Глава 3. ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ

Глава 3. ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ

Сегодня 17 ноября 1942 года. Вчера выпал первый снег, и теперь вся степь покрыта белым пушистым ковром. Кажется, будто снег приглушает все звуки, даже звуки выстрелов, доносимые до нас ветром, как будто сделались тише.

Прошлой ночью из Сталинграда вернулись несколько солдат. Я с радостью отметил, что вместе с ними и штабс-ефрейтор Петч. Очевидно, на передовой от него было мало пользы из-за состояния его нервной системы.

Часть понесла новые потери. В их числе тяжелораненый унтер-офицер Зейферт, у него в ноге крупный осколок. По словам одного из солдат, Домшайду сильно повезло. Взрывной волной с него сорвало каску и порезало ремешком подбородок. Это невероятное везение, потому что стоявшего в паре метров от него солдата разорвало на части. Его собирали буквально по кускам, которые затем положили на плащ-палатку.

Вечером разговаривали с Мейнхардом о боевой обстановке и о том, как она может повлиять на нас. В основном делились слухами, предположениями и надеждами на то, что обстоятельства сложатся в нашу пользу. Он опять выпил, — я чувствую исходящий от него запах спиртного — и сделался более разговорчивым. Вариас трется спиной о столб и производит такой громкий шум, что мы оборачиваемся и смотрим на него. Мы все давно пользуемся порошком от вшей и стараемся как можно чаще кипятить подштанники, но это приносит лишь временное облегчение. Вши неистребимы и вездесущи.

Зейдель наталкивается на какого-то солдата, падающего на пол, и помогает ему встать на ноги. Извиняется за свою неловкость. Мы раньше никогда не видели этого солдата с шевроном на рукаве. Но прежде чем кто-нибудь успевает что-то сказать, Мейнхард рявкает:

— Эй, Свина, откуда ты здесь появился? Я думал, что ты на передовой вместе с остальными.

Солдат с шевроном хватает себя за горло и хрипит что-то неразборчивое. Он — приземистый коротышка. Его горло обмотано шарфом, а пилотка натянута на голову так низко, что ушей не видно. Он подходит к сидящему за столом Мейнхарду, и мы провожаем его любопытным взглядом. Когда незнакомец снимает пилотку, мне кажется, что все вокруг начинают ухмыляться. Я чувствую, что и мои губы начинают растягиваться в глуповатой улыбке.

Имя Свина вызывает в памяти образ хрюкающего создания, мяса которого мы не ели уже довольно долго. Сходство с домашним животным усиливается мясистыми, розовыми щеками, крошечными красными глазками под щетинистыми белесыми бровками. У него круглое добродушное, почти комичное лицо с копной светлых непокорных волос.

Свина протягивает руку Мейнхарду, затем показывает на обвязанное шарфом горло и еле слышно поясняет:

— Горло болит, с трудом могу говорить. Вахмистр Ромикат отправил меня в тыл для выздоровления.

— Это очень благоразумно с его стороны. Ты давно уже здесь? — спрашивает Мейнхард.

— Что? — хрюкает Свина, по-птичьи вытягивая голову.

Мейнхард подтягивает его за руку к себе и говорит ему прямо в ухо.

— Ты давно уже здесь?

— Около часа. Мне нужно было попасть в 4-й эскадрон, но грузовик сломался. Пришлось ждать целый день, прежде чем нам прислали тягач.

— С тобой был еще кто-нибудь? — почти кричит Мейнхард в ухо своему собеседнику.

— Да, были. Горный и Кирштейн.

— Так они оба здесь?! — радостно восклицает Мейнхард.

Похожий на свинью ефрейтор удрученно кивает и еле слышно отвечает:

— Горному лишь отсекло осколком часть руки. Кирштейна убило на месте. Тоже осколок. Его сразу отвезли на кладбище.

Мейнхард, должно быть, хорошо знал убитого солдата.

— Чертов Сталинград! — говорит он дрогнувшим голосом. — Скоро здесь никого не останется из старых товарищей. Теперь не стало Фрица, а ведь он верил, что с ним ничего не случится. Мы с ним воевали целый месяц бок о бок. Однажды у него из рук выбило вражеской пулей винтовку, а вскоре после этого осколком откололо край каски. Но он был убежден, что не найдется такой русской пули, на которой было бы написано его имя. Думал, что умрет в глубокой старости, в собственной постели. Его ничто не могло разубедить, несмотря на то, что его товарищи гибли один за другим. И вот теперь это случилось. Убили моего товарища. Это же надо.

Мейнхард замолкает, затягивается трубкой и выпускает клубы дыма.

Свина садится на скамейку и пристально смотрит на мерцающий свет самодельной керосиновой лампы, которая вчера появилась в нашем блиндаже. Какая-то светлая голова придумала следующее — винную бутылку до половины наполнили керосином и воткнули в горлышко патронную гильзу, пробитую в двух местах. Пары, выходящие через дырочки, поджигаются, и лампа горит ровно, освещая блиндаж лучше, чем обычные коптилки, запас которых, впрочем, у нас невелик.

Атмосфера в блиндаже делается гнетущей. Окружающие меня лица утрачивают выражение беззаботности. Мы уже слышали о тяжелых потерях наших войск и знаем о том, что существует проблема с пополнением. Особенно тяжело с этим последние несколько дней. Недавно сообщалось о том, что русские наращивают свои силы на берегу Волги.

— Как там дела на передовой? — спрашивает Свину Мейнхард.

Свина не понимает вопрос и рупором прикладывает к уху согнутую ладонь. Должно быть, он глух, и, поняв это, все отводят взгляды в сторону.

Мейнхард говорит громче, прямо в ухо Свине:

— Как дела на передовой? Какая обстановка?

— Все хуже и хуже, — хрипит глухой ефрейтор. — Два дня назад на нашем участке русские уничтожили два миномета. В нашей боевой группе теперь остался только один миномет.

— Мне уже говорил об этом наш ротный! — отвечает Мейнхард и добавляет еще более громким голосом: — Твой слух становится все хуже и хуже с каждым днем. В последний раз, когда я тебя видел, ты слышал лучше.

— Это из-за моего горла! — поясняет Свина. Интересно, думаем мы, какое отношение горло имеет к глухоте?

Мейнхард, похоже, думает так же и спрашивает:

— Причем тут твое горло? Тебя следовало бы отправить домой, если ты ни черта не слышишь. Не понимаю, почему тебя снова и снова отправляют на передовую. Кстати, в каком ты блиндаже обитаешь?

— В первом. Вместе с молодыми пулеметчиками, — объясняет Свина. — Но мне там не нравится.

Мы переглядываемся, и Мейнхард улыбается.

— Эти парни мочатся где попало, — говорит он, — и не любят, когда им напоминают об этом.

Свина почесывается, пожимает плечами и хрипит:

— Именно это все говорят новобранцам. Мы дружно смеемся.

— Хочешь жить в нашем блиндаже? — спрашивает Мейнхард, приблизив губы к уху Свины, и одновременно бросает взгляд в нашу сторону. Мы киваем — возражений нет. Места у нас хватит, правда, придется немного потесниться.

— Хочу, — отвечает Свина и смотрит на нас.

— Не возражаем. Приноси свои вещи, — громко произносит Мейнхард.

Коротышка-ефрейтор ухмыляется и буквально выкатывается из блиндажа. Если бы обстановка не была такой драматической, то этот случай можно было бы посчитать забавным.

Мейнхард говорит, что ему непонятно, почему Свину вообще призвали в армию. По его словам, еще летом Свина пришел в эскадрон вместе с группой солдат, вернувшихся из госпиталя. Уже тогда он очень плохо слышал. Сначала все думали, что он не хочет ни с кем общаться, потому что не отвечает ни на чьи вопросы. Лишь позже стало ясно, что он не слышит даже свиста пролетающих над его головой снарядов, так что его порой приходилось силой затаскивать в укрытие в самый последний момент. Его глухота еще больше усилилась после того, как рядом с ним разорвался снаряд. В общем, дела у него не очень хороши. Большую часть времени он занимается тем, что приносит ящики с боеприпасами и еду. Похоже, что на фронте ему было страшновато, но только из-за того, что он плохо слышит, потому что в целом он вовсе не трус.

Мейнхард попыхивает трубкой — похоже, он выпускает ее изо рта, только когда ложится спать. Затем шарит под столом, достает полупустую бутылку и делает из нее долгий глоток. В темноте я не заметил, что она там стояла.

— Почему его зовут Свина? — интересуется Гром-мель.

— Очень просто — это его фамилия, — смеется Мейнхард.

— Серьезно? Я думал, это прозвище! — удивляется Вариас.

— Ну не совсем, конечно. Это сокращение. На самом деле его зовут Иоганн Свиновски.

Вот, оказывается, что. Снаружи доносится какой-то шум, и в блиндаж вваливается Свина. Он несет походный ранец и несколько одеял. Зейдель показывает приготовленное для него место.

Ночь проходит спокойно. Лишь один раз я просыпаюсь, разбуженный звуком внутри блиндажа, — кто-то бормочет во сне.

18 ноября. Ночь холодная и морозная. Отправляясь в караул, стараюсь одеться теплее. Обматываю шарф вокруг шеи. Мороз щиплет уши. Под ногами поскрипывает снег. Вспоминаю о доме, о том, как здорово в зимнюю погоду кататься на лыжах по хорошему снегу. Я неплохой лыжник и совершаю прыжки с трамплина высотой 30 метров. Здесь, в России, степь абсолютно ровная и плоская, совсем как наше замерзшее озеро. До трамплина приходится топать на лыжах примерно три километра и переходить на другой берег озера. Пока отмахаешь эти километры, успеваешь изрядно вспотеть. Да, чудесное было время. Разглядываю чистое, без туч, звездное небо. Ищу малую Медведицу и Полярную звезду, чтобы найти север. Теперь я имею хотя бы приблизительное представление о том, в какой стороне находится дом. По вечерам унтер-офицер Деринг часто играет на губной гармошке свою любимую мелодию — «Звезды над родным домом». Сегодня ночью он заступил в караул и обходит один за другим наши блиндажи. Он также проводит с нами занятия по боевой подготовке. Он настоящий ветеран, отпущенный с передовой для того, чтобы немного натаскать нас перед боями. У нас с ним отличные отношения, и мы многому научились. Он передал нам бесценный опыт окопной войны.

19 ноября. Ближе к утру усиливается ветер. Метель. Мейнхард сообщает нам о том, что сегодня ему нужно вернуться в Сталинград. Он поедет вместе с Винтером, которому тоже пришла пора возвращаться.

— Что делать, — задумчиво говорит Мейнхард, — такова жизнь.

— Верно, — соглашается Курат. — Она может продлиться до ста лет.

— Возможно, — соглашается в свою очередь Мейнхард. — Но я не хочу дожить до таких лет. Буду рад дожить хотя бы до конца этой проклятой войны.

— Доживешь, — заверяет его Громмель.

Нам хочется немного ободрить Мейнхарда, но это не слишком удается, потому что он замолкает. Он даже курит больше обычного. Затем садится и пишет письмо домой. Следующее занятие по боевой подготовке будет после обеда, и поэтому мы беремся за чистку оружия.

Готовимся к построению. Атмосфера возле нашего блиндажа делается беспокойной. Деловито снуют водители, готовят свои машины к отъезду. Связной садится на мотоцикл и уезжает в направлении колхоза. Нам приходится дольше обычного ждать появления нашего старшего вахмистра. Назревает что-то серьезное. Что же именно? Солдаты из соседнего блиндажа тоже ничего не знают. Наконец появляется старший вахмистр с картами в руках.

Он без всяких околичностей сообщает нам, что на нашем участке фронта объявляется состояние высшей боевой готовности, потому что танковые части русских атаковали наш левый фланг и ворвались на позиции румынских войск в районе Клетской. Румыны отступают в направлении Калача.

— Черт! — слышу я чье-то восклицание.

Старший вахмистр добавляет, что нашим командованием уже приняты меры по отражению наступления противника силами танков и авиации. Подробностей он нам не говорит.

Позднее мы узнали от Мейнхарда, что его и Винтера не стали отправлять обратно в Сталинград, потому что было не известно, где в тот момент находилась наша боевая группа, которую перебросили в какое-то другое место. Ожидание затягивается. Кто-то говорит, что нас вполне могли бы отправить на машинах, но мало горючего. Бензина и прочих горюче-смазочных материалов в последние недели поступало катастрофически мало.

— Неужели дела обстоят так плохо? — спрашивает Мейнхард.

— Никто ничего точно не знает, но, возможно, нам придется отводить наши машины отсюда, если не удастся остановить русских, — отвечает фельдфебель из автороты.

— Черт бы их побрал! — вставляет Зейдель. Ночью спим плохо, беспокойно. В пять утра заступаю в караул и внимательно вслушиваюсь в любой шум, доносящийся с севера. Ничего нового, кроме привычного приглушенного рокота, не слышу. Даже если бои действительно идут в районе Клетской, мы ничего не услышим, потому что это слишком далеко от нас. Может быть, наши войска все-таки остановили наступление противника?

20 ноября. С наступлением утра становится понятно, что день будет непростым. Мы никогда еще не видели в небе так много бомбардировщиков Не-111 и самолетов ju-87 «штука». Иными словами, там, на севере, скоро произойдет что-то очень серьезное. Воздух наполнен рокотом двигателей, который усиливается с каждым часом. Громкий шум доносится с севера, где, как предполагается, русские прорвали нашу линию обороны. Однако скоро звуки боя начинают доноситься и с юга — там тоже что-то происходит. Ждем. Солдаты в основном находятся в блиндажах, но некоторые, подобно мне, стоят на крыше, пристально вглядываясь вдаль.

— Тревога! — неожиданно кричит кто-то. — Всем выйти наружу!

Все выбегают из блиндажей, хватают оружие и прочее снаряжение, надевают его на себя. Многие снова забегают в блиндажи за шинелями. Что же происходит? Один из водителей заявляет, что русские ворвались на позиции румынских войск на юге и обходят нас с двух сторон, пытаясь взять в клещи. Их танки уже прорвались к Сети, и нам предстоит остановить их.

Прихожу к выводу, что для нас сложилась очень серьезная обстановка, да и для всех, кто находится в данный момент рядом со Сталинградом. Даже самые неопытные солдаты теперь понимают, что мы в любой момент можем оказаться в окружении. Пока что все тихо, но эта тишина может быть нарушена в любое мгновение. Неужели это затишье перед бурей?

21 ноября. Наши предположения оправдались. На рассвете начинается мощный обстрел. Прямо над нашими головами свистят снаряды, затем раздается грохот взрывов. Все выскакивают из блиндажей и торопятся в окопы. Однако противника нигде не видно.

— Русские начинают с артиллерийской подготовки, — поясняет водитель, сидящий рядом со мной. Большая часть снарядов ложится справа от нас, а также далеко позади, в нашем тылу. Над головой свистят ракеты «сталинских органов», падающие где-то возле колхоза.

Вскоре светает, и видимость улучшается. Кроме взрывов, слышен и другой звук — рокот дизельных двигателей и лязг танковых гусениц. Русские «тридцатьчетверки» обходили нас с обеих сторон. Они лучше нас могут оценить сложившуюся обстановку. В морозном воздухе слышно звонкое уханье башенных орудий, затем свист снарядов и взрывы при попадании в цель.

Затем из туманной дымки появляются сами танки «Т-34». Мне удается насчитать пять металлических гигантов. Они находятся на расстоянии ста метров от меня и движутся очень медленно. Их орудия разворачиваются в поисках цели. Найдя ее, боевые машины открывают огонь. Огневой вал артиллерии усиливается. Пушки бьют по участкам передовой слева и справа от нас, а также позади. Танки стреляют туда же. Неужели они нас еще не заметили? Или в других местах у них есть цели поважнее?

Кто-то позади нас заползает в траншею. Это Янсен, водитель грузовика. Вместе с ними двое русских добровольцев. Они принесли патроны. Янсен подползает к Мейнхарду, который залег за пулеметом. Я слышу, что он говорит — горючее подвезли и получили приказ двигаться колонной на запад через мост в направлении Калача. Старший вахмистр и Деринг хотят дождаться ночи, потому что противотанкового обеспечения у нас нет. В ином случае русские танки передавят нас всех.

Затем высоко в небе слышится гул русской штурмовой авиации. Противник сбрасывает бомбы. Они разрываются где-то в тылу. Потом на нас пикируют взявшиеся откуда-то сбоку три небольших самолета. Вижу красные звезды на крыльях и фюзеляже.

Наши взгляды устремлены вперед. Я чувствую, что мои нервы натянуты, как канаты. Теперь все совсем не так, как было во время учений. В голове проносятся тысячи разных мыслей. Танки все так же медленно надвигаются на нас. Я прошу у Мейнхарда полевой бинокль.

Вижу бурого цвета фигурки вражеских солдат, облепивших танки с белой камуфляжной раскраской. У меня впервые появляется возможность по-настоящему разглядеть противника. Испытываю легкую дрожь. Если они доберутся до меня, то все пропало. Я часто слышал жуткие истории о том, что русские делают с пленными немецкими солдатами. При мысли, что такое может случиться с нами, меня охватывает возбуждение, страх и готовность отчаянно сопротивляться. Чувствую, что во рту у меня пересохло, и еще крепче сжимаю в руках карабин.

Мейнхард, который осторожно приподнимает свою каску над краем бруствера, похоже, считает, что противник движется куда-то направо, мимо нас. Там уже не стреляют. Танки останавливаются, и пехотинцы спрыгивают на землю. Они слишком далеко от нас, и мы не можем достать их пулями карабинов и пулеметов. Может, они просто не видели нас? Наш ответный огонь ослабевает, и танки и пехота противника двигаются уже почти параллельно нам, все дальше и дальше уходя вправо.

Ждем и продолжаем наблюдать за русскими. Вражеские танки пропадают из вида, а перестрелка прекращается. Туман впереди нас сгущается еще больше и медленно опускается над гладкой, как стол, белой степью.

Ждем еще и вот, наконец, получаем команду: «По машинам!» Когда машины выезжают из укрытий, забираемся в кузов. С тоской смотрим на блиндажи, которые приходится так спешно покидать. Мы уже привыкли к ним, они были нашим надежным пристанищем. Уезжаем в холод, в ночь, в неизвестность. Общее направление — Калач.

Водитель головной машины знает дорогу, поскольку часто ездил по ней. Несмотря на то, что мы надели шинели, ехать очень холодно. Никак не могу согреться, хотя по совету Мейнхарда натянул вторую рубаху и еще одни подштанники. От холода страдаю не только я один. Кроме того, нас всех сильно терзает голод. Мы получили лишь сухие пайки, однако времени, чтобы поесть, у нас не было. Хотим перекусить сейчас, но отказываемся от этой идеи. Кофе в наших флягах превратился в лед.

По пути нам попадаются и другие транспортные средства — грузовики, бронетранспортеры, легковые машины, мотоциклы, вездеходы с прицепами и пушками. Двигаются они, так же как и мы, в большой спешке, пытаясь скрыться от того, чего мы пока не видели, но хорошо чувствовали. На обочине много сгоревших или сломанных машин. Русский самолет недавно сбросил осветительные ракеты и несколько бомб, но наши зенитные орудия вынудили его улететь прочь.

Об этом рассказал мне какой-то водитель, попросившийся в нашу машину, которого Вариас бесцеремонно втащил в кузов. На дороге много солдат, пытающихся вот так же найти место в чужих грузовиках. Подъехав к железнодорожной ветке, подбираем еще одного бойца. Он рассказывает, что его грузовую машину подбили неподалеку отсюда, примерно в получасе езды. Это был выстрел русского танка «Т-34». Его фельдфебель погиб сразу, а сам он остался жив, хотя и легко ранен в голову.

— Это было в десяти километрах от моста через Дон, по которому проходит дорога, ведущая в Калач.

На мосту застряло много машин, образовалась огромная пробка. Там настоящая неразбериха и движение очень медленное, автомобили еле ползут. Было бы проще дойти до моста пешком, но в темноте будет трудно возвращаться обратно. Поэтому мы останавливаемся и ждем. Холодно. Ужасно мерзнем. Машин, в которых находятся Деринг и старший вахмистр, не видно.

22 ноября. Утром над Доном повисает туман. Мост окутан белой пеленой. Мы уже почти перебрались на другой берег, когда раздается выстрел танкового орудия. Русский танк стреляет в наши машины, собравшиеся въехать на мост. Грохочут новые взрывы.

— Они подбили 88-мм зенитное орудие! — восклицает Кюппер, который сидит в задней части кузова и лучше других видит происходящее.

Едущие перед нами машины набирают скорость и мчатся к скоплению автомобилей, образовавшемуся впереди. Следуем за ними. Проехав несколько километров, останавливаемся. Вокруг все тихо. Спрыгиваем на землю, разминаем затекшие за время езды конечности. Ждем. Чего ждем? Других машин? В таком густом тумане только благодаря счастливой случайности мы сможем дождаться остальных машин. Мы сами разместились в трех автомобилях: пять человек на «штейре», четырнадцать наших плюс трое солдат из других частей на двух грузовиках «опель-блиц».

Нервы у всех на пределе. Бегаем вокруг машин, чтобы согреться. Слышим команду: «Выключить моторы!» До моего слуха доносятся звуки работающих двигателей, скорее всего, дизельных.

— Это «тридцатьчетверки»! — шепчет кто-то, кто явно разбирается в такого рода вещах. — Нужно возвращаться обратно. Иначе нам конец!

Русские, судя по всему, перебрались на другой берег Дона и собрались блокировать нам путь. Теперь все слышат рычание танковых двигателей справа от нас. Скорее всего, вражеские танки двигаются развернутым строем. Время от времени шум пропадает, но затем раздается снова.

Заводим моторы наших машин и медленно катим обратно. Два солдата идут впереди и показывают путь. Ехать приходится очень осторожно. Мне кажется, что мы ездим кругами, возвращаясь туда, откуда только что приехали. В любой момент мы можем оказаться прямо перед носом у русских. Их танки, возможно, выключили двигатели и терпеливо ждут нас в засаде, чтобы раздавить своими гусеницами. Однако в таком тумане им трудно увидеть нас, так же как и нам — их. Приходится полагаться исключительно на слух. В этом отношении у нас имеется преимущество, пусть и очень скромное.

Впереди снова раздаются какие-то звуки. В воздух взлетает осветительная ракета. Замираем на месте. Свет ракеты не способен проникнуть сквозь завесу тумана, он лишь придает окружающему миру какой-то призрачный, нереальный вид. Водители тут же выключают моторы. Желтоватый свет гаснет. Тишина. Чувствую, что от волнения сердце вот-вот вырвется из груди. Затем до моего слуха доносится звук заводимого дизельного двигателя и лязг танковых гусениц. Танк медленно движется и исчезает, направившись куда-то налево.

Повезло! Видимо, танкисты в таком же положении, как и мы, и тоже боятся попасть в ловушку. Что же нам делать? Неужели мы действительно ездим кругами? В подобных условиях в этом нет ничего удивительного.

Едем дальше на черепашьей скорости через молочный суп тумана. Один из солдат, идущих впереди, возвращается и, задыхаясь от быстрого бега, сообщает, что заметил вдали слабый огонек костра. Вполне возможно, что это русские, но в этом нужно окончательно убедиться. Вместе с несколькими товарищами я отправляюсь в разведку. Осторожно ползем в указанную сторону. Красный свет костра видим только тогда, когда приближаемся к нему достаточно близко. В густом тумане кажется, будто огонь горит в пустоте. Справа и слева темные очертания каких-то домов и сараев. Подбираемся к костру еще ближе и видим силуэты нескольких фигур, которые о чем-то разговаривают. Солдат, ползущий рядом со мной, радостно восклицает:

— Слава богу, это наши!

Я тоже слышу немецкую речь и узнаю людей у костра. Это наш старший вахмистр вместе с Дерингом и двумя водителями. В числе двенадцати человек этой группы находятся Мейнхард, Свина и заболевший штабс-ефрейтор Петч. Они, так же как и мы, долго крутились в тумане, пока, наконец, не добрались до колхоза. Где остальные наши машины, никто не знает.

Старший вахмистр с несколькими солдатами обсуждает сложившуюся обстановку. Все соглашаются, что передовая группа должна попытаться отыскать место для прорыва из окружения. Затем вслед за ними двинутся машины, стараясь ехать как можно тише. После этого рванем на всей скорости и попробуем окончательно вырваться на свободу.

Нам остается лишь уповать на то, что туман еще продержится какое-то время, потому что иначе русские нас тут же заметят. Погревшись у костра, приступаем к осуществлению плана. Медленно идем рядом с машинами. Мне постоянно приходится тереть глаза — из-за тумана и холода у меня сильно падает зрение. Мы все тревожно всматриваемся вперед и еще крепче сжимаем оружие.

Неожиданно слышим русскую речь, она доносится слева. Раздается громкий крик, скорее всего, вопрос. В следующее мгновение незримый водитель заводит двигатель. После этого приходит в жизнь мотор «штейра», затем Янсен нажимает до самого пола педаль акселератора своего «опель-блица». Трогает с места и наш грузовик. Справа от нас оживают моторы других наших машин. Мы ничего не видим перед собой, молочно-белый туман по-прежнему висит плотной стеной.

Мчимся на полной скорости по степи. Нас постоянно подбрасывает с сидений вверх, поэтому приходится крепко вцепляться в борта. Молимся о том, чтобы только не сломалась ось грузовика. Сзади слышится грохот выстрелов из танкового орудия. Снаряды со свистом пролетают у нас над головой. Русские «тридцатьчетверки», очевидно, стреляют вслепую. Будет великим везением, если нам удастся целыми и невредимыми вырваться из зоны обстрела.

— Удалось! — кричит Вариас, и мы с радостью подхватываем его вопль.

Хотя нам и посчастливилось вырваться из кольца вражеских танков, следующий вопрос все еще имеет силу: выбрались ли мы из окружения? Стрельба позади нас прекратилась. Янсен, наконец, отпускает педаль акселератора — мотор его машины перегрелся. Где мы находимся? Где остальные?

Туман еще не рассеялся, — он остается таким же густым, как и прежде, — и мы снова ныряем в самую его гущу.

Снова вылезаем наружу и прохаживаемся, чтобы согреть замерзшие ноги. Снег скрипит. Мы разбредаемся в разные стороны. Громмель находит следы, оставленные двумя машинами. Идем по этим следам и вскоре натыкаемся на второй «опель-блиц» и бронетранспортер. Заднее колесо грузовика нависло над краем степной балки. Нам почему-то до этого даже не приходило в голову, что мы можем на всем ходу угодить в такой овраг.

Помогаем оттащить грузовик в сторону и забираемся в соседний овраг, чтобы немного отдохнуть. Туман начинает медленно редеть. Позади нас ничего не видно, только ровная заснеженная степь. Вдали слышны звуки боя. Что там происходит? Этого никто не знает.

— Нужно ехать на юг, к Нижне-Чирской, — напоминает нам обер-ефрейтор. Это название станицы, где должны собраться после прорыва русских войск наши машины. Отлично. Вперед, к Нижне-Чирской!

Неожиданно меня охватывает чувство уныния. Я бы предпочел вылезти из машины и раствориться в тумане, как это сделали многие другие солдаты. Я не трус, но безумный рывок из танкового кольца, испуганные лица окружающих меня солдат, часть которых потеряла оружие, не добавляют мне мужества. Затем я вижу незнакомого офицера с лейтенантскими погонами, по виду учителя или государственного чиновника в мирное время. Сейчас он здесь единственный офицер, которому придется взять на себя тяжкое бремя ответственности за нас и выполнять то дело, к которому он не готов. Вижу, что у него красная нашивка так называемого ордена «за мороженое мясо». Эту награду получали те, кто пережил зиму 1941–1942 года в России. Думаю, что фронтового опыта у него не очень много. Мои товарищи, видимо, придерживаются того же мнения.

Лейтенант делит нас на две группы и отправляет защищать от танков ближнюю рокадную дорогу. Забавная ситуация! У нас нет ни противотанковых пушек, ни достаточного количества стрелкового оружия, ни патронов. Противотанковые рвы наполовину завалены снегом. Мы с Кюппером принимаемся расчищать свою стрелковую ячейку, чтобы немного согреться. Мое скептическое отношение к лейтенанту изменяется, потому что он каким-то чудом смог обеспечить нас горячим питанием. Мы даже представления не имеем, как ему это удалось, — вокруг еще слишком темно и туманно, — но пища вкусная и, определенно, мясная. Сидящий в соседней стрелковой ячейке Зейдель начинает смеяться. Он считает, что мы едим конину — мясо той старой лошади, которую он совсем недавно видел возле железнодорожного полотна. Может быть, он и прав, но в любом случае это горячая пища, которую мы едим впервые за последние три дня, и очень вкусная!

23 ноября. Утро стоит тихое, хотя в небе полно немецких истребителей и бомбардировщиков, которые готовятся к серьезному бою. Невысокого роста, жилистый унтер-офицер-пехотинец, назначенный старшим над нами, — наш gruppenfuhrer — рассматривает окружающую местность в полевой бинокль. К нам приближаются какие-то люди. Мы ожидаем наступления русских, но когда они подходят ближе, видим, что это отставшие солдаты. Они вливаются в наши ряды, увеличив численность подразделения. Подъезжают еще несколько машин, одно 75-мм противотанковое орудие и пара зенитных орудий нашего полка. Последние пригодны не только для стрельбы по воздушным целям, из них можно стрелять и по танкам. Многие солдаты знакомы друг с другом и явно рады новой встрече.

Еще одно везение — к нам, наконец, добрался бронетранспортер с Дерингом и остальными товарищами. Они потерялись в тумане и снова наткнулись еще на один русский танк. Им пришлось затаиться. Лишь ранним утром они рискнули рвануть вперед. Они летели так, будто за ними гнались черти. К огромной радости, до нас добрались еще две машины, в том числе и одна с полевом кухней. Теперь наша часть представлена достаточно полно. Судя по тому, что нам сказали, некоторым машинам снабжения удалось вчера перебраться на южный берег Дона и в данный момент они должны быть на пути к Нижне-Чирской.