КРИВОЕ ЗЕРКАЛО

КРИВОЕ ЗЕРКАЛО

Материалы о Польше собираются, контролируются и анализируются в Polish Research and Analysis Unit. О событиях, как происходящих в Польше, так и предполагаемых, речь идет на ежедневных совещаниях у Новака и Гамарникова, а также на проходящих два раза в неделю заседаниях у американцев, на которые кроме директора польской секции и его заместителя ходили также Завадский, Заморский и часто еще кто-нибудь из редакторов, пользующихся наибольшим доверием. Вопросы, связанные с Польшей, рассматриваются участниками больших программных собраний всей секции, на которых намечаются основные направления деятельности «Свободной Европы» на ближайший год или два. С участия в такой конференции, состоявшейся у озера Штарнберг, я и начал свою работу на станции.

Сегодня, оглядываясь назад, я задумываюсь о том, в каком контексте на протяжении этих семи лет я слышал слово «Польша», и прихожу к выводу, что это всегда была искаженная картина, как бы отражение в кривом зеркале.

Перед выездом за границу в Центре мне разъяснили, на что ориентируется «Свободная Европа» в своей деятельности и какие политические концепции она намерена пропагандировать. Уже в ходе моего первого разговора с Новаком, состоявшегося в начале 1969 года, я убедился, что точка зрения Центра, основанная на хорошем знании методов и целей деятельности мюнхенского филиала CIA, целиком соответствовала действительности. Главные враги смягчения международной напряженности поняли, что открытое наступление на социализм и его завоевания уже не дает результатов. Потерпев серьезные поражения, доктринеры психологической войны занялись поиском новых, более гибких способов воздействия на взгляды и настроения общества в социалистических странах. Они делали ставку на современный ревизионизм как на движение, изнутри подрывающее основы социалистической идеологии, политики и экономики и постоянно прикрывающееся различными псевдонаучными теориями. Одной из разновидностей ревизионизма был и эволюционизм, который проповедовал Мерошевский из парижской «Культуры», хотя настоящие авторы этой теории жили по другую сторону Атлантики.

Новак делал все, чтобы ставка на ревизионизм не была в «Свободной Европе» только пустым словом. Уже на программной конференции в Фельдафинге он много говорил на эту тему и возвращался к ней многократно на заседаниях польской секции. Он старался ознакомить своих подчиненных с основными положениями ревизионизма и добиться использования их в передачах. Следовало, выдавая себя за сторонников социалистической системы, подсказывать, что и как в этой системе можно «исправить», «улучшить» и «изменить» якобы в интересах всего общества. Вскоре, однако, Новак убедился в том, что новые идеи, распространяемые им в соответствии с указаниями американцев, не находят отклика у сотрудников, радиостанции. Такие люди, как Стыпулковская или Тростянко, пожилые, с солидным стажем примитивной антикоммунистической деятельности, не так-то легко соглашались принять новую линию. Ее понимание требовало от них определенных умственных усилий, отхода от избитых штампов, а это было выше их возможностей. Новак пытался обойти их сопротивление и создать новый коллектив, состоящий из молодых сотрудников польской секции. Этот коллектив должен был заняться подготовкой программы, предназначенной для молодежи, в первую очередь студенческой. В то время Новак уже знал о «Мемориале» Куроня и Модзелевского, но не говорил о нем публично и запретил комментировать его в передачах (вероятно, потому, что сам не понимал его содержания).

Я убедился в этом в июне 1965 года. Новак вызвал меня к себе в кабинет и сказал:

— Пан Анджей, я дам вам текст, который недавно получил из Польши. Никому об этом не говорите. Я хотел бы, чтобы вы ознакомились с ним. Через недельку поговорим на эту тему.

Я еще не знал, в чем дело, но заметил фамилию Модзелевского. Новак между тем пояснил:

— Авторы текста — два молодых ученых из Варшавского университета…

— Модзелевского я знаю по университету, — заметил я.

— Вот и отлично, — обрадовался Новак. — Напишите мне, пожалуйста, страничку-две о том, что вы о нем знаете.

Когда я пришел к нему через десять дней, чтобы обсудить текст «Мемориала», Новак сразу же высказал свое мнение.

— Эти авторы — какие-то сумасшедшие фанатики и доктринеры, — сказал он. — Думают и пишут сумбурно. Некоторые места я совершенно не понимаю. Может быть, вы, воспитанный на этом жаргоне, сумеете перевести мне на человеческий язык такую, например, формулировку… — И он начал приводить выдержки из «Мемориала».

Я согласился с Новаком, что текст страдает многословием и путаной фразеологией, но — что меня поразило — он не понимал и тех мест, где авторы «Мемориала» пользовались оборотами, заимствованными у классиков марксистской политэкономии. Может быть, он проверяет меня? Мне было трудно поверить, что он, бывший ассистент кафедры экономики и истории известного в Европе Познанского университета, претендующий на то, чтобы называться энциклопедически образованным человеком, не знаком с элементарными понятиями из области собственной специальности. Нет, это не была проверка моих знаний. Новак, считавшийся на радиостанции одним из главных идеологов антикоммунизма, случайно показал, что не имеет представления об основах марксизма.

Мы разговаривали довольно долго. Наконец Новак принял решение:

— Вы согласны со мной, что этот «Мемориал» представляет собой страшную чушь? Есть в нем, однако, некоторые предложения, лозунги, адресованные авторами известным им группам молодежи, с тем чтобы привлечь эти группы к более тесному сотрудничеству с ними. Они пытаются также, по моему мнению, превратить в лозунги некоторые еще не сформулированные открыто идеи. Я рассматриваю этот «Мемориал» как подтверждение тех уже ранее полученных нами сообщений, в которых говорилось, что в среде польской студенческой молодежи начинается брожение. Теперь вашей задачей будет подготовка тезисов, которые могут настроить молодежь в соответствии с намерениями авторов «Мемориала». Без ссылки на этот документ вы будете предлагать эти тезисы на ближайших собраниях, посвященных молодежным передачам…

Я уже упоминал о том, что после конференции в Фельдафинге я по указанию Новака был включен во вновь созданную молодежную группу. Заморский морщился, но открыто протестовать не решался. Группа собиралась несколько раз в неделю в присутствии самого директора. Новак произносил монологи, а остальные слушали. Мы готовили тексты передач для молодежи. В 1966 году группа начала цикл «Черным по белому», который должен был служить первой ласточкой, предвещающей большие изменения в программах «Свободной Европы». Не обошлось без внутренних трений. Редактором молодежных передач был Розпендовский, выступавший по радио под псевдонимом Юлицкий, — человек, который прежде всего заботился о своих доходах. Наши тексты, шедшие в эфир, нисколько не уменьшали его заработка, но Розпендовский, руководствуясь какими-то высшими соображениями, честолюбием или завистью, заботился о том, чтобы через редакционное сито проходили лишь немногие из этих передач. Даже после этого он откладывал их с недели на неделю, и в конце концов потенциальные авторы выражали все меньшую готовность сотрудничать с молодежной редакцией. Они один за другим покидали поле боя, и в конце концов Розпендовский остался один и был, кажется, очень доволен этим. Новак тоже потерял свой первоначальный энтузиазм и не приходил уже регулярно на собрания. Розпендовский колебался, можно ли начинать собрание без директора, и, когда все начинали уже скучать, кто-нибудь из присутствующих выступал с предложением:

— А может быть, уважаемое собрание согласится перенести дальнейшее обсуждение в помещение, именуемое буфетом? Там, по крайней мере, есть кофе…

И мы шли выпить по чашечке, а там к нам подсаживался еще кто-нибудь, рассказывал какие-нибудь новости, и дело кончалось обыкновенной болтовней.

Так попытка организовать молодежные передачи оказалась неудачной. Удачнее пошло дело у Новака с пожилыми сотрудниками. Увидев, что директор встречается с молодыми, чтобы дискутировать на тему об «улучшении» социализма, а участники этих собраний ходят с книгами и, что еще хуже, эти же книги читает сам Новак, они слегка забеспокоились. И начали мучиться над Джиласом и ломать голову над ревизионистскими проблемами, в которых никак не могли разобраться. Даже Заморский спросил меня как-то:

— Пан Анджей, что такое прибавочная стоимость?

Это новое направление в польской секции не нашло еще в 1965 году открытого выражения в радиопрограммах «Свободной Европы». Позже определенные его признаки начали вырисовываться в текстах некоторых редакторов. Только Тростянко и Стыпулковская, закоренелые и оголтелые антикоммунисты, ничего не смогли изменить в своих передачах.

Несмотря на неудачу с молодежной программой, не получившей такого размаха, какого ожидало руководство радиостанции, Новак не терял надежды. На протяжении всего периода моего пребывания в Мюнхене проблема воздействия на молодежь постоянно стояла на повестке дня. В 1966 году к ней вернулись вновь. Снова был создан коллектив, в задачи которого входила подготовка цикла радиопередач. Год спустя американцы вызвали в Зальцбург всех директоров национальных секций на секретную конференцию для обсуждения и определения основной линии, которой должна была придерживаться «Свободная Европа» в ближайший период. Американцы похвалили Новака за предпринятые им уже попытки подхватить ревизионистские лозунги и потребовали, чтобы эта направленность стала обязательной для радиостанции в целом. Польщенный Новак сказал, что его секция уже начала специальные передачи для молодежи «Черным по белому», идущие раз в две недели по полчаса. Американцы сочли, что этого мало. Они потребовали увеличить количество передач и расширить их тематику, справедливо утверждая, что молодежь в социалистических странах добивается больших успехов в овладении знаниями и с ней нельзя теперь разговаривать языком ее отцов. Обращаясь к молодежи, подсказывая ей способы «улучшения» социализма, необходимо уметь пользоваться Каутским, Бернштейном, Бухариным, Джиласом… Вернувшись из Зальцбурга, Новак сразу же объявил, что теперь передача «Черным по белому» будет идти еженедельно и продолжаться три четверти часа. Снова начались собрания молодежной группы, снова были извлечены на свет божий положения ревизионистов.

Я был на многих собраниях, на которых обсуждалась проблема молодежи, и неоднократно слушал выступления Новака. Особенно я запомнил один из его монологов. Кто-то коснулся музыкальных передач «Свободной Европы» и сказал примерно следующее:

— Не слишком ли много передаем мы джазовой музыки? Может быть, немного сократить эти передачи, а их место занять публицистикой, литературной критикой?..

Новак ответил резко:

— Так рассуждать нельзя! Это мелочность! Те, кто сегодня ловят нашу станцию, чтобы слушать музыку, через несколько лет будут ловить ее, чтобы слушать последние известия. Впрочем, уже сегодня до них доходит кое-что кроме музыки. Если они запомнят наши слова, то в будущем музыка нам окупится.

Начиная с января 1968 года Новак и Гамарников ставили события в Чехословакии на первое место в повестке дня утренних собраний, где намечалась программа передач на ближайший день. Было приказано как можно чаще обсуждать и цитировать высказывания деятелей «Пражской весны». Новак был восхищен позицией и деятельностью Дубчека, хвалил его на каждом шагу, что вызывало даже насмешки со стороны некоторых сотрудников польской секции.

За ходом мартовских событий в Польше на радиостанции следили с исключительным вниманием. В передачах студенческая молодежь открыто призывалась к выступлениям. Новак надеялся, что студентов поддержат рабочие. Для этого он прилагал немало усилий. В то время я впервые заметил, что для своих целей он использует некоторых аккредитованных в Варшаве западных корреспондентов.

Как я уже говорил, «Свободная Европа» старается иметь своих людей в разных журналах и газетах. Некоторые из них получают постоянное вознаграждение, другие оплачиваются сдельно. Они должны в первую очередь следить за тем, чтобы газета, в которой они работают, писала о деятельности «Свободной Европы» только хорошее или же не писала вообще.

У Новака были люди, через посредство которых он поддерживал связь с разными редакциями и передавал им свои пожелания. Ванда Пампух-Броньская не составляла исключения. В Западном Берлине, например, живет Богдан Осадчук, хорошо знакомый мне не только как автор многих донесений, проходивших через мои руки, но и как посредник между Новаком и некоторыми западными публицистами. Через него, а иногда и непосредственно, Новак пересылал им фрагменты соответствующим образом обработанных корреспонденции. На основании этих материалов писались статьи, например, в «Ле Монд» — газете, которую в Польше можно читать в клубах международной прессы, и в других периодических изданиях капиталистических стран. Потом те же статьи в свою очередь комментировались и цитировались в передачах «Свободной Европы» на польском языке.

Прочитанные или услышанные сообщения — в данном случае они получали как бы двукратное подтверждение — в виде сплетен расходились по Польше. Их повторяли в разговорах со знакомыми, не указывая, конечно, из каких источников получена эта информация. Сплетник, как правило, стремится произвести впечатление человека, посвященного в строгие тайны, имеющего лично или через друзей доступ к самым важным делам, знать о которых могут только избранные. Сплетни и слухи являются одним из инструментов воздействия на общественное мнение, старательно используемым специалистами психологической войны. О методах применения этого оружия существует богатая литература. Кадровые сотрудники «Свободной Европы» изучают этот вопрос в ходе своей подготовки. Вероятно, я не погрешу против истины, если выскажу предположение, что многие корреспонденты, посылаемые в социалистические страны, прошли в свое время инструктаж о том, как можно использовать сплетни. Не один из них старательно записывает все, что услышит в варшавских кафе, и пересылает в свою редакцию. Если он человек порядочный и трезво мыслящий, то начинает свою корреспонденцию словами: «В Варшаве говорят…», если же он гонится только за сенсацией, то сплетни представляет как факты. Когда это «сенсационное» известие будет опубликовано в какой-нибудь западной газете, часто с комментариями корреспондента, и повторено «Свободной Европой», тогда путь, проделанный сплетней, становится ясным. Но так бывает не всегда. Иногда сплетни не публикуются, но мюнхенская радиостанция все же пользуется ими в своих передачах. Чудес не бывает даже в мире электроники — сплетня без посторонней помощи до Мюнхена не доберется. Отсюда можно сделать вывод, что некоторые из иностранных корреспондентов — американских, западногерманских или французских — одновременно служат в нескольких местах и работают не только для агентства или газеты, в качестве представителей которых они аккредитованы в Варшаве. Иногда одним из дополнительных мест их службы является «Свободная Европа», иногда прямо CIA или одно из финансируемых им учреждений. Я не хочу показаться нескромным, но трудно не вспомнить о том, что после моего возвращения в Варшаву и первой пресс-конференции такие любители работать по совместительству из числа западных корреспондентов пришли к выводу, что климат города на Висле им не очень подходит, и быстро покинули нашу страну.

В «Свободной Европе» сплетни используются, по крайней мере, в трех целях. Однажды пущенные, они возвращаются в рапортах местных бюро, оцениваются, анализируются и по служебной линии следуют в CIA, а оттуда плывут далее — за океан, в Вашингтон. В том же или несколько измененном варианте — соответственным образом переработанные и дополненные — сплетни снова повторяются в радиопередачах, сдобренные высосанными из пальца бреднями завсегдатаев варшавских кафе, краковских баров и закопанских ночных ресторанов. Сплетнями пользуется и сам Новак, требуя похвал за свою дальновидность, утверждая, что уже несколько месяцев тому назад ожидал именно таких настроений и такой реакции общественного мнения в Польше. Словом, сплетня, как бумеранг, возвращается к исходной точке своего полета.

Однако несколько раз этот испробованный Новаком и его людьми метод, основывающийся на лжи, дал осечку. Они ошиблись в своих расчетах.

Но даже в таких ситуациях Новак не теряет присутствия духа. Его мечта — в один прекрасный день прийти к американцам и сказать, что только он олицетворяет разум, волю и чувства польского народа. «Располагая мной, — хотел бы заявить он, — вы управляете мыслями, желаниями и сердцами свыше тридцати миллионов поляков, проживающих между Западным Бугом и Одером, а также многих других поляков, разбросанных по всему свету».

Оставим без внимания его маниакальные претензии на роль «властителя дум» польского общества, ибо такую глупость может принять всерьез только психически больной человек. Но даже значительная часть польской эмиграции, в том числе эмиграции военных лет, резко отрицательно относится к попыткам Яна Новака выдать себя за руководителя поляков, проживающих за рубежом. Об этом свидетельствуют различные эмигрантские публикации, не только полемизирующие с директором польской секции «Свободной Европы», но нередко и откровенно высмеивающие его, ибо именно смех является эффективным оружием в борьбе с таким человеком.

Новак имеет влияние главным образом на те группы находящихся в эмиграции поляков, которые зависят от «Свободной Европы» в финансовом отношении (например, «Объединение польских ветеранов войны»). Ему подыгрывают и руководители других группировок, надеющиеся в будущем подчинить его собственным интересам. Эта игра идет в очень сложных политических и тактических условиях.

Конечно, Новак не намерен без боя сдавать свои позиции. Он старается уничтожить те эмигрантские журналы и издательства, которые осмеливаются публиковать материалы, не соответствующие его взглядам. Своих критиков он преследует долго и упорно. Он полностью скомпрометировал себя, будучи послушным исполнителем воли американцев, без каких-либо возражений делающим все, что ему прикажут. Новак понимает, что его хозяевам из CIA известна та сомнительная репутация, какой он пользуется у польских эмигрантов. Поэтому он изо всех сил пытается убедить американцев хотя бы в том, что в самой Польше его авторитет чрезвычайно высок. Надо иметь ловкость акробата, чтобы сохранить равновесие в этом переплетении конфликтов и интриг.

Американцы неуступчивы, когда речь идет об их интересах. Новаку и его ближайшим сотрудникам хорошо известны их требования. Во всех вопросах, касающихся авторитета Соединенных Штатов, идет ли речь о политических или военных мероприятиях, оценка может быть только одна — полное одобрение. Так, «Свободная Европа» должна была положительно оценивать американскую поддержку Израиля или прогнившего южновьетнамского режима. Малейшее отклонение от этой линии сразу вызвало бы острую реакцию. Некоторой свободой Новак и его компания пользуются во второстепенных, маловажных вопросах, хотя и здесь требование придерживаться американской точки зрения остается в силе. Если, например, Тадеуш Новаковский напишет, что он думает о Ярославе Ивашкевиче и его творчестве, то к этому на станции все отнесутся равнодушно. Но стоило Адаму Циолкошу сделать критические замечания, касающиеся работ американского фаворита профессора Адама Шаффа, как сразу же вмешались хозяева. Они не только потребовали прекратить этот цикл, но и проследили, чтобы «Свободная Европа» в специальной передаче рассказала, как высоко оценивают творчество Адама Шаффа «самые выдающиеся ученые».

Такие истории происходили и происходят также с некоторыми из польских литераторов. У них тоже бывают свои покровители, причем не всегда по эту сторону океана.

«Свободная Европа» ежегодно присуждает литературные премии, имеющие «символический» характер. Дело в том, что лауреат не получает венка, сплетенного из зеленых банкнот. О его книге и о нем самом только сообщают в радиопередачах и пишут в бюллетенях станции, рассылаемых большинству журналов в капиталистических странах. Иногда, как следствие этой рекламы, книга переводится и даже переиздается, что сказывается и на материальном положении автора, если только совесть и достоинство позволяют ему пользоваться доходами, которыми он в какой-то мере обязан «Свободной Европе». Формально председателем жюри, распределяющего премии по литературе, является Тадеуш Новаковский-Ольштынский — человек, остававшийся для меня загадкой на протяжении всего периода моего пребывания в Мюнхене. Он был единственным из польской секции, кто поддерживал контакты с прогрессивными и вообще высоко котирующимися на книжном рынке писателями и публицистами ФРГ. Он был связан с так называемой «Gruppe-47» — организацией литераторов, созданной в 1947 году (отсюда и ее название), не имеющей четкой программы, но играющей видную роль в формировании культурной жизни Федеративной Республики Германии. Он принимал участие в различных мероприятиях, и всюду его принимали хорошо, даже с некоторыми почестями. Ему пришлось многое пережить в гитлеровских концентрационных лагерях; там погиб его отец, боровшийся в свое время за возвращение Польше ее исконных земель, захваченных немцами. Способный, начитанный, он знал многих людей, хотя и занимающих официально невысокие должности, но пользующихся большим авторитетом в высших кругах США и Великобритании. При всем этом, как ни странно, он покорно склонял голову, когда Новак топал на него ногами или повышал голос. Он не решался ничего возразить, когда Гамарников или Стыпулковская разражались своими антипольскими тирадами, а делали они это ежедневно по любому поводу. Вот такой человек и был председателем жюри комиссии, распределявшей награды на конкурсе, который «Свободная Европа» официально объявляла. Каждый год в начале осени на его адрес приходили из Польши книги от разных литераторов, алчущих славы, оплаченной иностранными деньгами. Почти все книги были снабжены раболепными посвящениями. Если бы эти комплименты соответствовали истине хотя бы на десять процентов, то Новаковский должен был бы уже дважды получить Нобелевскую премию. В действительности же во всем этом литературном мероприятии он был лишь посредником. Книги попадали к американцам, и там, на значительно более высоком уровне, решалось, кого и за что следует отметить. Список лауреатов обычно передавался Новаку за несколько дней до заседания жюри. Новаковскому же оставалось только написать обоснование — несколько дешевых комплиментов — и прочитать этот текст перед микрофоном.

Американцы высоко оценивают все то, что может оказать отрицательное влияние на нашу идеологию, политику и культуру, что ведет к брожению, дезориентации и недовольству в разных группах общества. И в вопросах литературы, и в проблемах, волнующих мир искусства, и в любой другой области они категорически требуют соблюдения своих собственных пропагандистских или шпионских интересов. Им безразличны личные симпатии или антипатии Адама Циолкоша, Тадеуша Новаковского и даже самого Новака. Они заботятся о последовательном осуществлении своей стратегии в психологической войне, и от этой генеральной линии, как я уже подчеркивал, не допускают никаких отступлений. Совершенно очевидно, что в этих условиях Новаку может отводиться только роль послушного исполнителя. Он же хочет быть равноправным партнером и всеми силами стремится убедить своих хозяев в том, что благодаря ему и его людям польское общество уже мыслит так, как этого желают американцы.

Эта страсть директора часто приводит к ляпсусам. Я много раз наблюдал, как сотрудники Новака потели, вымучивая анализ, подтверждающий восхищение поляков американской политикой во Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. Прислужник Новака Люциан Пежановский, заранее зная вкусы шефа и его начальников, рассказывал на программной конференции (вскоре после своего выезда из Польши), что жители Варшавы, Кракова или Познани, отвечая на вопрос, что они думают о войне во Вьетнаме, с восхищением отзывались о замечательной технике и вооружении американских войск и ни один из них даже не подумал осудить бомбардировки. Сам Новак поморщился, выслушав такую чушь, но ничего не сказал, поскольку в зале были три-четыре американца, от которых зависела его дальнейшая карьера.

Я был свидетелем и более напряженных усилий, когда Израиль начал агрессивную войну на Ближнем Востоке. В соответствии с официальной позицией, занятой в этом конфликте США, польская секция станции должна была оправдывать захватническую политику Израиля.

Начался какой-то психоз. Стыпулковская, Гамарников, секретарши Новака и его заместителей, а также секретарши, работающие непосредственно у американцев, стали собирать деньги для Израиля. Корызма не хотел давать и сразу же получил разнос. Другие после колебаний давали до пяти до двадцати марок. Радость по поводу успехов Израиля у некоторых была несравненно большей, чем выплачиваемые ими суммы.

Те же самые секретарши внимательно следили за тем, чтобы каждый сотрудник польской секции выражал, как можно чаще, свою радость по поводу успехов Израиля. Тот, кто хотел заслужить хорошую репутацию, должен был повторять:

— Это победа не только Израиля, это победа всего Запада, это также победа цивилизации над варварством.

Одних слов было мало. Нужно было, не обращая внимания на ход и последствия агрессии, напалмовые бомбы, убийства мирного населения и издевательства над военнопленными, говорить с энтузиазмом, с блеском в глазах.

Нашлись и такие усердные доносители, которые внимательно следили за теми, кто не выражал слишком большого восторга по поводу военных успехов Израиля. Жертвой такого доноса стал Тростянко. Уже всерьез предсказывали конец его карьеры, когда он, не на шутку испугавшись, начал спасать себя, расхваливая в своих передачах Израиль и громя арабов.

Стыпулковская не боялась доносчиков, ей ничто не угрожало. Она сразу же заняла нужную позицию. Без всякого чувства меры она поносила арабов. Когда до Мюнхена докатилась волна решительного протеста польского общества против агрессии Израиля и террора, установленного на оккупированных территориях, в одной из передач эта дама осмелилась утверждать, что если поляки не одобряют израильской агрессии и осуждают захват арабских земель, то они тем самым — обратите внимание на ее слова! — «ставят под вопрос свои права на Гданьск, Щецин, Вроцлав и Валбжих».

Если бы не режим, установленный Новаком и его людьми и усиленный истерической активностью произраильской группы, поднявшей бешеную шумиху во время войны на Ближнем Востоке, Стыпулковская после такого заявления вряд ли сумела бы удержаться в польской секции. Обычно в «Свободной Европе» никто не слушает радиопередач, мало кто знает, какие тексты идут в эфир. Но на этот раз все обстояло иначе: не было ни одного человека, который не знал бы о передаче Мечковской. Даже те, кто еще до поступления на службу на станцию работал в нескольких разведках, даже циники, которых интересовали только собственные чековые книжки, почувствовали себя задетыми. О причинах такого волнения вслух не очень распространялись. Частично оно было вызвано страхом перед реакцией американцев. Хозяева могут быть щедрыми, когда речь идет об их интересах, но они хотят знать, на что тратятся деньги. Передача Стыпулковской сводила на нет годы усилий, направленных на то, чтобы представить «Свободную Европу» как организацию, движущей силой которой являются якобы польские эмигранты. Высказывались опасения, что американцы опомнятся, поймут, какая серьезная ошибка допущена, и, разобравшись, на что идут их доллары, приступят к реорганизации польской секции, а тогда многим придется снова искать работу. Но наряду с этим страхом проявлялось и искреннее возмущение, ибо скандальность поступка Стыпулковской действительно переходила все границы. Наиболее смелые, встречаясь в коридоре и поздоровавшись, говорили друг другу:

— Вот ведь стерва… а?

И ни разу никто не спросил, о ком идет речь, потому что в эти дни все только и говорили о Стыпулковской — «оплоте христианства».

Американцы никак не реагировали. Если они что-нибудь и предприняли, то сделали это так осторожно, что никто из сотрудников польской секции об этом не знал. А на повестке дня стояла уже новая антипольская кампания, своим размахом превосходившая предыдущие. В ее шуме передача Стыпулковской как-то забылась.

В финансируемой сионистскими кругами западной прессе стала резко усиливаться пропаганда, направленная против Польши и польского народа. Позиция, занятая нашей страной в связи с конфликтом на Ближнем Востоке, поддержка, оказанная подвергшимся нападению арабским странам, осуждение в ООН израильской агрессии и ее последствий стали причиной антипольской кампании, для которой все средства были хороши. Я жил тогда в Мюнхене, читал западногерманские газеты, смотрел передачи местного телевидения и просто не мог поверить тому, как далеко могут зайти люди, охваченные ненавистью к Польше.

Известие о группе «благородных бывших эсэсовцев», которые, восхищенные «героизмом Израиля в деле защиты интересов Запада», решили отдать свою кровь для солдат Моше Даяна, соседствовало с рассказами о новом взрыве якобы традиционного польского антисемитизма. Сообщения о результатах сбора денег для Израиля, проводившегося в ФРГ, чередовались с фрагментами воспоминаний, относящихся к годам второй мировой войны, из которых следовало, что лагеря смерти — дело рук поляков. Об этом не говорилось прямо. Просто указывалось, что они находились на польской территории, и дальше уже они фигурировали как «польские лагеря смерти», «польские концентрационные лагеря». Таким образом поляки объявлялись соучастниками в истреблении еврейского населения во время оккупации.

Несколько сотрудников польской секции «Свободной Европы» обращались к Новаку с тем, чтобы он согласился провести какую-нибудь контракцию. Директор пользовался любым случаем, чтобы продемонстрировать, как дороги ему воспоминания о времени, проведенном в Армии Крайовой. Когда ему приходилось впервые разговаривать с кем-нибудь из бывших членов этой организации, он торжественно протягивал руку и говорил: «Приветствую коллегу из Армии Крайовой». Некоторые надеялись, что Новак для поддержания этой легенды о себе напишет или поручит написать другим из своего окружения о входившей в Армию Крайову организации «Жегота». Эта организация была создана для оказания помощи евреям, которым угрожала смерть в гитлеровских лагерях уничтожения. Новак не позволил уговорить себя.

— Этот вопрос нас не интересует, — заявил он. — У нас другие функции…

Прошло немного времени, и все узнали, в чем заключались функции польской секции «Свободной Европы».

В группе, руководимой Заморским, начали готовить список кадровых изменений в Польше. Список составлялся под определенным углом зрения: требовалось установить, кто из получивших повышение или снятых с высоких постов в последние годы был евреем. Эту работу выполнял Кучмерчик по поручению Всемирного еврейского конгресса, руководство которого находится в США.

В то же время Новак получил список лиц, проживавших в Польше, которых «Свободная Европа» должна была защищать в своих передачах. Если же по тактическим соображениям такая защита оказывалась невозможной, то следовало поддерживать их так, чтобы они продержались на своих постах как можно дольше. Эта директива несколько противоречила проводившимся в «Свободной Европе» с середины июня 1967 года приготовлениям к достойной встрече и использованию на радиостанции людей, выразивших желание выехать из Польши в Израиль. Но это противоречие отчетливо проявилось только во второй половине 1968 года. Годом раньше шефы Новака думали, что эмигрировать из Польши будут молодые люди призывного возраста, стремящиеся вступить в ряды армии Моше Даяна. Их родителей намеревались задержать в Польше. После израильской агрессии, а особенно после мартовских событий, в здании на Энглишер Гартен начали появляться новые лица.

Однажды с большим шумом прибыл Йотем, то есть Юзеф Мушкат. Он ожидал, что все будут только о том и мечтать, чтобы он своим пером усилил польскую секцию. Уверенный в себе, даже надменный, спустя несколько дней он как-то стих, сгорбился и часами просиживал в холле, дожидаясь, чтобы какая-нибудь из секретарш провела его к Новаку, Гамарникову или Зеньчиковскому. Спустя неделю или две, разочарованный, он исчез с нашего горизонта.

Его не приняли на работу в «Свободную Европу», сказав, что американские правила не позволяют принимать на работу журналистов старше пятидесяти лет. Но это была не вся правда. Американцы не любят, когда на работу принимают людей старше пятидесяти лет, но часто делались исключения. Его кандидатура оказалась отвергнутой по другим причинам.

С начала 1968 года в Мюнхене ждали Станислава Выгодского, который, однако, не приехал. В Вене с ним беседовал Вацлав Поморский. Содержание этой беседы он изложил в донесении от 1 февраля 1968 года. Это донесение многословно, как и все написанное Поморским, и я приведу только его фрагмент, начинающийся с вопроса корреспондента, что слышно в Варшаве.

«Выгодский говорит:

— Зачем вы меня об этом спрашиваете, когда сами все хорошо знаете!

Я усмехаюсь многозначительно.

— Не смейтесь, вы знаете значительно больше, чем рядовой гражданин ПНР.

— Но вы не рядовой гражданин.

— Но и не слишком известный. Я, правда, бывал на партийных собраниях в Союзе польских литераторов, но особенно партийная жизнь меня не интересовала, — отвечает Выгодский. — Мыслями я был в Израиле…

— Действительно ли вы обязательно должны были выехать?

— Пожалуй, так, — отвечает Выгодский, — с теперешним руководством я не согласен. Но в конце концов окончательное решение выехать я принял не по политическим, а по семейным мотивам. Уже несколько лет, как наши родные поселились в Израиле, и дела у них идут хорошо. Жена очень хотела переехать к ним. Мне пришлось подчиниться ей.

— А у ваших детей не будет трудностей с приспособлением к новым условиям жизни в Израиле?

— Пойдут в школу.

— Значит, они знают иврит? — спрашиваю я.

— Конечно знают».

В конце своего донесения Поморский писал, что, как только Станислав Выгодский устроится в Израиле, он сразу же начнет писать специально для «Свободной Европы».

Не уверен, что Выгодский принял предложение Поморского о сотрудничестве. Не помню также, чтобы он появлялся когда-либо в здании радиостанции. Но я не могу утверждать, что его вообще не было в Мюнхене, ибо Новак приводил в польскую секцию не всех гостей, услугами которых пользовался.

Долгое время особенно почетным гостем «Свободной Европы» был Адам Корнецкий, сын Корнхендлера. Новак окружил его заботой и вниманием. Он принимал его, улыбался и называл «паном полковником» так часто, что в конце концов вызвал недовольство нескольких сотрудников польской секции, бывших офицеров Армии Крайовой.

Корнецкий не сразу попал в «Свободную Европу». Его направил в Мюнхен Шимон Визенталь, человек, «заслуги» которого не исчерпывались сотрудничеством с израильской разведкой.

Мне не приходилось встречаться с Шимоном Визенталем лично, но я составил полное представление о нем на основании секретных документов, прошедших через мои руки в «Свободной Европе». Несколько лет тому назад много говорили о нем и о его центре документации в Вене. Еще немного, и ему пришлось бы свернуть свои дела и оставить столицу Австрии в качестве персона нон грата. Своим видом и своим прошлым, особенно связями с разными тайными службами, он немногим отличался от большинства старых сотрудников станции. После войны Визенталя, вероятно за его сомнительные заслуги во время оккупации, взяли под свое крылышко американцы, и он оказался руководителем центра в Линце, официально занимавшегося разоблачением гитлеровских преступников. Пользуясь этой вывеской, он начал устанавливать контакты с гражданами социалистических стран и эмигрантами из Восточной Европы. Характер этих контактов во многих случаях не имел ничего общего с официальными задачами учреждения Визенталя. Он рекламировал себя как «охотника» на нацистов, сумевшего открыть местопребывание Эйхмана — бывшего шефа отдела VI B-4 RSHA, виновного в уничтожении сотен тысяч евреев. Закулисную сторону этого сенсационного дела Визенталь описал в своей книжке «Я охотился за Эйхманом». Я не упоминал бы о ней, если бы не тот факт, что еще по крайней мере пять человек с такой же настойчивостью приписывают себе захват Эйхмана в его южноамериканском укрытии. Одно совершенно очевидно: примерно с 1966 года Визенталь перестал интересоваться гитлеровскими палачами (процесс над Эйхманом должен был в соответствии с намерениями правящих кругов Израиля и ФРГ явиться заключительным аккордом акции по поиску военных преступников) и активно занялся разведывательной деятельностью. В тесном контакте с сионистскими организациями он начал собирать материалы о проявлениях якобы традиционного антисемитизма в социалистических странах, обращая главное внимание на Польшу, которую неплохо знал. В сборе этих материалов ему помогали за соответствующую мзду в числе других Адам Корнецкий, Александр Дрожджинский и Эрвин Вейт, которые в то время были еще польскими гражданами.

Визенталь поддерживал постоянный контакт с работниками местного бюро «Свободной Европы» в Вене, сотрудничал с Вацлавом Поморским. Эти два разведывательных центра информировали друг друга о приездах различных лиц из социалистических стран, согласовывали в рабочем порядке, к кому и с какой стороны лучше подойти, чтобы получить информацию.

Когда Визенталь выжал из давнего своего сотрудника Корнецкого все, что ему было необходимо, он направил его к Поморскому. Корнецкий был представлен как человек, который на протяжении многих лет выполнял в Польше функции, облегчавшие ему доступ к некоторым тайнам, знающий многих лиц, что можно было бы с успехом использовать для того, чтобы придать правдоподобие сфабрикованным на Западе сплетням.

Представив обширные материалы обоим сотрудникам разведки, Корнецкий не остался без дел. По совету Визенталя Поморский рекомендовал его Новаку, который пригласил «пана полковника» в Мюнхен.

Я не был свидетелем встречи обоих джентльменов, о чем сожалею, ибо охотно посмотрел бы на эту церемонию. Я видал лишь, как позже Новак восторгался Корнецким, превозносил значение полученной от него информации и без конца титуловал его «паном полковником». Я вместе с другими смеялся над анекдотом, который в то время ходил по польской секции:

— Вскоре мы будем свидетелями милых сценок. Вот идет Розпендовский, а навстречу ему Корнецкий. Розпендовский вытягивается в струнку и чеканит: «Здравия желаю, пан полковник!», а Корнецкий отвечает на это свысока: «Здравствуйте, пан майор!»

Все помнили, что Розпендовский, прежде чем решил эмигрировать в Израиль, дослужился в Польше до звания майора.

Может быть, такая встреча и состоялась. Корнецкий очень долго околачивался на радиостанции. Думали, что Новак пожелает дать ему постоянную работу в польской секции, но нашлись такие, кто стал возражать против этого. Наиболее резко запротестовали бывшие члены Армии Крайовой. Именно они не могли простить Новаку, так часто декларировавшему свою принадлежность к этой организации, явного двуличия и унизительного преклонения перед «паном полковником».

Во всяком случае, Новаку пришлось оправдываться. Он не сделал этого сам: ему удобнее было использовать своих приспешников. Они ходили от одного сотрудника польской секции к другому и рассказывали, что шеф никогда не согласился бы на участие в передачах таких типов, как Корнецкий, но ведь зависит это не только от него. К этому добавлялся и более серьезный аргумент.

«Если необходим свидетель обвинения, — говорили они, — никто ведь не будет требовать характеристики его морального облика. Важен тот факт, что своими показаниями он может поддержать обвинение. Будет ли оно правдивым? Это нас не интересует. Наше дело заключается в том, чтобы оно звучало правдоподобно…»

Я несколько раз слышал такое объяснение. С ним выступил позже сам Новак. Эту формулировку стоило запомнить на будущее, потому что на станции еще не раз принимали гостей, подобных Корнецкому.

Одним из них был, например, Артур Ковальский.

Будучи корреспондентом «Трибуны люду», Артур Ковальский в июне 1968 года отказался вернуться в Польшу. «Отказался вернуться» сказано не совсем точно, ибо никто его в Варшаву не вызывал. Просто в один прекрасный день он заявил, что хватит с него Польши и поляков и что с этого момента он будет сыном своей настоящей родины со столицей в Тель-Авиве.

Меня это решение Артура Ковальского не удивило. Ведь я знал его не столько по публикациям в «Трибуне люду», сколько по материалам, которые он поставлял «Свободной Европе». Он информировал о ходе совещаний в редакции «Трибуны люду» и о содержании инструкций, которые получал из Варшавы, когда уже был корреспондентом в Бонне. Я помню также, как восхищались Ковальским западногерманские газеты.

Аккредитованные в ФРГ польские журналисты часто принимают участие в различных дискуссиях. Это популярная форма идеологической подготовки в молодежных организациях, а также форма занятий для слушателей многочисленных в ФРГ народных и рабочих университетов. В президиуме собрания обычно занимают места несколько специалистов по какому-либо вопросу, которым предстоит спорить друг с другом на объявленную тему. Организаторы таких встреч всегда мечтают о том, чтобы свести за столом людей, известных уже своим участием в острых полемиках в прессе, в Федеральном парламенте или, например, автора какой-нибудь книги с его критиками. Вначале диалог идет только за столом президиума. Зал молчит и слушает. После того как обе стороны изложат свои точки зрения, в дискуссию включаются присутствующие. Иногда эти встречи, рассчитанные на несколько часов, затягиваются до поздней ночи. Накал дискуссии быстро возрастает. Иногда дело доходит до драки. Бывает, что в зал врывается группа политических противников одной из сторон или подосланных ими пьяных хулиганов, старающихся вызвать беспорядок и сорвать дискуссию.

Артур Ковальский любил участвовать в разных польско-немецких дискуссионных встречах, особенно в тех, где приглашаемых гостей благодарят не только рукопожатием и лаконичным «спасибо».

Темой дискуссий чаще всего были отношения между Польшей и Федеративной Республикой Германии. «Свободная Европа» живо интересовалась этими диалогами, высылая на наиболее интересные из них своих наблюдателей. В начале 1967 года до Мюнхена дошли слухи, что еще немного — и корреспондент «Трибуны люду» Артур Ковальский начнет отдавать немцам польские Вроцлав, Щецин и Гданьск. Когда кто-то впервые упомянул об этом в буфете, Юзеф Птачек коротко отрезал:

— Это невозможно!

Розпендовский рассуждал несколько иначе.

— Не означают ли такие выступления Ковальского, — говорил он совершенно серьезно, — смягчение позиции Варшавы в отношении западных и северных земель…

Я избегал участия в этих дискуссиях, хотя мне очень хотелось спросить Птачека, что именно, по его мнению, невозможно. Но я воздержался от этого, ибо Птачек, считавшийся в польской секции человеком, которому не доверяет CIA, часто делал прямо-таки провокационные заявления. Я подозревал, что за этим кроется какая-то намеренная игра. Слишком много знал Птачек о настроениях, распространенных в польской секции, для человека, который собирал бы эти сведения только для себя. Слишком настойчиво интересовался он взглядами сотрудников и часто заводил разговоры на довольно скользкие темы, которых на радиостанции обычно избегали. Не думаю, что делал он это по легкомыслию. Я наблюдал его в разных ситуациях и всегда приходил к одному и тому же мнению. Подозрительность не входит в число положительных черт характера, но в моем положении, когда в чужой среде я мог рассчитывать только на собственные силы, я не мог позволить себе роскошь доверчиво относиться ко многим явлениям, на первый взгляд нормальным или находящим оправдание в свете конкретных обстоятельств. Мне приходилось постоянно вникать в их внутренний механизм, искать скрытые пружины, сопоставлять и анализировать разные изолированные факты, изучать их причинные связи. Со временем эта привычка, продиктованная суровой необходимостью, о которой мне то и дело напоминал Центр, делалась понемногу моей второй натурой. Постоянная напряженность внимания, первоначально изнуряющая, становилась естественным состоянием организма. Какая-то внутренняя система самоконтроля, остерегавшая от неосторожного шага или слова, действовала уже без участия сознания.

Вот почему я не мог вступать в дискуссии с Птачеком или же вести разговоры с Розпендовским, так далеко идущим в своих предположениях.

Не знаю, был ли Розпендовский первым, кто заглянул в газету «Westdeutsche Rundschau» от 1 февраля 1967 года. Именно там можно было прочитать, какую позицию занял Артур Ковальский во время одной из публичных дискуссий. Корреспондент этой газеты писал: «Подвергшись атаке, он не переходит к обороне. Он принимает возражения к сведению и признает факты… Поляки также совершали бесчестные поступки в отношении немцев. Для многих немцев потеря родины была большим ударом. Со всем этим согласен А. Ковальский…»