после бегства из Людинова тоже оказался в Красной Армии, участвовал в боях, в одном из них потерял ногу, был награжден орденом Отечественной войны. Его изобличили много позже, осудили на двадцать пять лет. Отсидев года три в лагере для инвалидов, он попал под амнистию…

А пока вернемся к бирже труда. Одним из ее сотрудников, а таковыми могли быть и были только лица, которым оккупационные власти безусловно доверяли, стал выпускник людиновской школы № 1, позднее брянский студент Дмитрий Иванов. Старый знакомец Алексея Шумавцова по футбольным баталиям довоенной поры и одноклассник Тони Хотеевой и Коли Евтеева.

Как попал он на биржу труда?

Читателю уже известно, что официально он поступил на службу в полицию лишь в начале второй оккупации Людинова. Известно также, что еще осенью 1941 года к нему домой приходил его бывший учитель, а ныне начальник полиции Двоенко. Иванов, по его словам, отказался тогда от зачисления в полицию. Возможно, что так оно тогда и было. Но, скорее всего, Двоенко предложил ему другое — пойти на «хлебную» должность на биржу труда.

Приблизительно в те самые дни, когда Дмитрий Иванов начал свою позорную деятельность на стезе предательства и измены, Алексей Шумавцов сколачивал ядро разведывательной группы. Мы не знаем доподлинно точно, когда и как это происходило, в какой последовательности он привлекал будущих соратников, какие слова при этом говорились, что ему отвечали, не знаем, сколько и чьи кандидатуры он после размышления отклонил. Остается психологической загадкой, почему ребята, вошедшие в основное ядро подполья, безоговорочно признали Алексея Шумавцова своим руководителем, как бы мы сказали сегодня — лидером. Ведь все они, кроме привлеченных позднее Семена Щербакова, Володи Рыбкина и Толи Крылова, были старше его.

Александр Лясоцкий — 17 лет.

Антонина Хотеева — 20 лет, к тому же московская студентка.

Николай Евтеев — 20 лет, тоже студент.

Анатолий Апатьев — 17 лет.

Виктор Апатьев — 17 лет.

Шура Хотеева — 18 лет.

Зина Хотеева — 17 лет.

Миша Цурилин — 18 лет.

Напомним, что Алексею Шумавцову только в марте сорок первого исполнилось шестнадцать, и закончил он всего лишь девять классов, к тому же не в городской, а в сельской школе. Да и знали его ребята только по встречам в не такие уж долгие дни летних и зимних каникул, тогда как между собой были знакомы много лет еще и по школе. К тому же Толя и Витя Апатьевы были двоюродными братьями, таковыми же приходились сестрам Хотеевым, с Зиной они еще были и одноклассниками, так же как Тоня с Колей Евтеевым.

По крайней мере трое из них вполне и сами могли по объективным качествам претендовать на руководство молодежной подпольной группой.

Антонина Хотеева — волевая, энергичная, из тех, про кого говорят «бой-девица», озорная и бедовая. В школе всегда была активной общественницей, ее избирали и в ученический комитет, и в комитет комсомола. Привыкла всегда быть на первых ролях. Этому способствовало и то, что Тоня была красива и очень нравилась всей мужской половине, по крайней мере, старших классов.

Анатолий Апатьев — тоже из тех, кого называют коноводами. Благонравием не отличался, так что кое-кто из соседей даже называл его в сердцах хулиганом. В дружбе был самоотвержен и надежен. Однажды на перемене в кровь отлупил дылду, на три года старше себя, за то, что тот обижал младших. А еще — Толя умел играть на гитаре и мандолине.

Шура Лясоцкий — в чем-то полная противоположность Апатьеву, но тоже решительный и прямой. Любитель и знаток природы, он легко сходился с людьми, был общителен и дружелюбен. Отличался разнообразием интересов: занимался в яхт-клубе, в авиамодельном и литературном кружках. По воспоминаниям товарищей, хотел стать летчиком или моряком. Шура — единственный из этого ядра, от кого не осталось ни одной фотографии. Известно, что был он среднего роста, темноволос, с правильными чертами лица. Его портрет по памяти нарисовал один из друзей, а потом сходство удостоверил своей подписью единственный уцелевший из всей большой семьи Лясоцких старший брат Владимир, находившийся в войну в армии.

Стало быть, имелись в шестнадцатилетнем Алексее Шумавцове такие качества подлинного вожака, что и эти трое, и все другие признали его старшинство, даже не зная, что только он остался в городе не по воле случая, а по настоящему приказу контрразведки с подлинно боевым заданием.

С достаточной степенью достоверности мы можем предположить, что первыми Шумавцов привлек к подпольной работе Сашу Лясоцкого, которого знал давно, Шуру Хотееву, Тоню и потом уже Анатолия Апатьева, а тот привел брата Виктора. По-видимому, именно Тоня привлекла своего одноклассника Николая Евтеева. Само собой получилось, что следом за старшими сестрами пришла в группу Зина Хотеева. Мишу Цурилина, безусловно, вовлек сам Алексей — они были соседями и хорошо знакомы.

Зина Хотеева поддерживала дружеские отношения с женщиной гораздо старше себя — Марией Кузьминичной Вострухиной, жившей на улице Ленина. Ее муж Иван Михайлович был в партизанском отряде и в последующем не раз ходил в Людиново на связь. Именно он принес Марии Кузьминичне из леса первую партизанскую листовку, написанную от руки, — в отряде тогда еще не было пишущей машинки. Мария Кузьминична первая же переписала ее несколько раз печатными буквами, после чего расклеила их ночью на заборах. Позднее она привлекла к размножению и распространению листовок двух своих знакомых девушек — Римму Фирсову и Нину Хрычикову. А вообще-то этим делом занимались по мере возможности все участники подполья. Толя Апатьев однажды из чистого озорства, чтобы позлить полицаев, наклеил листовку на… дверь штаба полиции. К 24-й годовщине Октябрьской революции подпольщики распространили по городу около пятисот листовок, из которых жители узнали правду о положении на фронтах.

Памятуя преподанные ему уроки конспирации, Алексей Шумавцов — «Орел» — присвоил почти каждому члену группы псевдоним по собственному выбору. Нет ничего удивительного, что молодые юноши и девушки выбрали себе псевдонимы яркие и романтичные.

Шура Лясоцкий — «Огонь».

Антонина Хотеева — «Победа».

Александра Хотеева — «Отважная».

Анатолий Апатьев — «Руслан».

Виктор Апатьев — «Ястреб».

Николай Евтеев — «Сокол».

Много позднее, уже в середине сорок второго, участники подполья как бы приняли воинскую присягу — каждый из них собственноручно написал и подписал клятву на верность Родине. Подлинные тексты обязательств были переданы в штаб партизанского отряда, где и хранились, как совершенно секретные документы. Во всех донесениях городские разведчики — участников подполья будет правильнее называть именно так — отныне пользовались только этими псевдонимами.

Довольно неожиданно группа пополнилась еще одной участницей, единственной, которая сама кое о чем догадалась. Впрочем, в том ничего удивительного не было, поскольку этим проницательным человеком оказалась старшая сестра Шуры Лясоцкого двадцатидвухлетняя Мария.

Перед войной Мария Михайловна вместе с мужем — лейтенантом Владимиром Саутиным — и годовалой дочкой Тамарой жила в Белоруссии, вблизи западной границы. Уже двадцать второго июня их военный городок подвергся бомбардировке. Семьи командиров успели эвакуировать на восток до того, как воинская часть, в которой служил лейтенант Саутин, вступила в бой. Так Мария Михайловна с дочкой снова очутилась в отчем доме.

Выходцы с Украины, все мужчины рода Лясоцких работали на людиновских заводах едва не с самого их основания. Семья была огромной. К моменту оккупации Людинова в доме по улице Войкова проживали: глава семьи Михаил Дмитриевич с женой Матреной Никитичной, дочери: Нина — пятнадцати лет, Лидия — тринадцати лет, Зоя — пяти лет, сыновья: Шура и семилетний Николай. Теперь к ним присоединилась и Мария с внучкой. Еще два сына, девятнадцатилетний Виктор и двадцатичетырехлетний Виктор,[14] находились в Красной Армии.

Наблюдательная по натуре, Мария быстро подметила что-то необычное в поведении своего среднего брата Шуры, его таинственные шушуканья с дружком — Лешей Шумавцовым. А однажды, перепутав телогрейки, обнаружила в кармане написанную от руки печатными буквами листовку, которая заканчивалась словами:

«СМЕРТЬ НЕМЕЦКИМ ОККУПАНТАМ!

Штаб народных мстителей».

Такие листовки Мария уже видела в городе наклеенными на заборах и даже столбах электросетей.

На обратной стороне листовки, обнаруженной ею в кармане братниной телогрейки, никаких следов клейстера не имелось. Марии все стало ясно, Эту листовку ее братец не отлепилс какого-нибудь забора, чтобы, скажем, показать друзьям. Он просто сам не успел ее наклеить.

Мария при первом же удобном случае начистоту поговорила с Шурой, отругала за допущенную оплошность — в случае задержания и обыска его ждали пытки в полиции и, скорее всего, гибель — и потребовала связать ее с руководителем подполья.

Лясоцкий рассказал о происшедшем Шумавцову, тот по уже действующему каналу связи сообщил об этом в отряд и получил согласие Золотухина на включение Марии Лясоцкой в свою группу.

А затем произошло прямо-таки невероятное совпадение: в людиновский отряд пришел пробивавшийся почти от границы к линии фронта лейтенант Владимир Саутин!

В разведывательной деятельности подполья Мария Михайловна Лясоцкая-Саутина, выбравшая себе псевдоним «Непобежденная», сыграла очень важную роль, но, к сожалению, по нашему мнению, недооцененную роль. Потому-то нет ее имени в списке награжденных подпольщиков. А сделала она много, очень много, рискуя при этом не только своей жизнью, но и жизнью крохотного ребенка.

Как многие жены кадровых командиров Красной Армии, Мария разбиралась в военном деле на уровне бойца второго года действительной службы, т. е. намного больше всех своих новых товарищей по борьбе с оккупантами. К тому же она была по характеру решительна, находчива и сообразительна.

Подобно Марии Лясоцкой, вычислила своих старших сестер и Зина Хотеева. Именно она стала основной связной с отрядом со стороны городских разведчиков. Не такая яркая, как ее красавицы сестры, Зина обладала одним достоинством, обнаруженным случайно: стоило ей одеть на себя какую-нибудь кацавейку, повязать голову грубошерстным платком, обуться в залатанные боты или валенки, как она мгновенно превращалась в неприметную деревенскую девчонку или пацанку с городской окраины… В таком обличье она беспрепятственно проходила мимо немецких патрулей и местных полицаев. Если останавливали, объясняла, иногда подпустив слезу, что идет в деревню менять какое-нибудь тряпье на картошку или пшено. Летом объяснение могло быть иным, тоже вполне правдоподобным — скажем, для сбора грибов и ягод.

Зина не раз ходила не только на обусловленные места встречи с Афанасием Посылкиным и Петром Суровцевым, но и на саму партизанскую базу, в расположение отряда.

Первой информацией, переданной «Орлом» в отряд, стали сведения о дислокации в Людинове немецких частей, расположении штабов, оккупационных учреждений, некоторых складов, а также об установленном в городе режиме для жителей.

По скромности не сообщил — за что потом при личной встрече ему попало от Золотухина — о своей первой, предпринятой не по заданию, а самостоятельно, диверсии.

Поначалу Шумавцова одолевало непреходящее чувство острой опасности. Порой ему казалось, что у него на лбу написано — вот он, партизанский разведчик, хватайте! Потом это чувство притупилось и сменилось другим — непреодолимым желанием совершить нечто действенное, и сбор информации или расклеивание листовок никак не могли эту потребность удовлетворить.

Так он подошел к мысли о возможности, а потому необходимости совершить диверсию на локомобильном заводе, где работал, но пока скорее числился электромонтером.

Как уже известно читателю, основное оборудование завода было своевременно демонтировано и эвакуировано. Электростанция подорвана в последний день. Немцы, однако, не теряли надежды восстановить предприятие, наладить в нем какое-нибудь производство. А пока что приспособили один-единственный цех для ремонта военных повозок и изготовления… гробов и намогильных деревянных крестов.

Остальные громадные цеха пустовали. Однако недолго. Вскоре Алексей, имевший возможность как электромонтер шастать по всей заводской территории, заметил, что в один из цехов немцы завезли на грузовиках большое количество чем-то заполненных железных ребристых бочек. Он поговорил со своим соседом Михаилом Цурилиным, и тот сообщил, что в бочках этих — бензин и керосин. Михаил знал это совершенно точно, потому что его младший брат, шестнадцатилетний Шура, нашел в заводском заборе лаз и повадился через него незаметно проникать в этот цех, ставший складом горюче-смазочных материалов, за дефицитнейшим керосином. Алексей и Михаил решили вдвоем, что хорошо бы устроить немцам тут фейерверк, а проще говоря — склад спалить.

Первая мысль была — учинить диверсию ночью. Но от нее пришлось тут же отказаться. Во-первых, у них не было пропусков для ночного хождения по городу. Во-вторых, ночью вся заводская территория усиленно охранялась, в том числе часовыми с собаками.

Поэтому решили иначе — поджечь склад днем, когда охрана ведется достаточно небрежно и бывают промежутки, иногда по часу, когда на складе вообще никто из немцев или персонала завода не появляется. Идти на эту акцию наметили втроем — младший Цурилин, Шурка, должен был проникнуть на территорию через ведомый ему лаз и вести от забора за воротами цеха наблюдение: не покажутся ли грузовики. В случае опасности дать свистом сигнал, после же возгорания немедленно смыться через тот же лаз.

В намеченный день и час никем не замеченные Алексей и Михаил проскользнули в цех. Вдоль одной из стен были аккуратно, как и положено у немцев, расставлены железные ребристые бочки. Алексей вывернул из одной пробку, понюхал. Так и есть — бензин. Осторожно, чтобы не облить одежду — специфический запах мог стать неопровержимой уликой против них — опрокинули бочку на бок. По бетонному полу растеклась огромная лужа… Алексей вынул из кармана заранее припасенную водомерную стеклянную трубочку, наклонился и наполнил ее горючим. Потом поднес к одному ее концу зажженную спичку — из нее тут же пыхнуло пламя. В ту же секунду он швырнул трубку подальше, в центр бензиновой лужи, туда же кинул и коробок с оставшимися двумя спичками. Предусмотрительность была не лишней — в случае обыска некурящий Алексей никак не мог бы объяснить, зачем носит с собой спички.

И тут же с Михаилом кинулись прочь, но не к забору, а, наоборот, в глубь территории, туда, где им и положено было в этот час находиться. Другое дело — Шурка, этому следовало дать деру и улепетнуть от завода как можно дальше, что он успешно и сделал.

В считаные секунды огонь охватил весь цех, с оглушительным грохотом стали рваться бочки с горючим, языки пламени, казалось, взметнулись до самого неба.

Склад горюче-смазочных материалов выгорел дотла. Все, что могли сделать немцы, — это не позволить пожару, в тушении которого самое деятельное участие, так, чтобы все видели их старание, приняли Алексей и Михаил, распространиться на другие цехи и заводские постройки.

Видимо, немецкие спецслужбы и русская полиция еще не успели завести на заводе своих осведомителей. Во всяком случае, никто из рабочих арестован не был, хотя допросили, разумеется, всех, кто находился здесь во время пожара.

Следующую диверсию подпольщики совершили по приказу командования отряда. Читателю уже известно, что перед уходом из города бойцы группы Сазонкина и военные минеры взорвали платину верхнего озера, что дало возможность частям Красной Армии относительно спокойно отойти и занять новые оборонительные рубежи.

Но ниже плотины, у Сукремля на Ломпади, был деревянный Гусенский мост, не настолько прочный, чтобы пропускать даже средние танки и тяжелую военную технику, но все же — переправа… По ней немцы перебрасывали к линии фронта подкрепления и боеприпасы.

Два подрывника отряда по заданию командира предприняли попытку взорвать мост, но их постигла неудача. Взрыв повредил лишь один пролет, и немецкие саперы быстро все восстановили. Движение по мосту оказалось прерванным лишь на несколько часов. Второй раз партизаны подойти к мосту уже не смогли — немцы значительно усилили его охрану со стороны леса. Тогда-то Золотухин и поручил довести дело до конца группе Шумавцова. Из отряда была доставлена взрывчатка, которую до поры до времени спрятали в Сукремле, в погребе доверенного лица партизан молодого парня Виктора Фомина.[15]