Соратники Ленина

Соратники Ленина

У Ленина было много соратников. Разных. К одним он питал явную симпатию, к другим был более сдержан, к третьим приятельски снисходителен. Как вспоминала Н.К. Крупская, с «людьми, которых растил, был очень тактичен». Но «спуску» соратникам не давал, «реагировал очень сильно». Впрочем, «реагировал» бурно он не только на своеволие соратников. «В Брюсселе после столкновения с Плехановым немедленно сел писать ядовитые замечания на ядовитые замечания Плеханова, несмотря на уговоры пойти гулять: «Пойдем собор смотреть»{85}.

До того как Ленин стал всероссийски знаменит, а произошло это после покушения на него 30 августа 1918 года, соратники могли с ним остро спорить, возражать, едко критиковать ленинскую позицию. Он еще не был земным богом, каковым стал после смерти.

…Поздним вечером 6 марта 1918 года в Таврическом дворце открылся VII съезд РКП. Он был почти секретным. Ленин то и дело бросал, выступая:

– Пусть секретари и стенографы не вздумают этого писать{86}.

Обсуждался вопрос о Брестском мире – печальном итоге национального предательства большевиков, своей политикой добившихся, как с гордостью заявил на съезде Ленин, «превращения империалистической войны в гражданскую»{87} ценой поражения своего отечества в войне, чего так страстно добивался творец октябрьского переворота.

Это полностью совпадало с интересами Берлина. «Большевистское правительство устраивало Германию, как никакое другое…» В Германии считали, пишет Р. Пайпс, что «большевикам следует помогать как единственной партии, которая готова идти на почти неограниченные территориальные и экономические уступки и которая, вследствие своей некомпетентности и непопулярности, поддерживает в России состояние перманентного кризиса»{88}. Ленин практически всегда шел навстречу интересам Германии: и раньше, и теперь. Его можно было бы увенчать титулом «Большого друга немцев».

Впрочем, многие в зале, где проходил VII съезд партии, понимали истинную цену «мирного договора». В.В. Оболенский (Осинский) прямо об этом заявил: «Я утверждаю, что та сделка между Россией и германским империализмом, которую тов. Ленин хочет заключить за счет подчинения германскому капиталу, не создаст спасения для остальной части»{89}.

Но мне хотелось сказать, вспоминая то, теперь такое далекое, заседание VII съезда РКП, как реагировали некоторые соратники на ленинские предложения о «мире».

Особенно не стеснялся Н.И. Бухарин, справедливо называя утверждения Ленина «спекуляциями», говоря, что тот живет «иллюзиями», что «перспектива, которую предлагает т. Ленин, для нас неприемлема». Бухарин резок против демагогии лидера: «Когда т. Ленин постоянно прибегает к такому аргументу, как «вот это поймет любой солдат», «это поймет любой мужик», и думает «убить» нас этим аргументом, то он жестоко ошибается»{90}.

Спорили и не соглашались с вождем и некоторые другие его соратники. Ленин являлся тогда первым, но не единственным лидером. В партии в то время были весьма популярны Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Крестинский, Свердлов, Радек, Иоффе, Сокольников, Урицкий, Крыленко, Ломов, Луначарский, Дзержинский, Коллонтай и некоторые другие руководители, которые могли считаться соратниками Ленина. Вождь, как выразилась Н.К. Крупская, «растил» соратников, был к ним внимателен и заботлив, но никто не мог называться его другом. Таковых у него просто не было, как, впрочем, их обычно не имеют и другие вожди крупного калибра. На самой вершине власти всегда тесно; места там достаточно лишь для одного…

Конечно, все соратники были «профессиональными революционерами», кастой людей, для которых главной целью стало разрушение старого, ниспровержение устоявшегося и завоевание столь желанной власти. Это ленинское «изобретение» сразу придавало высокий смысл людям, которые никогда в жизни не работали, ничего для людей не сделали, фактически ничего не умели. Кроме, естественно, умения нелегально подтачивать царский режим, вести споры в прокуренных кафе о путях грядущей русской революции, перебиваться скудными эмигрантскими харчами в надежде на лучшее будущее.

Основная масса высших руководителей русской революции – люди, оторванные как от народа, так и привычного для миллионов людей труда. Но ни у кого из них в 1917 году даже не возникла мысль: по какому праву они завладели властью, почему они решили, что гражданская война принесет счастье людям, а беспощадное уничтожение целых социальных групп России – это и есть «революционная необходимость»? Как подобострастно писал большевистский фигляр Карл Радек: Ленин – это «Моисей, который вывел рабов из страны неволи и вошел вместе с ними в землю обетованную»{91}.

Из «страны неволи» вождь вел рабов в «землю обетованную» не один, а со своими соратниками. Ближе других за рубежом были для него Зиновьев и Каменев. Ленин их (до октябрьского эпизода 1917 года, когда соратники поставили под сомнение целесообразность вооруженного переворота) ценил особо. Он считал их «писателями-большевиками»{92}, как и революционерами-практиками.

Григорий Евсеевич Зиновьев (Радомысльский) примкнул к большевикам после II съезда партии, лично познакомившись с Лениным в 1903 году. Как и Ленин, он долгие годы прожил в эмиграции, послушно исполняя волю будущего вождя русской революции. Его бесцветные статьи в «Пролетарии», «Социал-демократе» были всегда в русле ленинских установок борьбы с «ликвидаторством», «отзовизмом», «каутскианством».

В известном смысле Зиновьев был тенью Ленина. Поехал «в первую русскую революцию» Ульянов-Ленин, потянулся туда и Зиновьев. Как и вождь, его соратник не оказал на нее заметного влияния. Ленин после поражения революционеров собрал чемоданчик и вместе с Н.К. Крупской вновь уехал в милую для него эмиграцию. Зиновьев с женой З.И. Лилиной, конечно, последовал следом. Ленин с супругой в декабре 1908 года перебираются в Париж, где вскоре оказались и Зиновьевы. Когда они не вместе, Ленин много пишет своему послушному соратнику. Сохранилось более 200 писем и телеграмм вождя «Григорию».

Ленин едет читать лекции на Капри, туда же отправляется Зиновьев; Ленин в партийной школе Лонжюмо под Парижем, там же дуэтом с ним «Григорий». В Кракове, куда Ленин перебрался в 1912 году, Зиновьевы жили некоторое время с Ульяновыми в одном доме; Ленин переезжает в Швейцарию – как на веревочке, за ним тянется Зиновьев.

В Россию Ленин, конечно, с помощью немецких властей, поехал не один, а в окружении тесной компании, в которой был, разумеется, и Зиновьев. Прибыв во «вторую русскую революцию», Ленин с Зиновьевым 5 (18) апреля 1917 года, словно оправдываясь (а так оно и было, ведь доставил их фактически воюющий противник России), опубликовали в «Правде» и «Известиях» статью «Как мы доехали». Статья в «Правде» вышла с подзаголовком «Сообщение, сделанное Исполнительному Комитету тт. Лениным и Зиновьевым по поручению товарищей, приехавших из Швейцарии»{93}.

Все попытки Ленина оправдать использование услуг Берлина совершенно не производили должного воздействия на общественное мнение. Наконец, после июльской попытки захвата власти Ленину (и вновь с ним Зиновьев!) пришлось скрыться, уйти в подполье. Судя по многим признакам, Ленин посчитал, что шансов захватить власть осталось немного. Он был готов вновь уехать в Европу. Но власть Временного правительства оказалась слабее, чем можно было предполагать…

Единственный заметный зигзаг в сторону от ленинской линии Зиновьев допустил в октябре 1917 году по вопросу о вооруженном восстании. Они с Каменевым выступили против и даже огласили свое мнение в газете «Новая жизнь». Возможно, это было, исходя из того, что сегодня мы знаем, наиболее истинной позицией среди всех, кто тогда окружал Ленина? Было ли то предчувствием начала исторической беды или элементарной осторожностью и даже трусостью? Этого сегодня уже никто с полной уверенностью не скажет.

Впрочем, Ленин оценил позицию большевистского «дуэта» весьма однозначно: «…Товарищами их обоих больше не считаю»{94}. Правда, после увенчавшегося успехом переворота Ленин вновь «подобрел» к Зиновьеву и Каменеву, но прежней близости, как в эмиграции, уже никогда не было. Если до этого эпизода Ленин свои записки и письма адресовал: «Дорогой друг!», «Дорогой Григорий», то теперь они стали официальными: «т. Зиновьев!», «Товарищу Зиновьеву» и пр.

Тем не менее Зиновьев, будучи членом политбюро, последовательно исполнял волю Ленина, возглавляя Петроградский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Правда, при обсуждении вопроса «о мире и войне» на заседании ЦК РСДРП 11 (24) января 1918 года Зиновьев вновь допустил некоторый отход от ленинской линии. В его выступлении прозвучали слова: «…мы стоим перед тяжелой хирургической операцией, так как миром мы усилим шовинизм в Германии и на некоторое время ослабим движение везде на Западе. А дальше виднеется другая перспектива – это гибель социалистической республики»{95}. Но затем Зиновьев вновь «исправился» и стал следовать ленинскому курсу спасения большевистской власти ценой национального предательства.

Сохранилось много записок Ленина Зиновьеву с указаниями по самому разному поводу. Впрочем, таковых сохранилось немало с дореволюционного периода.

За год до февральского спазма в Петрограде Ленин в марте 1916 года пишет записку Зиновьеву, в которой дает указания, как использовать его тезисы. «Радеку дайте (если Вы хотите еще иметь с этой сволочью дело), но не иначе, как только на 1/2 дня для переписки. Иначе я абсолютно не согласен. Эта сволочь до сих пор тормозит (месяц!) сговор наш с левыми о тезисах». Обругав одного из соратников, Ленин дает указание, что если Гримм не напечатает их протеста в бюллетене, «тогда ни копейки ему денег»{96}.

Зиновьев исполнителен: «сволочь» получает тезисы лишь на полдня, а Гримм, не желая терять ленинской оплаты, публикует его протест. При внешнем равенстве отношения Ленина с Зиновьевым, как и с другими соратниками, это были отношения властного лидера с подчиненными. Правда, Ленин умел облекать свои указания в товарищескую форму, не отказываясь от императивности указаний:

«т. Зиновьев!

Раз уж прислали мне корректуру, доведите дело до конца:

1) Назначьте лицо, ответственное за правку.

2) Пришлите мне его имя и адрес.

3) Верните мне вместе с № журнала прилагаемую корректуру…

(Без этого «советская» сволочь ни черта не сделает!)…

Привет! Ленин»{97}.

Часто записки Ленина Зиновьеву подобны властным командам:

«Петроград. Смольный. Зиновьеву. Члены ЧК детско-сельской Афанасьев, Кормилицын и другие изобличены, по словам Луначарского, в пьянстве, насиловании женщин и ряде подобных преступлений; требую арестовать всех обвиняемых, не освобождать никого, прислать мне имена особых следователей, ибо если по такому делу виновные не будут раскрыты и расстреляны, то неслыханный позор падет на Питерский совет комиссаров. Афанасьева арестовать.

Предсовнаркома Ленин.

7.1.1919 г.»{98}.

Ленин, вновь используя выражение Н.К. Крупской, «растил» своих соратников. Когда в критические дни октября 1919 года Зиновьев попросил у Ленина подкреплений для разгрома Юденича, Ленин шлет записку Троцкому для передачи указаний Зиновьеву в Питер. Там, в частности, говорится:

«…Покончить с Юденичем (именно покончить – добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича?»{99}

Ну, разумеется, публикация этого письма в 51-м томе полного собрания сочинений была осуществлена с купюрой; слова «плюс…сот» были опущены. Разве можно было бросать тень на земного бога?

Те, кого Ленин «растил», получали советы в соответствии с методологией российского якобинца. Зиновьев получал подобных указаний множество: «Совершенно благонадежных отправляйте на Дон, неблагонадежных в концентрационные лагеря, неопределенных в Орловскую и подобные… губернии»{100}.

Как точно писала мятежная и молитвенная Зинаида Гиппиус о том, «ленинском времени»:

Нет революций краснее нашей:

На фронт иль к стенке, одно из двух{101}.

Зиновьев принял предложенные Лениным правила общения и во время заседаний политбюро строчил во множестве записки вождю и другим сотоварищам. В архиве сохранилось два тома записок, сочиненных Зиновьевым на заседаниях высшего партийного синклита!

Зиновьев написал много, оставив еще больше незавершенного. Но написанное соратником Ленина малосодержательно, поверхностно, декларативно. Хотя помощник Зиновьева Р. Пикель, как и другие члены аппарата председателя Исполкома Коминтерна, приложил немалые усилия к выпуску многотомного собрания сочинений патрона. Сделать этого они не успели. После смерти Ленина генсек Сталин, коварно использовав Зиновьева и Каменева в борьбе с Троцким, постепенно отодвинул их далеко от вершины партийной власти. Зиновьев, правда, продолжал славить Ленина и партию, но голос его был слышен все глуше.

В своей книге «Ленинизм» Г.Е. Зиновьев уделил особое внимание развитию ленинского положения о диктатуре партии. «Согласно учению Ленина, диктатура пролетариата осуществляется через диктатуру авангарда, через диктатуру пролетарской партии… В этом смысле у нас диктатура партии»{102}.

Именно Зиновьеву принадлежит первенство в попытке создать первую биографию Ленина, в которой он напишет, что в хаосе 1918 года, когда все висело на волоске, спас положение Ленин. «Надо вспомнить все эти тревожные, все эти переломные моменты, чтобы уяснить себе, что, не будь тогда товарища Ленина – неизвестно, что было бы с нашей революцией»{103}. Пожалуй, соратник Ленина прав: воля и устремленность вождя позволили большевикам удержать власть.

С уходом Ленина с политической сцены карьера Зиновьева, Каменева, да и других соратников вождя стала быстро закатываться. Сталин давал (и отбирал) бывшему всесильному члену политбюро мелкие должности: члена Президиума Госплана РСФСР, затем члена Совета института имени В.И. Ленина, члена коллегии Наркомпроса республики. Последняя его должность, где он пробыл четыре месяца, член редколлегии журнала «Большевик». В ноябре 1927-го, октябре 1932-го, декабре 1934 года (уже окончательно) Зиновьев исключался из партии, которую он создавал вместе с Лениным.

Соратник Ленина был обречен: он находился слишком близко к «первому вождю» и много знал о Сталине и всех делах «партверхушки». По неписаному правилу диктаторов лишь главный вождь мог обладать таким знанием. Те десять лет тюрьмы, которые Зиновьев получил в 1934 году, сменились в августе 1936 года на высшую меру наказания – расстрел.

Не знаю, вспоминал ли Зиновьев на закате своей жизни Ленина, с которым провел бок о бок долгие годы своей жизни? Пронеслось ли перед его мысленным взором быстротечное время триумфа захвата власти и «руководящей деятельности» на высоких постах в государстве, партии и Коминтерне? Едва ли. В последние часы своей жизни «профессионального революционера» Зиновьев надеялся только на милость Сталина, которого он так недооценил…

Когда вечером 24 августа 1936 года Зиновьева под руки увели из зала суда, где он выслушал вместе с Л.Б. Каменевым, Г.К. Евдокимовым, И.П. Бакаевым, СВ. Мрачковским, В.А. Тер-Ваганяном, И.Н. Смирновым, Е.А. Дрейцером, И.И. Рейнгольдом, Р.В. Пикелем, Д.И. Круглянским, В.П. Ольбергом, К.Б. Берманом, М.Н. Лурье, Н.Л. Лурье беспощадный, как сама смерть, приговор, он еще на что-то надеялся. Ведь уже однажды Сталин заменил смертную казнь 10 годами… В одиночной камере внутренней тюрьмы НКВД ломающимся карандашом в деревенеющих от страха руках Зиновьев с трудом написал:

«Заявление

О совершенных мною преступлениях против Партии и Советской власти я сказал до конца пролетарскому суду. Президиуму ЦИК они известны.

Прошу мне поверить, что врагом я больше не являюсь и остаток своих сил горячо желаю отдать социалистической родине.

Настоящим я прошу Президиум ЦИК СССР о помиловании меня.

24 августа 1936 г.

Г. Зиновьев

4 часа 30 м. утра»{104}.

Жить Зиновьеву с Каменевым, как и его подельцам, оставалось несколько часов. Еще до того как несчастные взяли в свои руки тюремные карандаши для сочинения бесполезных заявлений о помиловании, М.И. Калинин, председатель ЦИК СССР, и Н.К. Уншлихт – за секретаря ЦИК СССР подписали постановление об отклонении еще не написанных ходатайств. Заранее.

Такой будет судьба большинства ленинских соратников. Все они создали такую систему, в топке которой всегда должны быть жертвы.

Пожалуй, еще ближе к Ленину был Каменев. Он не обладал качествами трибуна, «теоретика», как Зиновьев, но был более основателен и, вероятно, более мужествен. Лев Борисович Каменев раньше других рассмотрел диктаторские замашки Сталина и пытался его остановить еще при жизни Ленина.

На заседании политбюро, которое состоялось 15 мая 1920 года, Каменев написал Ленину четыре(!) записки и получил три ответа. Обсуждался вопрос реорганизации Наркомата национальностей и определения отношений с Башкирской республикой{105}.

В одной из записок Каменев пишет Ленину, что вопросы, связанные с национальными отношениями, «всегда будут неподготовлены, пока в центре не будет человека, постоянно и систематически знакомящегося с этим делом. Сталин только эксперт. Ставлю, – если это не будет обиды для Сталина, – свою кандидатуру…»{106}.

Ленин, однако, не желает «обижать» Сталина:

«НКНац Вас нельзя; не создать ли комиссию? Или не ввести ли Вас членом коллегии НКНаца?»{107}

Каменев не сдается. Предлагает Ленину кроме комиссариата по национальным вопросам образовать Совет из представителей всех национальностей. «Быть председателем его согласен»{108}, – пишет в очередной записке Каменев. Ленин вроде и не против, но в постановлении о реорганизации наркомата Сталин остается во главе комиссариата, прибавив к своему посту и «должность Председателя Совета национальностей»{109}.

Хотя Ленин не был так близок (в житейском плане) к Каменеву, как к Зиновьеву, вождь очень ценил своего соратника. Установлено, что более двух с половиной сот писем, телеграмм, записок он адресовал Каменеву, нередко давал ему деликатные поручения. Например, дела, связанные с семьей, близкими Ленина{110} (дрова, поездки, памятник И. Арманд, квартирные вопросы и т. д.). Именно Каменеву вождь предлагает организовать работу так, чтобы «брать в учителя немцев»{111}. Когда Ленин решился на подписание сепаратного мира с немцами, то пытался свое предательство союзников как-то «сгладить» посылкой Каменева в январе 1918 года в Лондон. Тот, однако, не был принят там; его арестовали и выслали из Англии. В итоге после интернирования в Финляндии Каменев добрался до Москвы лишь в августе того же года.

Первое издание ленинских сочинений редактировалось именно Каменевым и начало выходить еще при жизни вождя. 20 томов в 26-ти книгах. Причем весь личный архив Ленин сам передал Каменеву. Мало кто помнит, что еще в 1907 году Каменев пытался издать ленинский трехтомник «За 12 лет». Вышел один том, но спроса на него совершенно не было, и остальные два не увидели света.

Зиновьев и Каменев были близки к Ленину, и лидер большевиков заботился об их материальном благополучии в эмиграции, подполье, чаще, чем кому-либо, выделял средства из партийной кассы. Однажды, в 1913 году, он даже предложил «Правде» выплачивать Каменеву, как постоянному автору газеты, по 75 рублей в месяц. Доверие и преданность нужно было оплачивать.

Разногласия этих соратников с Лениным были временными. Пожалуй, они более, чем кто другой, ревностно проводили ленинскую линию в большевистской политике. Без этих людей трудно представить Ленина как вождя…{112}

Ленину приходилось постоянно маневрировать в политбюро и ЦК, с тем чтобы не дать разгореться страстям и ослабить неизбежные трения вождей второго плана. Особенно много хлопот ему доставляли Троцкий и Сталин, почти открыто враждовавшие и не скрывавшие взаимной неприязни. Такой характер отношений в немалой степени был порожден Троцким, не без основания считавшим, что его роль в революции, перевороте уступает только Ленину. И сам вождь не раз публично высоко оценивал роль Троцкого в революции и Гражданской войне.

Председатель Реввоенсовета не скрывал своего покровительственно-снисходительного отношения к другим соратникам Ленина. Это терпели, но за это и не любили Троцкого. Интеллектуальное «превосходство» редко прощают. В конце августа 1918 года Председатель Совнаркома вместе со Свердловым шлют телеграмму Троцкому:

«Измена на Саратовском, хотя и открытая вовремя, вызвала все же колебания крайне опасные. Мы считаем абсолютно необходимой немедленную Вашу поездку туда, ибо Ваше появление на фронте производит действие на солдат и на всю армию…

Ленин. Свердлов»{113}.

И хотя из Саратова получено сообщение от комиссаров А.К. Пайкеса и Б.П. Зорина, что заговор обезврежен и заговорщики расстреляны, Ленин направляет Троцкого на угрожающий участок кровавой гражданской схватки. Поезд Председателя Реввоенсовета метался между фронтами. Троцкий с летучим отрядом затянутых в кожу красноармейцев своим присутствием обеспечивал прилив новых духовных сил сражающимся бойцам. Ленин весьма ценил мобилизующие возможности своего соратника, сыгравшего в годы Гражданской войны не меньшую роль, чем Ленин.

Сам Председатель Совета Народных Комиссаров ни разу не выехал на фронт, да и не пытался это сделать. Он привык влиять на положение дел «издалека», плохо разбирался в конкретных оперативных вопросах военного дела, да и не хотел рисковать своей жизнью.

Ленин руководил своими соратниками, «растил» их, мирил, критиковал, одобрял, помогал искать компромиссы. Надо сказать, что часто это ему удавалось, за исключением отношений Сталина и Троцкого.

Так, у А.В. Луначарского были неоднократные трения с Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым главным образом из-за административного отношения этих членов политбюро (как и самого Ленина) к вопросам культуры, и в частности к театрам. Например, летом 1919 года Луначарский протестовал против административных предписаний Каменева в отношении театров. Конфликт обострился, когда Московский Совет постановил закрыть ряд театров столицы, формально ссылаясь на нехватку топлива{114}. Луначарский, естественно, пожаловался Ленину. Каменев расценил это как «интриганство» и обратился, в свою очередь, к двум «главным» вождям октябрьского переворота.

«Ленину и Троцкому.

Я до глубины души возмущен письмом Луначарского. Никто никогда не обвинял меня в интриганстве при всех столкновениях. Луначарский делает это второй раз за спиной, поддерживая самые лучшие отношения. Ей-ей, это невыносимо. Я буду теперь с ним беспощаден. Вокруг него грязно.

Л. Каменев».

Ленин примиряюще добавляет к записке Каменева несколько строк: «Ни тени обвинения в интриганстве у него нет»{115}, кладя сей фразой конец препирательствам, грозящим перерасти в ссору. Ленин любил натравливать своих врагов друг на друга, но это совсем не входило в его планы, когда дело касалось соратников.

Ленин никого не приближал к себе до дружески-фамильярных отношений; был внешне тактичен, корректен, но всех держал на должной дистанции. Ценил усердие и преданность, неординарность окружавших его людей. В этом смысле он был весьма высокого мнения о Чичерине и Ганецком. Их трудно назвать «соратниками», скорее помощниками, но Ленин был с ними весьма откровенен и, как и Каменеву, давал этим людям самые щекотливые поручения.

Нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин очень хорошо понимал Ленина с полуслова и был последовательным проводником его политики. Больной, неимоверно растолстевший Чичерин интересовался только внешней политикой и музыкой. Кстати, нарком не оставил своих воспоминаний о становлении советской внешней политики, но зато написал книжку о гениальном Моцарте, где выразил всю музыкальность своей натуры. Чичерин, будучи сам хорошим музыкантом (аристократическое происхождение!), считал Моцарта «идеалом красоты и воплощением космического чувства Вселенной, пламенной настоящей жизни, человеческого духа и безбрежности».

Как писал замечательный биограф Ленина Луис Фишер, лично знавший Чичерина, «у него были антизападные, в особенности – антианглийские предубеждения, напоминавшие те, что были распространены при царе, и проистекавшие из англо-русского соперничества в Центральной Азии и на Ближнем Востоке. Британская интервенция в советской России только укрепила эти предубеждения. Европа интересовала Чичерина своим могуществом, Азия – своими возможностями»{116}. Правда, когда поход на Варшаву, предпринятый по инициативе Ленина, потерпел провал, Чичерин предлагает вождю бредовую идею: попытаться создать из английских рабочих «добровольческие отряды» для помощи Красной Армии… Ленин соглашается, но, естественно, дело ограничилось лишь этими записками{117}.

Чичерин полностью поддерживал план Ленина в отношении Германии, ее использования против как англо-французских интервентов на территории России, так и белых генералов.

Ленин писал в августе 1918 года:

«…Помощи никто не просил у немцев, а договаривались о том, когда и как они, немцы, осуществят их план похода на Мурманск и на Алексеева. Это совпадение интересов. Не используя этого, мы были бы идиотами…»{118}

Как при подготовке октябрьского переворота Ленин опирался на немецкие финансовые возможности, так и в возникшей Гражданской войне, к которой стремился, он использовал «германский фактор». Не случайно очень близким другом Чичерина был германский посол в Москве граф Брокдорф-Ранцау, с которым нарком любил вести за чаем долгие ночные беседы. Граф был ярым сторонником «активной восточной политики» Германии, что отвечало интересам Ленина. Вождь русской революции всегда считал, что, если получится «революционизировать Германию», мировой пожар потушить никому не удастся.

Пока Ленина не приковала к постели болезнь, он едва ли не чаще, чем с кем-либо другим, говорил с Чичериным по телефону, откровенно обсуждая дипломатические планы в тесной связи с революционными делами.

Накануне Генуэзской конференции чрезвычайная сессия ВЦИК 27 января 1922 года утверждает на нее советскую делегацию во главе с Лениным. Однако Л.Б. Красин и Я.А. Берзин в телеграмме Чичерину из Лондона сообщают: «Приезд Ленина в Италию считаем недопустимым, ввиду савинковцев, врангелевцев и фашистов. Более приемлемым был бы Лондон. Тут можно обставить как приезд, например, в сопровождении Красина, так и проживание…» Ленин тут же соглашается (он никогда лично не любил рисковать) и пишет в политбюро: «Думаю, что указанная Красиным причина в числе других причин исключает возможность поездки в какую-либо страну как для меня, так и для Троцкого и Зиновьева»{119}.

Чичерин предлагает принять некоторые условия организаторов конференции, но выставить контрпретензии по долгам. Затем, понизив «наши контрпретензии ниже их претензий», получить новый заем{120}.

Ленин более радикален. Он пишет секретное письмо Чичерину, где, в частности, говорится:

«Архисекретно. Нам выгодно, чтобы Геную сорвали… но не мы, конечно. Обдумайте это с Литвиновым и Иоффе и черкните мне. Конечно, писать этого нельзя даже в секретных бумагах. Верните мне сие, я сожгу. Заем мы получим лучше без Генуи, если Геную сорвем не мы. Например, дура Гендерсон и К° очень помогут нам, если мы их умненько подтолкнем…

Ваш Ленин»{121}.

Чичерин осторожно возражает: «…нам до зарезу, ультра-настоятельно нужна помощь Запада: заем, концессии, экономическое соглашение… А если это так, нужно не расплеваться, а договориться… Вы несомненно ошибаетесь, если думаете, что получим заем без Генуи, если расплюемся с Англией… Если мы будем в Генуе бить стекла, они шарахнутся прочь от нас…»{122}.

Однако Ленин хочет многого: и «стекла побить», и заем получить. Чичерин более цивилизован и либерален, чем Ленин, но его не смущают частые жесткости вождя. Когда в Россию летом 1920 года захотел приехать знаменитый Нансен, как уполномоченный Лиги Наций по делам военнопленных, Чичерин поддерживает просьбу последнего. Ленин, однако, думает по-другому:

«По-моему, пока не пускать. У нас следить некому. Мы прозеваем.

Если другие члены политбюро за впуск, то я вношу поправку: с ним абсолютно никого»{123}.

Ленин уже больше чекист, чем сам Дзержинский…

Хотя во многих других случаях Чичерин действует, как Ленин. Когда в июле 1921 года в советскую Россию собиралась приехать американская журналистка Битти, Чичерин пишет записку вождю: «Приезд Битти ничего, кроме вреда, не принесет. Главное соображение – придется пустить многих американцев. В настоящее время лучше не допускать непосредственного наблюдения нашей действительности…»{124} Ленин согласен: к чему демонстрировать «коммунистическую действительность», да и следить надо…

Другой дипломат, А.А. Иоффе, с которым у Чичерина были нередко трения, но это не мешало Ленину высоко его ценить, оставил отрывки своих неопубликованных воспоминаний. В них полнее освещается роль Ленина в советской внешней политике. Первые годы, пишет А. Иоффе, у Ленина вся внешняя политика преломлялась через «ставку на мировую революцию». «Перед отправкой меня послом в Берлин, – вспоминал Иоффе, – Ленин тщательно инструктировал: как совпосольство должно готовить и распространять в Германии агитационные материалы по созданию революционной ситуации, как использовать деньги для этих целей, как «бросить жирный кусок» российской интеллигенции, находящейся там и согласной на нас работать…»{125}

Иоффе не был близким соратником Ленина, но имел возможность немало с ним встречаться и переписываться, как видный дипломат большевиков. Воспоминания ленинского дипломата, покончившего с собой в конце 20-х годов, показывают Ленина циничным и прагматичным политиком, для которого не существовало ничего святого, кроме власти и революции. Об этом хорошо в свое время сказал Ф. Степун: «Для всей психологии Ленина характернее всего то, что он, в сущности, не видел цели революции, а видел всегда только революцию как цель»{126}.

В ленинском окружении в предреволюционные годы и после переворота внешне незаметную, но весьма важную роль играл Яков Станиславович Ганецкий (он же Фюрстенберг, он же Борель, Гендричек, Франтишек, Николай, Мариан Келлер, Куба…). На заседаниях политбюро вопросы, связанные с Ганецким, обсуждались более двух десятков раз: назначения на новые посты, командировки в западные столицы по финансовым делам, руководство денежными ревизиями, отъезды на лечение за границу, поездки за ленинскими бумагами в Варшаву и т. д. Это был человек хотя и второго плана, но весьма известный и влиятельный. Это был близкий, возможно, самый близкий доверенный и в денежных делах вождя. У Ленина от Ганецкого в данных вопросах не было тайн, и он полностью полагался на незаметного соратника. Именно Ганецкий вместе с Парвусом обеспечили поступление немецких денег в большевистскую кассу «для пропаганды мира», именно этот человек вел денежные дела на различных переговорах с зарубежными делегациями, исполнял личные финансовые поручения вождя. Не раз Ганецкого уличали в каких-то махинациях его сотоварищи, рассматривали «личное дело» на заседаниях ЦК, однако Ленин всегда становился на сторону своего финансового агента. Как писал летом 1918 года Председатель Совнаркома послу в Берлине А.А. Иоффе: «Красин и Ганецкий, как деловые люди, Вам помогут, и все дело наладится»{127}.

Ленинский «казначей», выезжая за границу, выполнял самые деликатные поручения вождя, приобретал, например, «по списочку (побольше)» вещи и продукты для Надежды Константиновны, самого Ленина{128}.

Ганецкий хорошо знал состояние большевистской казны как до переворота, так и после, и приходится лишь удивляться, как он мог так долго прожить после смерти своего покровителя.

Когда в июле 1937 года Ганецкого арестовали, то у человека, ворочавшего большевистскими миллионами, при обыске нашли всего… 2 доллара и кучу старинных пистолетов, которые он коллекционировал. Обвинение было стандартным: «агент германской и польской разведок». Но когда на допросах несчастный стал приводить факты своей близости к Ленину и расположения вождя к нему, Ганецкому, слово «германской» из обвинения исчезло. Слишком опасно было затрагивать германскую тему в связи с Лениным.

Ганецкий, его жена Гиза Адольфовна, сын Станислав в годы сталинского террора были расстреляны. Дочь Анну арестовали прямо в театре и в праздничном летнем платье отправили на Север, где она провела долгие-долгие годы. В память о ленинском «казначее» лейтенант госбезопасности Шевелев оставил в его деле коротенькую справочку:

«Приговор о расстреле Ганецкого Якова Станиславовича (он же Фюрстенберг) приведен в исполнение в гор. Москве 26 ноября 1937 года. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР, том 2, лист 395…»{129}.

Мало кто из ленинских соратников уцелел после его смерти. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Крестинский, Раковский, Бубнов, Курский, Ломов, Сокольников, Шляпников и многие, многие другие испили ту же чашу, что и Ганецкий.

Соратники Ленина… Часто на силуэте того или иного большевика, близкого к вождю, видим блики, отсветы, тени, отбрасываемые фигурой большевистского лидера. Как правило, все «профессиональные революционеры» из обоймы «соратников» дополняли Ленина, бывшего в эпицентре внутрипартийной борьбы, революции и Гражданской войны. В их судьбах эволюция, свершения, драмы и трагедии большевистского эксперимента в России, осуществленного Лениным. Но Ленин был так масштабен, значителен для своего дела, что фаланга его соратников (возможно, кроме четырех-пяти «вождей») была лишь дополнением, антуражем к портрету главного героя.

Без Ленина только Троцкий и Сталин имели самостоятельное историческое значение.

Портретная галерея соратников Ленина, все больше погружающаяся в историческую тьму, – это длинный ряд теней людей, поверивших в химеры большевистского вождя.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.