Глава 10 Курляндия: последний фронт

Глава 10

Курляндия: последний фронт

Мы дошли до своего нового и финального поля битвы — Курляндии. Три с половиной года почти без передышки 132-я пехотная дивизия противостояла противнику на Восточном фронте. Этот последний фронт не только стал географическим местом нашего последнего сопротивления превосходящему по силам врагу, но также стал и финальной кульминацией наших боевых действий. Пока в эти последние месяцы войны наша родина вдали рушилась в огне и смерти, группа армий «Курляндия» продолжала удерживать рубежи, хотя и неуклонно слабея от потерь.

Не хватало боеприпасов. Нашим артиллерийским батареям позволялось расходовать только ограниченную норму снарядов в день. Пулеметам разрешалось вести стрельбу только короткими очередями. Расход целой пулеметной ленты дозволялся лишь тогда, когда отражалась атака. Наши новейшие винтовки, недавно созданные и поставлявшиеся в войска в последние месяцы войны, иногда оказывались бесполезными, если заканчивались патроны к ним. Часто солдатам приходилось полагаться на тщательно замаскированные тайники с оружием, устроенные на всякий случай. Эта система касалась не только боеприпасов, но и горючего и продуктов. Запасливые водители всегда держали в резерве несколько заботливо упрятанных канистр с горючим. Лишний мешок ячменя или сушеного ревеня всегда откладывался для лошадей. Все чаще прерывались наши пути снабжения, иногда передвижение целых рот зависело от запасливости отдельных солдат.

В подразделениях на конной тяге всегда обращали серьезное внимание на состояние животных. Во всех докладах требовалось сообщать состояние как лошадей, так и солдат. Как и с солдатами, ряды лошадей, от которых сейчас зависело любое передвижение войск, становились все реже. Зачастую подводы на конной тяге преодолевали расстояние до фронта в 20 и больше километров в день, и в это время им приходилось увиливать от разрывов снарядов и проходить под кинжальным огнем эскадрилий истребителей.

В заключительные месяцы войска в курляндском «мешке» получали мало мяса для своего питания, и много лошадей, страдавших от подтачивавших силы ран от осколков, были переданы поварам на мясо. После таких отчаянных мер наше безнадежное положение стало для нас совершенно ясным.

Повара научились готовить печеную конскую печень с луком. Прибавился гуляш из конины, принесший временное облегчение при нашем тощем и щадящем рационе. В первые дни января 1945 г. мне был дан редкий отпуск за доблесть, и из своей роты я забрал 10 килограммов копченой конины в качестве пайка на время дороги на родину. Мясо было темно-красного цвета и сладкое на вкус, но, тем не менее, воспринималось с большим удовольствием.

После эвакуации Риги у нас вновь появилась возможность насладиться свежей колбасой, которую спасли со склада в латвийской столице. Рассаживаясь по грузовикам и вагонам вермахта перед отправкой в путь к нашему новому месту назначения, мы набивали свои продуктовые мешки этим деликатесом. Чтобы досадить наступающим русским, мы забрали с собой все содержимое водочного завода.

Уже несколько дней мы были на ногах; наш отход осуществлялся по ночам, а перед началом каждого дня мы окапывались, чтобы воспрепятствовать любому неожиданному нападению Советов со стороны нашего открытого тыла, если враг вдруг вознамерится нанести массивный удар в направлении Балтики. Перед нашими отступающими войсками дороги были забиты беженцами, спасавшимися от красной угрозы, которая шла за нами по пятам. Повозки с запряженными быками и фермерские телеги, женщины, дети и старики, бредущие по промокшим дорогам гуськом в колоннах страдания и печали.

Полк занял новые позиции на литовской земле далеко на юг от Фрауенбурга. 2-я рота 437-го полка занимала город Пикеляй. В центре города возвышалась древняя деревянная церковь, а примерно в 100 метрах находилось меньших размеров деревянное святилище, также минимум двести лет возрастом.

Пока мы оборудовали свои позиции, я осмотрел дома в этом маленьком поселении и выбрал небольшое бревенчатое сооружение позади святилища, в котором расположился наш узел связи. Здание не впечатляло, но было прочно построено из толстых бревен, имело несколько комнат, которые могли служить нам административными помещениями. Рядом с нашим узлом связи я обнаружил маленькую комнату размером примерно 3 на 4 метра. Свет поступал через одно небольшое окно, а на грубо обструганной противоположной стене висела масляная картина с изображением Мадонны в изъеденной червями деревянной рамке. Большая старая деревянная кровать занимала угол комнаты рядом с картиной, дополненная потертым, но соблазнительным матрацем. Все остальные предметы обстановки унесли прежние постояльцы. Мягкий бриз вплывал через открытое окно; на полу под зияющей оконной рамой валялись осколки стекла.

Отстегнув автомат, я повесил его на крюк, выступавший из стены под картиной, и в полной форме растянулся для минутного отдыха на кровати, чтоб хотя бы на время насладиться непривычной роскошью. Издалека доносился шум, — это солдаты занимались оборудованием и укреплением своих позиций. Я попробовал сосредоточиться на нашем отступлении и арьергардных боях, происходивших в предыдущие дни, и, уставившись в потолок в смутном свете комнаты, я скоро заснул.

Проснулся я, когда на поселение возле Пикеляя опустились сумерки и рассеянный золотистый свет заходящего солнца проникал через одинокое окно в комнате. Слегка приподнявшись на матраце, я с трудом различил чьи-то тихие шаги. Кто-то быстро, но негромко шел меж домами. Меня резко подбросило от разрывов нескольких ручных гранат за стеной моего бревенчатого дома, и в неясном свете я с трудом поднялся на ноги и стал искать свое оружие. Я ринулся вперед, судорожно разыскивая свой автомат «МР-40». Уголком глаза я уловил движение какой-то фигуры в шлеме и защитном костюме, появившейся в окне. Мгновенно в окно просунулся узнаваемый с первого взгляда ствол советского автомата, и автоматные очереди заполнили комнату оглушительным грохотом.

Бросившись на пол, я изо всех сил пополз к своему оружию, висевшему надо мной, а пули вовсю долбили стену. Не сводя глаз с окна, за яркой вспышкой из ствола, под которым виднелся четкий контур круглого магазина, разглядел круглый шлем советского пехотинца. Пока я отчаянно стремился добраться до своего оружия, очереди вражеского автомата продолжали молотить по стене прямо надо мной, наполняя закрытую комнату дымом, пороховым газом, медными гильзами и деревянными щепками.

В конце концов я схватил свой «МР-40», инстинктивно опрокинулся на спину и выстрелил в сторону вспышек вражеского автомата. Моля Бога, чтобы тут не последовала русская граната, я удерживал спусковой крючок и опустошил весь магазин прямо в окно. За секунды у меня кончились патроны, и, пока я доставал еще один магазин, я почувствовал, что на комнату опустилась тишина. В рассеянном свете медленна улеглись дым и пыль, а вдалеке послышались частая стрельба из автоматов и отдельные взрывы ручных гранат, сопровождаемые криками солдат, защищавших свои позиции от советской атаки. Вынув пустой магазин и вставив заряженный в автомат, я подполз к окну и осторожно выглянул через разбитую раму на деревенскую улицу.

В течение нескольких секунд все было кончено. Вражеский солдат, стрелявший в мою комнату, исчез; единственными следами его присутствия были десятки гильз от пуль калибра 7,62 миллиметра, которыми были усеяны почва возле окна и пол в комнате. Потрясенный, я осмотрел наши позиции и с облегчением узнал, что у нас нет потерь. Советы оставили своих двоих убитых и нескольких раненых. Я вернулся в бревенчатое здание, намереваясь покинуть свое обманчиво привлекательное место пребывания, чуть не оказавшееся для меня смертельной ловушкой. Осматривая свое помещение, я заметил, что по картине, написанной маслом, прошлась целая очередь из вражеского автомата; рама была разбита и уничтожена. Было видно, что вражеский солдат, быстро проходя мимо моего окна, заметил движение в тот самый момент, когда я сидел на своей кровати. Второпях он инстинктивно сунул ствол автомата в окно и открыл огонь по силуэту, видимому в неясном свете. В разгар решительного момента этот силуэт на картине полностью привлек его внимание, и он сосредоточил огонь на нем с близкого, убойного расстояния в ограниченном пространстве. Только это дало мне жизненно важные мгновения для того, чтобы схватить свое оружие и защититься.

Несколько дней спустя деревня оказалась под интенсивным артиллерийским обстрелом, в результате чего здание загорелось. Я снял изрешеченную пулями картину со стены и вынул ее из изуродованной рамки, решив прекратить дальнейшее уничтожение Мадонны, чье нарисованное лицо спасло мою жизнь. Потом я развернул картину, чтобы внимательней рассмотреть ущерб, нанесенный холсту, чей возраст составлял несколько веков. И вот тогда я заметил, что, несмотря на длинную очередь, выпущенную в упор, ни одна пуля не попала в лицо или тело Святой Девы. Многочисленные пули пробили фон картины, образовав смертельное гало огня, но лицо осталось нетронутым. Эта картина постоянно была со мной до моего последнего отпуска в Германию, где я предпочел оставить ее на хранение в своей семье в качестве напоминания о том, что, каким бы ни был исход войны, меня будет хранить эта картина.

Двести лет назад духовенство в Пикеляе служило проводником германской культуры в Литве. И в доме из грубо отесанных бревен я обнаружил церковные книги XVII и XVIII веков, а также пространный манускрипт доктора Иоганна Гаспара Элленрайдера с описанием искусства химии, являющейся «источником всех знаний», напечатанный в Гамбурге в 1723 г. Я воспользовался временным спокойствием на нашем участке фронта и проводил ночи за чтением при свечах. Свечи эти были местного производства, их делали из чистого пчелиного воска, и они испускали приятный аромат. Позднее мы перенесли эти свечи вместе с прекрасно выполненными канделябрами в подвал, надеясь, что, по крайней мере, эти произведения искусства уцелеют в огне артиллерийских обстрелов, которые, как мы знали, были неизбежны.

Как-то вечером один из солдат сидел за старинным органом — понадобилась помощь двух человек, чтобы накачать его массивные кожаные меха, — и играл хор и романс Марии, и звуки музыки доносились даже до солдат на передовой. За весь этот концерт ни с одной из сторон не было произведено ни одного выстрела. Несколько дней эту маленькую часовню русские артиллерийские снаряды облетали стороной, словно из уважения к этой святой красоте. В конечном счете она также пала жертвой жестокого обстрела, и скоро пламя поглотило ее целиком.

В тот же самый день на наших позициях появился какой-то гражданский и с видимым мучением представился священником этой часовни. Когда мы вернули ему обрядовые чаши, канделябр, покрывала и другие предметы духовной ценности, он выразил свою радость и облегчение оттого, что удалось возвратить вещи, столь дорогие ему и его пастве. Он впоследствии много раз под артиллерийскими снарядами приходил к нам, чтобы забрать то, что мог унести в безопасное место.

Жители городка искали спасения в окружающих лесах, ожидая советское наступление и неминуемый захват городка русскими. Священник позволил нам сопроводить их до местечка относительной безопасности, но только дав нам предварительно свое благословение. Учитывая очень неопределенную и зловещую ситуацию, мы были ему благодарны за эти слова утешения.

Если не считать вражеских атак силами до одной роты в первой битве за Курляндию и систематических артиллерийских налетов, наш участок фронта оставался зловеще спокойным. Только в середине октября русские танки появились под Полангеном, к северу от Мемеля (Клайпеды) на Балтике, находившегося к западу от нас, и нам сразу же резко напомнили, что наша жизненная артерия, связывающая с родиной, перерезана. Среди солдат вовсю ходили слухи и новости из самых сомнительных и неподтвержденных источников: «Мы пойдем на прорыв на юг и будем пробиваться к своим, как движущийся «котел»… нанесем удар по русскому флангу, чтобы оказать на них давление, выбросить их из Восточной Пруссии… мы вытолкнем Красную армию назад, за границы рейха, чтобы удержать Центральную Европу свободной от господства и рабства красной советской звезды».

И действительно, к концу октября в самом деле в некоторых частях, дислоцированных к югу от Либавы, вынашивался отчаянный план прорыва. Но еще до того, как он пришел в действие, Советы нанесли удар с такой свирепостью, что уцелевшие соединения могли считать себя счастливчиками, что выжили под такими атаками и продолжали занимать свои оборонительные позиции.

Приказом командующего группой армий «Север» было запрещено пользоваться выражением Курляндский котел. Ходили даже слухи, хотя по моим данным не подтвердившиеся, что любому из солдат может быть вынесен смертный приговор, если будет услышано о нашей безнадежной ситуации в этом «котле». Со времени уничтожения 6-й армии в Сталинграде это слово несло зловещий скрытый смысл неминуемой и неизбежной катастрофы. С выходом, однако, этого приказа даже самые оптимистичные среди нас, те, кто продолжал цепляться за веру в «окончательную победу», теперь поняли безнадежность нашего положения. Тем не менее, надо сказать, что стремление к сопротивлению Советам, боевой дух в рядах воинов Курляндии оставались несломленными.

Официальным названием для пойманной в ловушку армии стало выражение «Курляндский плацдарм». Со стратегической точки зрения этот плацдарм рассматривался как стартовая площадка для начала наступления. Этот термин применялся с сомнительной целью создать впечатление, что наши позиции впоследствии будут использованы в качестве плацдарма для нового наступления, которым будет освобождена Восточная Пруссия, а отсюда и требование, чтобы мы продолжали упорно цепляться за свои сокращающиеся позиции.

В октябре некоторые части подготовились к отправке из Курляндии на кораблях для переброски на фронт в Восточной Пруссии; однако эти планы были отменены, когда стало ясно, что сильно потрепанным дивизиям с немногими оставшимися танками не хватит сил для мало-мальски стоящего наступления. А потому войскам в Курляндии было суждено оставаться на своих рубежах и подчиниться принципу «борьба до последнего патрона».

Сила и решительность солдат в окопах ни в коей мере не зависела от генерал-полковника с золотым партийным значком. Такие отличительные черты, как воля к сопротивлению, готовность к пожертвованию, стали врожденными у солдат за три с половиной года войны, которые дивизия провела на полях сражений в Южной и Северной России. Для проявления этих качеств мы не нуждались в руководстве со стороны политических офицеров.

Истинный смысл нашей операции в Курляндии мы четко видели в одном — в защите европейской культуры. Мы верили, что наше присутствие на северном фланге Советской армии сможет помешать красным танкам прорваться к самому сердцу Европы. Возможно, не за горами был час рождения Европы, и это зависело исключительно от нашей воли к сопротивлению Советской армии до последнего момента. Мы слишком мало знали о том, что западные политики закрыли глаза на трагедию, разворачивающуюся в Восточной и Центральной Европе. Коммунизм обрушился на всю культуру, когда западные армии демобилизовались и практически прекратили боевые действия. Давно замолкли пушки, а уцелевшие в Курляндии гнили в российских лагерях для военнопленных, окруженных четырьмя вышками на высоких столбах, а высокая колючая проволока опоясывала эту зону смерти.

Начальник Генерального штаба генерал-полковник Гудериан отчаянно пытался уговорить Гитлера эвакуировать войска из Курляндии и использовать их для защиты Берлина. Советская пропаганда ясно дала знать за годы своей деятельности с помощью тонн листовок, сброшенных на наши окопы, что конечной целью Красной армии является взятие Берлина. Это стало еще более наглядным по напечатанным кадрам атакующих советских солдат, штурмующих Бранденбургские ворота, дополняемым танками и колышущимися знаменами.

Вместо того чтобы следовать стратегическому смыслу и смотреть в лицо реальности, Гитлер настаивал на выполнении своего приказа удерживать все позиции в Курляндии. Генерал-полковник Шернер поклялся в невозможном — удерживать фронт на рубежах октября 1944 г. Хотя флот подготовил детальный план, по которому была возможна эвакуация, Гитлер твердо держался за свою веру в то, что позиции в Курляндии потребуются для будущего наступления. В Шернере он нашел генерала, склонявшегося перед любым его требованием, готового пообещать чудо. Мнение профессионалов вроде Гудериана и других высших офицеров в расчет не принималось, при этом нередко имели место вспышки истерического гнева, а Гитлер вновь начинал строить идеалистические планы новых наступлений, используя дивизии и людей, давным-давно поверженных на просторах России. Давались обещания, что новое революционное оружие изменит ход войны и стратегические решения, хотя в это время германская индустрия рушилась под ударами неисчислимых бомбардировщиков. В декабре 1944 г. наступление в Арденнах заглохло, и неминуемая катастрофа стала очевидна всем реалистам.

Таким образом, 132-я пехотная дивизия группы армий «Север», ныне именуемая группой армий «Курляндия», стояла до самого конца на этом последнем фронте. Почти семь месяцев полки на Балтике сражались против врага, невероятно превосходившего в людской силе и технике. Мы были полны решимости не сдаваться ни при каких обстоятельствах, и войска в Курляндии должны были нести на себе грозную отличительную черту: они остались единственными в германской армии боевыми частями, никогда не терпевшими поражений в открытом бою.

В ноябре 1944 г. последний фронт в Курляндии простирался от отмелей Балтики в 30 километрах к югу от Либавы в общем направлении на восток, проходил мимо Можейкина и заворачивал на север от Туккума к Балтике в районе Рижского залива. Положение дивизии очень походило на то, в каком находились части 18-й армии во время сражения за Ленинград, в том смысле, что Красная армия стремилась достичь дороги в Либаве, по которой шло снабжение, и таким образом разрезать наш «мешок» пополам. Весь фронт имел общую длину около 200 километров, а наша дивизия с конца 1944 г. занимала в нем центральное положение, располагаясь к юго-востоку от Фрауенбурга. Река Вента, или Виндава, как ее называли по-немецки, в общем, повторяла конфигурацию оборонительных рубежей дивизии. На 1 ноября 1944 г. дивизия занимала позиции на Виндаве, и за несколько дней наш сектор был усилен некоторыми ротами. Несмотря на прибытие новых резервных частей, 19 ноября ситуация стала настолько критической, что нам пришлось оборонять сектор фронта протяженностью 11 километров. Получалось примерно два солдата на 100 метров фронта, который приходилось нам защищать.

Как-то после обеда в один из дней в начале ноября я получил депешу из II батальона 437-го полка об ожидаемом прибытии генерал-полковника Шернера. Этот страшный, внушавший ужас генерал проводил осмотр наших позиций, и, понятно, полагалось кратко по его прибытию проинформировать его о текущей обстановке на участке. Шернер имел дурную славу за свою страсть к проверке состояния связи. Также было широко известно, что если он найдет что-нибудь такое, что ему не по нутру, то немедленно последует град выговоров, понижений в должности и аналогичных наказаний. Иногда он понижал или повышал в звании чисто импульсивно, как ему было удобно. Ходили слухи, что в прицепе его шофер держал три различные военные формы и что несколько раз он начинал день фельдфебелем, потом за малейшее нарушение переводился в рядовые, но после обеда вновь повышался до фельдфебеля. Каждая поездка на фронт сопровождалась угрозами, и те, кто служил в тыловых частях, могли ожидать наказания в виде немедленного перевода на передовую.

Генерал горных частей (егерей) Дитль, профессиональный до мозга костей офицер, как-то сказал о Шернере, что тому было бы лучше служить фельджандармом (которых солдаты именовали «цепными псами»), чем генералом. Это мнение широко разделялось в войсках, которые все еще были восприимчивы в том, что касалось их руководителей. Любопытно, что этот же самый генерал, не проявивший никакого понимания своих войск на фронте и бессердечно осудивший их на смерть своими приказами любой ценой удерживать неудерживаемые позиции, в конце войны попал в плен к американцам в одной альпийской хижине, куда он бежал в попытке уйти от ответа за свои дела после сдачи Германии. Когда он попал в плен, на нем был традиционный баварский альпийский костюм, который он выменял на свою униформу и золотой партийный значок. Лишь за несколько недель до этого он подверг массовым казням немыслимое количество своих солдат за подобные проявления трусости.

Генерал-полковник на самом деле появился для осмотра наших позиций. Его автомобиль с укрепленным на нем флажком, напоминающим шахматную доску, прибыл в конце дня, и я, как положено, приветствовал его, отрывисто ему отсалютовав, когда он подошел. Он ответил мне угрюмым, безличным отданием чести, после чего не протянул руки. У меня тут же возникло ощущение, что он приехал сюда специально, чтобы создать для нас проблемы.

Я тщательно готовил свою роту к этому визиту. У входа в блиндаж стояли двое часовых, как положено, одетых в полную полевую форму, со шлемами и винтовками. Фельдфебель-связист Штайницер лично сидел за полевым столиком, чтобы видеть, что все идет как и планировалось. Радисты то и дело осматривали и настраивали свою аппаратуру заранее. Все контакты с группой связи у артиллеристов и передовыми наблюдателями были в безупречном состоянии.

Генерал попросил представить ему краткую информацию о положении на нашем участке, которую я приготовил заранее. Я взял на себя смелость изобразить ситуацию именно так, как она мне представлялась, и я обрисовал ему эту картину искренне и честно. Ежедневно на горизонте поднимался в небо русский аэростат с наблюдателями. Несмотря на наши неоднократные просьбы, не появился ни один немецкий самолет, чтобы положить конец активности вражеских наблюдателей; посему советская артиллерия беспрерывно вела огонь по избранным объектам, какие ей нравились. Кроме того, мы полагали, что ряд позиций вдоль Виндавы в нашем секторе взят под обстрел с целью подготовки к танковому удару, который, как мы ожидаем, произойдет в течение нескольких дней. Количества наших войск слишком мало, чтобы удержать вверенный нам участок; наша оборона слишком редка на этом отрезке фронта. Отсутствие тяжелого вооружения, прежде всего противотанковых средств, угрожающе. Полученные партии противотанковых мин использованию не подлежат из-за отсутствия у них взрывателей.

Уважаемый генерал-полковник явно не получил удовольствия от такого негативного доклада со стороны младшего офицера. Он внезапно ушел, оставив нас с определенным ощущением, что совсем не удовлетворен происшедшим. Потом ходили слухи, что во время посещения позиций в тылу он выпил вместе с Шонцки из артиллерийского батальона несколько бутылок вина и стал открыто тому жаловаться на поведение пехотных частей на передовой. Он определенно не укрепил мое доверие и мою веру в его руководство, а только подтвердил ранее слышанные нами рассказы о его особенном стиле командования. Не было произнесено ни одного ободряющего слова ни мне лично, ни даже тем бойцам, которые ради него стояли с оружием у плеча в окопах. Я привык к другому типу немецкого генерала. Более того, он поднял на смех мою оценку ситуации, подверг критике мое предсказание надвигающейся танковой атаки, заявив, что если атака и состоится, то далеко на западе, в направлении Либавы.

Великий стратег ошибся. 20 ноября русский артналет обрушился на наши позиции и на полк слева от нас, и большие группы советских танков ринулись через Виндаву. В ходе так называемой второй битвы за Курляндию русские прорвали наш фронт в нескольких местах, включая и сектор, удерживаемый нашей дивизией. Только благодаря подкреплениям из различных частей это наступление было остановлено несколько дней спустя возле Фрауенбурга.

Как и наши танковые удары в начале войны, стандартной тактикой русских стала атака по фронту в различных его местах, и, когда фронт был прорван, в этом секторе сосредоточивались все дополнительные резервы для завоевания плацдарма, через который в брешь устремлялись все наличные силы. Временами предпринимались ложные атаки, а в другом секторе наносился мощный удар с целью прорыва обороны, когда резервы защитников подходят к концу. Чтобы захватить контроль над ситуацией, часто было необходимо перебрасывать целые дивизии в течение нескольких часов в слабые точки фронта, где происходил прорыв или считался неминуемым. Это осложнялось еще тем, что в течение сезона дождей дороги становились ужасными, превращались в трясину под колоннами тяжелых автомашин и бесчисленных солдат и лошадей.

Во время второй битвы за Курляндию нашим частям удалось сдержать натиск русских, но сразу же после этого начались дожди, и всякое передвижение, вне зависимости от его важности, осуществлялось с огромными затратами сил. Местность вдоль линии фронта превратилась в обширное болото, перед которым отступали даже русские с их многочисленными моторизованными соединениями.

Германские разведчасти сообщали, что советские танковые соединения отошли на юг и сосредоточиваются вблизи Вайноде — Пикеляя. Это означало конец второй битвы за Курляндию. Войска были измотаны и изнурены. Фронт состоял в основном из неглубоких грязных ям, наполовину залитых водой от таяния снега и льда, в которых солдаты поочередно несли дежурство, пытаясь сохранить физическую способность и далее оказывать сопротивление врагу. Снабжение, когда вообще было возможно, стало спорадическим из-за непроходимости дорог и постоянных перерывов из-за вражеских артобстрелов и нескончаемых расстрелов с воздуха, когда в сером небе вдруг из ниоткуда возникали вражеские самолеты. Лошади часто падали из-за отсутствия фуража, а для солдат, сидевших в окопах, горячая пища стала редкой роскошью.

Штедини и Пампали

В начале декабря я был шокирован новостью о том, что на меня наложен двухнедельный домашний арест. Очевидно, генерал-полковнику Шернеру не понравилась моя негативная, хотя и честная и точная оценка нашей ситуации, и он потребовал этого наказания для меня по результатам своей проверки передовых позиций. Также было возможно, что ему не понравился мой швабский диалект, из чего он понял, что я из Виттемберга, что ему напомнило, в свою очередь, о Лисе Пустыни — генерал-фельдмаршале Роммеле, чьей славе и репутации он, возможно, завидовал и которой возмущался. Командир дивизии генерал Вагнер прибыл в штаб нашего батальона, чтобы сообщить мне лично о наложенном на меня наказании. Этот исключительно профессиональный и ответственный офицер сообщил мне, что этот рапорт ни при каких обстоятельствах не повлияет негативно на мою службу в армии и что он после огромного сопротивления исполняет, как приказано, это распоряжение. Далее он заявил, что моя служба, подкрепленная годами боевого опыта, крайне нужна за линией фронта.

Тогда я явился к начальнику оперативного отдела штаба полка майору Дешампу, сообщившему мне, что в глубине центральной части нашего котла собираются строительные батальоны и различные части других соединений. Во время затишья на фронте необходимо приступить к строительству оборонительных сооружений в тыловых районах. Прошлый опыт доказал, что в случае прорыва такие находящиеся в тылу части, как артиллерия, становились ценным средством для создания преграды на пути вражеского вторжения. А потому мне было поручено разработать план и построить вторую и третью линии обороны. Они должны были включать в себя глубокие, связанные между собой танковые ловушки, траншеи, орудийные позиции и объединенную воедино систему земляных сооружений, протягивающуюся между позициями на тысячу метров.

Далеко в нашем тылу существовала сеть укреплений, которые предстояло подготовить на случай окончательной эвакуации курляндских дивизий морским путем, если придет на то приказ Верховного командования. В умах солдат созрело относительно простое решение: «Лучше копать траншеи, чем могилы!» Моя задача была облегчена наличием траншеекопателя, буксируемого трактором, способным выкопать за одну ночь траншеи до 80 сантиметров глубиной и 500 метров длиной.

В дневное время мы были заняты тем, что обдумывали и разрабатывали планы создания дополнительных оборонительных позиций, а в темное время суток, когда можно было трудиться, не подвергаясь опасности со стороны вездесущих штурмовиков, мы строили множество блиндажей и окопов в ожидании последнего, мощного советского удара через нашу оборону к Балтике.

В середине сентября наши работы были внезапно приостановлены из-за сильных морозов. Земля замерзала до состояния камня. Вязкие дороги вновь стали проходимыми, и над армией сгустилась атмосфера ожидания. Роты на переднем крае и артиллерийские наблюдатели сообщали о доносившемся со стороны вражеских окопов шуме, сопровождающем крупные перемещения техники. По ночам было четко слышно лязганье танковых траков. Наша артиллерия оставалась неспособной вести стрельбу по закрытым целям, так как боеприпасов становилось все меньше, и их строго нормировали.

Время от времени над нами пролетали стаи истребителей и эскадрильи бомбардировщиков с пятиконечными красными звездами на фюзеляже и крыльях. Совершенно безнаказанно они совершали ежедневные полеты в эти ясные, морозные дни декабря, направляясь на бомбежку гаваней в Либаве и Виндаве, через которые шло снабжение, стремясь перерезать наши тонкие тыловые артерии. Зенитные части и немногие истребители, оставшиеся с группой армий, доблестно сражались с бесчисленным количеством вражеских самолетов. Нашими истребителями командовал генерал люфтваффе Пфлюгбейль, и только за 15 и 16 декабря наши летчики сбили над Курляндией 25 советских самолетов.

Чтобы облегчить решение моей задачи строительства и планирования оборонительных сооружений, полковой врач 438-го полка доктор Шлип пригласил меня разделить с ним его жилище на латвийской ферме. Часть здания продолжали занимать две женщины и пожилой мужчина, а самая младшая из женщин, дочь, совсем неплохо говорила по-немецки. На вопрос, почему они не попытались уйти подальше в тыл в поисках спасения от ежедневных артиллерийских налетов, они отвечали:

— А куда? Там дальше нет дома, только море.

Они нагревали для нас комнату для умывания и жарили картошку, пока рядом в сарае старик колол дрова. Всю жизнь он провел здесь, на этой земле. Как-то он произнес:

— Сейчас у нас, латышей, на нашей земле собаки… но скоро придется подружиться с волками.

Смысл этих слов не требовал объяснения.

Мы прозвали его Доктор Польди, а его работа никогда не кончалась. К нему часто под покровом темноты на подводах привозили легионы раненых, лежавших на куче соломы. Эти солдаты были перевязаны грязными, с запекшейся кровью бинтами, ослабевшие, небритые и грязные, без всякой надежды или едва хранившие искорку оптимизма. Польди брал их под свою опеку, и под ненадежной защитой флага Красного Креста он ухаживал за ранеными, менял бинты, делал болеутоляющие инъекции, сшивал разорванную плоть и накладывал шины на сломанные кости. Тяжело раненных грузили на санки и везли на операцию на сборный пункт дивизии в нескольких километрах позади линии фронта. Такие помощники измученным и уставшим — доктора и медицинский персонал, носившие на своих плечах жезл Меркурия и скальпель в карманах мундиров, — в будущем много раз доказали свою необходимость и в будущем, в период заключения в России.

В бараке у Польди мы имели немало содержательных бесед. Я глубокой ночью приходил со своего строительства оборонительных рубежей, садился рядом с камином, чтобы оказаться поближе к огню. В мерцающем свете он со своим помощником-медиком подсаживался ко мне и провозглашал тост в честь моего благополучного возвращения. Тут было тепло и уютно, тут была частица дома, который излучался не только из камина, но и из сердца. Польди был темноволосым, очень серьезным доктором с темно-коричневыми глазами. Я часто воображал его каким-нибудь потомком римских или галльских легионеров, оккупировавших места Кастель-Майнца, которые он называл своим домом. Мы часто вспоминали свои дома и спрашивали себя, придется ли нам вновь стоять перед древними монументами на нашей родине, войдем ли мы опять в полутемный Майнцский собор для молитвы.

И всегда над нами вставал и во время каждой беседы маячил призрак нашей судьбы — как все это кончится? Будет ли принесена Курляндская армия в жертву неодолимому натиску коммунизма, поддерживаемому огромной индустриальной мощью объединенных сил союзников? Будет ли потом произнесено над нашими могилами, как это делалось после Сталинградского разгрома, что Курляндская армия «выполнила до последнего патрона свой долг перед страной и народом, сражаясь против превосходящего по силам врага, чтобы дать возможность создать новые оборонительные рубежи, способствуя защите своей отчизны»? Мне на память приходила участь войск, практически изолированных и брошенных далеко на юге, на Крымском полуострове, нашем бывшем поле битвы. Сообщалось, что, когда лодки и паромы устремлялись в открытое море, беря курс на Одессу, оставшиеся защитники, которых бросили на произвол судьбы, кричали вслед уходящим судам: «Мы — почетные граждане нации!» А потом они отправились в длинное горестное путешествие в плен.

За несколько дней до начала ожидаемого наступления возле штаба полка был подготовлен новый бункер-госпиталь, что позволило доставлять раненых в безопасное место. Латышская ферма в Штедини, где мы с Польди пользовались временным комфортом, позже была изрешечена в ходе танкового обстрела. Мы уже не видели ее обитателей и так и не узнали об их судьбе.

Твердая проезжая дорога вела через участок нашей дивизии от Пампали на Штедини, а потом раздваивалась. Одна дорога вела на северо-восток на Фрауенбург, а другая — на Либаву. И вот на этой развилке русские попытались прорваться, чтобы расколоть Курляндскую армию и взять Либаву.

Третья битва за Курляндию

21 декабря 1944 г. ровно в 6.00 на наш участок фронта обрушилась огненная буря. Горизонт ожил, светясь вспышками выстрелов бесконечного числа тяжелых орудий. Было подтверждено, что только в секторе 438-го гренадерского полка более восьмисот стволов — состоявших из смертоносной комбинации тяжелых орудий, реактивных установок и минометов — выпустили множество залпов по нашим позициям.

На окопы обрушился ливнем огненный шторм невероятной силы. Пулеметные гнезда, окопы, блиндажи и укрепленные огневые позиции на передовой рушились в облаках пыли и дыма. Земля дрожала, грохотала, дыбилась и рушилась. Обрушивались блиндажи, сравнивались с землей окопы. Три долгих часа невидимая сила с бешенством набрасывалась на землю, выискивая наше последнее убежище во мраке битвы. Сперва мощный огонь был нацелен на наши передовые позиции; потом он сместился на высоты Штедини, после чего переместился вперед на лесистый район в нашем тылу и обрушился на полковой штаб. Верхушки деревьев разлетались в щепки, целые деревья взлетали в воздух, снаряды били по железобетонным блиндажам и полностью покрыли своими разрывами все вокруг нас. Минуты казались вечностью.

Появились первые раненые, спотыкающиеся, бесцельно снующие, часто без касок, в залитой кровью форме. Тех, кто не мог двигаться самостоятельно, солдаты, напрягаясь под тяжестью, доставляли завернутыми в плащ-палатки. Раненые стонали в агонии и в ожидании врача дико колотились о землю. Лихорадочно трудился Польди со своими помощниками. Я попытался помочь им, накладывая герметичный бинт на грудную рану. Некоторые из раненых, способных связно говорить, рассказали, что иван прорвался в соседнем слева секторе фронта и были замечены сосредоточения танков.

Вдруг артобстрел наших позиций прекратился. Вдали, слева и справа от нас, продолжали падать снаряды и ракеты с неописуемой яростью. Я взглянул через самодельный операционный стол на Польди и почувствовал, что затрепетали нервы в моей шее от ожидания. Он бросил на меня взгляд, оторвавшись от дела, понимающе кивнул, а потом молча стал вновь зашивать раны своего пациента. Молчание на нашем участке фронта было зловещим признаком, с которым я сталкивался в прежних боях. Советская артиллерия перестала нас обстреливать и перенесла свой огонь на наши фланги. Мы занимали коридор, через который вражеская бронетехника попытается пробиться в наш тыл.

Я уронил рулон бинтов и бросился к двери медицинского блиндажа, захватив по пути карабин. У входа я услышал звуки грохочущих моторов и скрежет гусениц, сопровождаемые оглушительными разрывами. Над лесом проносились красные штурмовики, сбрасывая бомбы и обстреливая нас из пулеметов и установленных в крыльях пушек. Рев моторов становился все громче, и сквозь накатывающийся грохот взрывов я безошибочно узнал грохотанье советских «Т-34». Из руин штаба я заметил нескольких солдат, в панике бегущих мимо нас с карабинами в руках. Несясь напрямую к блиндажу, они рухнули на землю, задыхаясь от бега, визжа: «Танки! Танки!»

Я выбежал наружу и тут же споткнулся о расколотые ветки больших деревьев, оторванных от обнаженных, вертикально торчащих пеньков. Повсюду рвались снаряды, а рядом с блиндажом связистов я наткнулся на своего старого друга лейтенанта Реша, сына пастора из Саарбрюккена. Взрывом танкового снаряда ему разорвало брюшную полость, и, когда он опустился на колени, я подхватил его и медленно положил на землю. Глядя в его умирающие глаза, я почувствовал, как меня переполнило бешенство, такое бешенство, какое мне редко приходилось испытывать в прежних боях и при виде других смертей, — всепоглощающая ярость, которая лишь изредка делает различие между врагом и другом, непомерное чувство гнева, не знающего пределов, которое превосходит границы простых эмоций смелости или страха. Смелость и страх — эмоции нормального человека и не имеют места в самоубийственном кошмаре, в который нас ввергли. Тебя охватывает простая, примитивная страсть мщения.

«Мстить… мстить, — молотом стучало в моем мозгу. — Уничтожить нападающих, убить их, тех, кто уничтожил близких тебе людей. Коль так много людей погибло, почему я должен выжить? Лучше умереть сейчас, убивая врага, чем дожидаться неизбежного».

Я с трудом поднялся на ноги и слепо ринулся вперед. Я смутно осознавал, что рядом со мной бегут еще два бойца. Когда мы добрались до штаба 14-й роты, я заметил несколько человек из противотанковой части, яростно готовивших свои фаустпатроны к ближнему бою. Несколько фаустпатронов стояли прислоненными к стене, возле двери в блиндаж.

— Давайте! — во весь голос закричал я. — Идем! Идем! Они приближаются!

Я схватил одну из длинных серо-зеленых труб, заряженных тупыми, напоминающими луковицу снарядами, и сквозь деревья преодолел расстояние примерно в 50 шагов до окраины леса, ориентируясь на шум тяжелых бронированных машин. Воздух вокруг меня наполнился пронзительным свистом пуль, а снаряды продолжали взрываться в верхушках деревьев, посылая на землю раскаленные добела осколки, которые со свистом устремлялись к земле и тяжело бухались в нее.

Вдруг примерно в 20 метрах от себя я заметил сквозь подлесок длинный ствол «Т-34», медленно, но безостановочно двигавшегося вперед. Отлично зная, что обычно танк сопровождает, как минимум, взвод пехоты, я отступил назад, сделав длинную дугу через лес, и стал подбираться к этому массивному силуэту, укрываясь за деревьями. Выскочив на опушку возле огромного танка, я опустился на колени между грудами снесенных ветвей, сердце было готово выскочить из груди, и отсюда, с 30 шагов, можно было хорошо разглядеть этого стального колосса, на котором рядом с красной звездой было нарисовано несколько крупных цифр.

Я быстро снял предохранитель с фаустпатрона и прильнул к прицелу. Я сдерживал дыхание, безуспешно стараясь успокоить колотившееся сердце, кровь, казалось, пульсировала от напряжения в самом горле.

Поместив мушку прямо в середину нарисованной на башне огромной красной звезды с белой каймой, последним усилием воли заставил себя сохранять спокойствие и удерживать прицел прямо на цели. Медленно, но твердо нажал на спуск. С шумным взрывом позади меня в направлении леса вырвался огненный язык. Снаряд, четко видимый невооруженным глазом, с ревом полетел вперед и ударил прямо в башню. Безошибочно сработал заряд, разметав внутри вооруженной до зубов машины пламя и раскаленную добела шрапнель.

Тут же открылся большой круглый люк, и в небо из танка поднялась тонкая струйка дыма, а затем последовала невероятная тишина. Плотно прижавшись к земле, я следил за вторым танком, ранее не видимым, в каких-то 50 шагах задним ходом проламывавшим себе путь сквозь чащу, отходившим от своего уничтоженного спутника. Он пробился через полосу деревьев и выбрался на открытое место, где на виду, прижавшись к земле, лежала русская пехотная рота. Двое моих спутников из противотанковой роты уничтожили этот танк так же, как я покончил с ведущей машиной.

Из укрытия за деревьями мы втроем открыли огонь из карабинов по русской роте, лежавшей в 200 метрах от нас на промерзшей земле. Мы обменялись короткими очередями, и русские стали отходить, таща за собой своих раненых. Мы рухнули на землю, физически и морально опустошенные пережитым. Мы успешно отбили усиленную роту противника… и остались живы.

Прибыли самоходные орудия капитана Брандтнера. Одно из них получило по пути прямое попадание, другое было в состоянии двигаться и открыть огонь по колонне русских танков, надвигавшихся на высоты Штедини. В первый день боя у Штедини русские из-за 438-го полка потеряли более двадцати танков во время схватки у какого-то перекрестка дорог, которые вели во Фрауенбург и Либаву.

Мой фаустпатрон уничтожил ведущий танк в голове атакующей группы, а второй был подбит двумя солдатами из 14-й противотанковой роты. Еще три танка были в ближнем бою уничтожены другими гренадерами, а на долю самоходки пришлись остальные из тех, что сейчас догорали и взрывались на поле боя. Таким образом, в первый день острие атакующей группы оказалось сломанным, а крупная катастрофа предотвращена. 10 декабря кавалер Рыцарского креста капитан Цолль, командир 14-й роты 436-го полка, получил задание направиться к Пампали в качестве командира боевой группы численностью примерно 100 человек. Она состояла из двух пехотных взводов, одного взвода тяжелых пулеметов, одного расчета ПТО из пяти человек, небольшого количества саперов и одного или двух передовых артиллерийских наблюдателей.

День 12 декабря выдался спокойным, небо оставалось пасмурным, по нему низко плыли облака, когда боевая группа Цолля принялась за строительство оборонительных рубежей. Они ожидали русской атаки; день за днем они лихорадочно укрепляли свои позиции. 16 декабря на земляные сооружения обрушился огонь тяжелой артиллерии, вынудив солдат искать убежища в узких траншеях и самодельных блиндажах. Артиллерийский огонь продолжался с перерывами в течение нескольких дней, обстрелы начинались неожиданно, прекращаясь лишь на несколько часов, чтобы начаться вновь. 21 декабря русские пошли в атаку, предварительно подвергнув наши позиции мощному артиллерийскому обстрелу, из-за которого какое-либо передвижение было невозможно. К полудню сквозь нашу оборону возле Пампали прорвались пехота и танковые части, и во второй половине дня осажденные гренадеры были отрезаны и окружены. Продолжало расти число убитых и раненых, мертвые лежали в окопах там, где их застала смерть, раненые получали только поверхностный уход под непрекращающимся огнем превосходящего по силам противника. Боеприпасы, медикаменты и продовольствие были быстро израсходованы. Радиосвязь с полком или дивизией уже была невозможна; последние полученные приказы неоднократно настаивали на том, что мы должны любой ценой удержать позиции.

Наш мешок продолжал сокращаться в размерах. Оказавшись перед угрозой полного уничтожения в пределах часов, был намечен прорыв и отступление к расположению дивизии. Боеприпасы для тяжелого вооружения были израсходованы, и из-за отсутствия тягачей пушки надлежало уничтожить и бросить. Была быстро организована перевозка раненых. Несмотря на все усилия, неоднократные попытки связаться с дивизией кончались неудачей, поэтому официальное подтверждение отступления отсутствовало. Решение прорываться на рассвете было принято без команды сверху. Были сформированы колонны для транспортировки раненых на санках или на плащ-палатках, используемых в самодельных носилках. Измученные бойцы, оставшиеся в живых, готовились к прорыву к своим войскам.

22 декабря в 3.30 был дан приказ к выводу войск. Час спустя колонны двинулись к немецким окопам к западу от Пампали через незанятую ложбину и взяли северное направление. Потрепанная колонна была неравномерно рассредоточена: головной дозор шел впереди, раненые — в середине, а за ними — арьергард. Продвижение было медленное, но успешное, и, не заметив никакого движения со стороны врага, колонна добралась до германских окопов. Войдя в соприкосновение с основными силами армии «Курляндия», головной дозор попал под обстрел, будучи не в состоянии назвать правильный пароль, но их скоро опознали, и в 7.00 главная колонна прошла через немецкую передовую. Уцелевшие бойцы боевой группы оказались в секторе, занятом II батальоном 436-го пехотного полка, и их быстро провели в штаб полка, где тепло встретили. Там они отметили успешное спасение и получили возможность поесть и немного отдохнуть до того, как их отправили на передовую.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.