Деды

Деды

Возвращаюсь к людям более близким мне по родству.

Мой дед по материнской линии — Леон Лазаревич Аптекман — служил на Кавказе. События развивались в 1861 году. Полк с Кавказа был переведен в Туркестан. И в ряде экспедиций против хивинцев и бухарцев участвовал дед Аптекман. Он был человеком необычайной храбрости и решительности. За годы военной службы он четырежды (!) был награжден орденом Святого Георгия. Солдатским орденом. Стало быть, в конце военной службы, когда он демобилизовался, Леон Лазаревич Аптекман был полным Георгиевским кавалером.

Ну что такое был полный Георгиевский кавалер в старое время, надо знать! Это было очень почетно!

Когда, уже живя в городе Ростове-на-Дону, где он открыл хлебно-комиссионную контору, дед Аптекман входил в офицерское собрание 136-го Таганрогского полка, располагавшегося в Ростове, все присутствовавшие офицеры вставали, чтобы его приветствовать.

Леон Лазаревич был человеком мудрым, силы физической необычайной и удивительной честности. О своем деле он говорил: «Наше дело — копеечное!»

Хлебно-комиссионная контора получала прибыли копейку с пуда собранного зерна и копейку в месяц за прокат мешка. И при всем этом — дело было огромное, потому что пудов были тысячи! А мешок — новый — стоил 50 копеек. Таким образом, прокат его оборачивался. Он возвращал свою стоимость за четыре года. А затем служил уже чистой прибылью. Если мешок портился, его чинили и вновь пускали в дело. Хлеб привозился в ростовский порт в мешках. Иногда уходил в мешках, а иногда тут же ссыпался в специальный бункер, а то и прямо на корабли, которые увозили зерно в далекую Францию.

Дед Прут, как и дед Аптекман, тоже имел хлебно-комиссионную контору. Работали они оба на французскую фирму «Луи Дрейфус», которая кормила Францию, Бельгию, Швейцарию, северную Италию и северную Испанию.

Много лет спустя — в 1919-м, — возвращаясь на Родину, в марсельском порту я увидел мешок из-под хлеба со своей фамилией…

Конторы у дедов были отдельными. Об их работе, вернее, о дедах, расскажу чуть позже. А пока хочу сделать небольшое отступление и поведать о своем двоюродном прадеде — личности, с моей точки зрения, весьма примечательной!

Значит, у моего деда Прута был дядя: брат моего прадеда Иосифа, в честь которого я назван.

Жил брат прадеда Иосифа — Яков — в Азове. Он был посессором: арендовал у городских властей участок земли и разводил на нем индюков. Индюков этих прадед Яков поставлял на стол наказного атамана Всевеликого войска Донского в город Новочеркасск.

Индюки были — огромные, но и цена на них — по тогдашним временам — очень высокая: оптом тридцать пять копеек штука.

Хоть прапрадед Яков и считался евреем, в синагогу не ходил. Его синагога не принимала, потому что он ругался матом. Причем в матерщину свою еще вкрапливал имя Бога.

К тому же жил Яков с русской женщиной, которая была у него в услужении, да еще и курил по субботам.

Кроме всего, он был отцом знаменитой тети Ани, жившей в Одессе. Но так как отец и дочь являлись людьми особого характера, они встречались довольно редко. В 1912 году я приехал в Россию летом. Дед Яков в это время гостил у нас.

Он приехал за день до меня. Поэтому о многом поговорить со своим племянником (моим дедушкой) не успел.

Был поздний вечер. Я уже лежал в постели, а в соседней комнате — гостиной — сидели дядя с племянником. Дед Прут спросил у Якова:

— Что там за история вышла у вас, дядя, в Азове?

На вопрос племянника дед Яков ответил не сразу. Он, очевидно, покосился на дверь моей комнаты и кивнул головой. На что дед Прут ответил (имея в виду меня):

— Он уже давно спит. Рассказывайте!

И старший в нашем роду начал:

— В Азове я не хожу в синагогу. И вообще нигде не хожу! Коли надо поговорить с Богом, так я с ним не при людях разговариваю. А местные меня за это дражнють. То и слышу: «Какой вы наш?! Молиться не молитесь, — живете с русской женщиной, ругаетесь в бога-мать, курите по субботам и плюваете на всех и на все!..»

Вдруг… я заболел. Ходила за мной моя Маруська, но что-то прихватило сердце, и встать не могу! Думая, что мне уже идеть конец, Маруська их позвала. Пришли эти умники с книгами и начали мене отпевать, читая громко молитвы. Будешь, Соломон, смеяться, но мне стало легче, а тут еще одна история… В общем, выздоровел я… Вышел и сижу на лавочке у себя в саду. Эти старые пердуны являются, и один из них мне говорит:

«— Ну, Яков, где ж твои выражения насчет Бога? Вся твоя грубость? И твоя Маруська с папиросами?

— А что такое? — спрашиваю я.

— Значит, Бог есть, если он тебя спас?!

— А почему вы думаете, что это его работа? — задаю я им вопрос.

— Ну, Яков, вы нахал! Мы сидели около вас и читали молитвы, в тот момент, когда я провозгласил: “Господи, опусти твой взгляд на грешника и спаси его!”, вы, старый хулиган, открыли глаза, повернули голову — посмотрели на священные книги, что мы держали в руках. И на вашем лице появилась улыбка. Улыбка счастья, что Бог вам помог!

— Та глупости все это! — сказал я им. — Когда я посмотрел на ваши книги, то подумал о другом. С месяц назад я ехал полем на возу с сеном для моих кормильцев. На обочине стояла девка и говорит: “Дядя, подвези!” Я ей: “Садись”. Она влезла на воз, и я полез на нее. Но у меня ничего не получилось!

— Почему? — заинтересовался дед Прут.

— Да потому что я пихаю, а она уходит в сено! “Так вот, — говорю этим старикам. — Кабы тогда ей под зад ваши книги!.. Потому — когда я их увидел — я и улыбнулся: вспомнил!”»

Однако всему приходит конец. Пришел конец и ухарству деда Якова. Когда он вновь приехал в Ростов и пожаловался своему племяннику — моему деду, что его не пускают в синагогу, в Ростове происходили большие религиозные события: из Вильнюса прибыл Великий раввин Ашкенази.

Мой дед взял с собой Якова в синагогу, чтобы тот смог помолиться.

Великий раввин читал проповедь. Синагога сияла огнями. Она была переполнена верующими. Женщины, как полагается, сидели наверху отдельно. Мужчины — внизу. Казенный раввин Гольденберг переводил с древнееврейского на идиш то, что говорил Великий раввин.

Когда тот закончил молитву, мой дед с ужасом увидел, что перед Великим раввином вырос дядя Яков.

Мой двоюродный прадед закричал:

— Я молиться хочу! Дарм вил их! А они — в Азове — не пускают меня, еб их мать! — При этом он бил себя кулаком, и Георгиевский крест трепетал на его груди. — Не пускают, суки, из-за этого креста!

Великий раввин ничего не понял из русской речи моего прадеда, но обратился к Гольденбергу:

— Я не знаю, что говорит этот человек, но мне кажется, что он говорит правильно. Почему он показал на свой крест?

Гольденберг объяснил раввину суть дела. Тогда Великий раввин сказал:

— Этот крест — не крест черной сотни, которая мучает наш народ. Такую награду человек получил потому, что героически сражался за свою великую Родину — Россию — нашу мать, мать всех народов, населяющих ее огромные пространства. И его крест является символом величия и храбрости, а не порабощения! Пусть этот человек ходит в синагогу, как все. Передайте в Азов, чтобы ему там разрешили молиться.

Побывал в синагоге раз и я (десять золотых, обещанные дедами, стоили того!). Помню, как оба старика — Прут и Аптекман — между молитвами переговаривались: «Наш внучек с головой! Я заглянул в его задачник: ничего не понял! Из одного бассейна переливали воду в другой, а поезд ехал с такой-то скоростью… Вопрос: сколько было воды в бассейне? Наш (тут последовал жест в мою сторону) шмырк-шмырк карандашиком… И ответ, точно как в задачнике!» Оба с любовью и гордостью погладили меня по голове.

Иногда деды брали меня на ссыпку: место, где из мешков хлеб пересыпали в бункера или в трюмы кораблей, которые его увозили за море.

Для разминки старики боролись на поясах. По кубатуре они были одинаковыми. Дед Аптекман — пониже ростом, но шире в плечах. А дед Прут — повыше, но в плечах уже. Силы они тоже были одинаковой и никак не могли опрокинуть один другого.

Помню это зрелище: они, как быки, зарывались ногами в прибрежный песок, но победить один другого не могли, из-за чего всегда огорчались. Выручал старший рабочий деда Прута — Александр Максимович Поддубный — брат знаменитого впоследствии русского борца. Он спрашивал:

— Чего расстроен, хозяин?

Дед отвечал:

— Не можем опрокинуть друг друга…

— Так давайте я вас покидаю обоих!

К удовольствию дедов, Александр Максимович схватывал их за пояса и через секунду, взметнув обоих в воздух, клал на лопатки. После этого каждый из дедов вручал победителю по полтиннику.

Буйный характер отличал не только дядю Якова. Оба деда, как по отцовской, так и материнской линии, были тоже нрава крутого, ибо род наш происходит из горного аула Даргкох. И во мне временами проявляются некие странности, присущие, может быть, только моим далеким предкам.

Мои деды — купцы первой гильдии — были членами Правления Коммерческого клуба, где по вечерам шла карточная игра. Зимой клуб располагался в здании, летом часто играли в чудесном саду, в конце города, по Садовой улице.

Игры — неазартные: в основном преферанс или винт. Дед Прут играл в преферанс. Его партнерами обычно были: казенный раввин Хаитович; часто — градоначальник Ростова генерал-майор Зварыкин, он же командир стоявшего в Ростове 136-го Таганрогского полка; Станислав Иванович Свентицкий — интендант этого полка. Ну, если о генерал-майоре в ту пору нечего было сказать особенного, то Свентицкий значился всем известным вором. Так, на солдат отпускалось 5 копеек в день, из коих Свентицкий воровал минимум ? копейки. А четверть копейки, при том что в полку служило около 1200 человек, давала сумму 300 копеек в день, то есть 3 рубля, или 90 рублей в месяц. Это являлось той минимальной суммой, которую он зарабатывал только на питании солдат, об обмундировании и прочем говорить нечего. Все это Свентицкий «зарабатывал» помимо своего основного жалованья. Короче, он был богатым человеком.

Значит, играли летом при открытых окнах в помещении клуба и при лампионах. Это были почти шарообразные осветительные приборы, в которые вставлялись свечи.

Пульку записывали только ее движением, а висты оплачивались сразу. Когда играли по копейке, то, расплачиваясь, передавали друг другу мелочь.

Совершенно естественно, если падал какой-нибудь гривенник или пятак, либо другая мелкая монета, никто не наклонялся, чтобы ее поднять: утром приходил персонал подметать помещение, и это всегда оставалось в его пользу.

Я присутствовал дважды при игре в преферанс. Помню, как дедушка кинул Свентицкому полтинник и полтинник… упал.

Свентицкий — тучный человек с апоплексическим затылком, — кряхтя, полез искать этот полтинник. Так как дело было вечером, под столом, естественно, темно.

Дед Прут, раздраженный задержкой в игре, достал пятидесятирублевый кредитный билет, зажег его от свечки и посветил Свентицкому, чтобы тот смог найти злосчастный полтинник.

Вы себе представляете, какой эффект произвел такой поступок на ростовскую коммерческую общественность?! На следующий день город гудел о том, как Прут «умыл» Свентицкого, не пожалев 50 рублей. Все были в восторге… Один казенный раввин Хаитович оставался спокойным, что даже вывело из терпения меня — мальчишку в ту пору 12-ти лет. Я сказал ему:

— Илья Матвеевич, почему вы не удивляетесь тому, что сделал мой дедушка?!

Илья Матвеевич ответил:

— Я слишком хорошо знаю твоего деда! Когда он зажигал бумажку, то наверняка зажал в руке номер и на следующий день обожженную купюру предъявил в Государственный банк, чтобы получить обратно свои пятьдесят рублей.

Второй случай, запечатлевшийся в моей памяти, такой: я подошел к деду, когда он играл в преферанс. Посмотрел его карты и увидел, что у него минимум семь взяток. А назначил дед всего шесть. Я наклонился и спросил дедушку на ухо:

— У тебя же минимум семь взяток. Почему такое грустное выражение лица?!

Дед — также на ухо — ответил, кивнув на партнеров:

— Мне их жалко!

Тогда я понял, что партнеры остаются минимум без одной взятки и будут платить штраф. Таким был мой дед в игре. Вероятно, я унаследовал его черты.

В Ростове всякий раз, когда я проходил мимо кафе «Чашка чая», то через окно видел там своего деда Прута. И всегда он сидел с дамой. Чаще всего с мадам Адлер, владелицей конторы по продаже и прокату роялей. Ее внуки впоследствии стали оркестрантами в джазе Леонида Утесова.

Но хотя дамы были разными, на столе неизменно находилось одно и то же: по стакану чая и по пирожному на тарелочке. Ничего большего дед себе не позволял. Это меня крайне удивляло: в общем-то дед Прут был человек широкий.

Однажды я спросил:

— Дедушка, почему, когда ты сидишь с дамой в кафе, на столе только чай и пирожное?

Дед мне ответил:

— Мальчик мой! Если женщина нравится, для меня двадцать копеек — не деньги!

Каждый из моих дедов был домовладельцем. Дом деда Аптекмана находился на Старопочтовой улице. Был он двухэтажный с полуподвальным помещением квартирного типа: окна находились на уровне тротуара. Здесь жила греческая семья Кристиди, младший сын которых был моим другом. Звали его Костей.

Первый этаж снимал страховой агент с женой и младенцем. На втором располагался сам дедушка Аптекман с бабушкой Верой. Там же жили моя мама и оба дедушкиных сына: мои дяди Лазарь и Иосиф (Ланя и Ося).

Естественно, имелось два балкона: один, выходивший на улицу, — парадный, где по воскресеньям домовладелец с супругой пили чай; другой, на котором летом все обедали, выходил во двор.

Двор был небольшой: там находилась конюшня для двух лошадей и каретник. Под этим сооружением был погреб. Ворота двора выходили на соседнюю со Старопочтовой улицу.

Рядом стоял дом Кушнарева. Разделялись участки сравнительно невысоким забором. Впрочем, по тогдашним правилам жизни и это не было нужно: никто с чужого двора в твой двор не заходил.

В садике бабушка разводила цветы.

Однажды при сильном ветре часть забора повалилась, и… в доме раздался крик. Взволнованная бабушка кричала:

— Лева! Кушнаревская лошадь зашла во двор и топчет мои цветы!!!

Дедушка что-то сказал сыновьям. Я успел выйти на балкон и увидел удивительную картину: дядя Ланя и дядя Ося взяли эту небольшую лошаденку и перебросили через забор на ту сторону…

Они были сильными — мои дядья. Дед их держал в ежовых рукавицах и никаких карманных денег не давал, говоря, что зарабатывать пора самим! И у них деньжата водились… Когда я стал уже взрослым, то узнал тайну происхождения этих денег. До этого времени я наивно думал, что им подбрасывала бабушка. Но, оказывается, оба дяди — под масками — боролись в цирке, получая за то деньги: рубль!

Борец «Черная маска» и борец «Красная маска» состязались с профессиональными спортсменами. Они хорошо знали правила французской борьбы. Уходили с арены не раскрытыми. И не потому, что профессиональные борцы в конце чемпионата не могли их положить, а потому, что за раскрытие своего лица они просили два рубля, а хозяин цирка Вильямс Труцци эти два рубля не платил!..

Дед Прут владел трехэтажным домом, который был значительно больше, чем дом деда Аптекмана. Находился он на углу Малого проспекта и Никольской улицы и имел три подъезда. В каждом располагалось по одной квартире. Таким образом, это был доходный дом из девяти квартир. На первом этаже одного подъезда — хлебная комиссионная контора деда. Во втором подъезде первый этаж занимала прабабушка Анастасия Соломоновна — мама моего деда Прута, а третья квартира на первом этаже сдавалась.

Сами мы — Пруты — жили на втором этаже, занимая две объединенные квартиры.

Третий этаж и одна квартира на втором — тоже сдавались.

Та, что на втором, — доктору Собсовичу.

На третьем жили греки Маврагордати и еще кто-то, кого я не помню.

В этом доме деда Прута имели свои комнаты я и моя тетя — его дочь от второго брака — Тамара. О ней я расскажу в дальнейшем. Тамара была на четыре года старше меня, и в один из моих приездов из Швейцарии (а время пришлось на каникулы) мы решили поставить пьесу Гоголя «Ревизор».

Зрительным залом должна была стать столовая, а сценой — примыкающая к ней гостиная. Двери раздвигались в обе стороны в ширину и представляли собой зеркало будущей сцены.

Спектакль не состоялся, хотя его постановкой занимался будущий советский театральный режиссер Юрий Решимов, в ту пору — гимназист. Дело стало за будкой для суфлера. Как известно, суфлерская будка должна находиться ниже сцены. Единственным способом получить помещение ниже сцены я посчитал возможность прорубить пол. Никто другой не соглашался это осуществить. Я же в то время был вообще уже отчаянный малый лет восьми или девяти. Взял топор и приступил к делу. За этим занятием меня поймал дед, дал мне затрещину, на чем спектакль и закончился!

Бабушка Лиза умерла, когда папе исполнилось 18 лет. Через два года дед женился на киевлянке Татьяне Михайловне Лурье. Она родила ему дочь Тамару в 1896 году. Брак этот не был счастливым. Супруги прожили три года, семья не наладилась, и Татьяна Михайловна потребовала развода. Развод состоялся. Татьяна Михайловна захотела взять дочь с собой. Но дед ее не отдал. Суд постановил оставить дочь при отце. Так Тамара и росла в нашей семье, больше никогда не увидев своей матери. В дальнейшем я расскажу, как Татьяна Михайловна пыталась заполучить свою дочь…

Когда умерла бабушка Лиза, ее приданое, которое она получила от отца, нетронутым лежало в банке. Завещала она его моему отцу. Таким образом, после смерти матери, мой восемнадцатилетний отец уже стал богатым человеком. И надо сказать, что дед, который объявил свою фирму под новым названием: «Прут и сын», не тронул капитала моего отца.

Когда же умер мой отец, завещав все свое состояние мне, а маме — один рубль (потому что у мамы было свое нетронутое приданое), фирма стала называться: «Прут и внук». Рубль был оставлен символически: чтобы мама не имела претензий, что муж ей ничего не оставил. Таковы были в ту пору «коммерческие правила».

Но кроме крупного наследства в денежном выражении бабушка Лиза оставила своему сыну ту болезнь, от которой умерла сама, — у нее были слабые легкие и мой отец родился уже туберкулезным.

В возрасте тринадцати лет его отправили в Швейцарию, где прожил до смерти бабушки, возвращаясь в Россию только на каникулы. Когда бабушка умерла, он полгода прожил в России и восемнадцати с половиной лег опять уехал в Швейцарию — долечивать свою болезнь.

Обучаясь в Швейцарии, он, естественно, пользовался тамошними учебниками. Когда же заканчивался очередной класс и старые учебники уже не надобились, школьники и студенты ходили к букинисту и продавали их по сходной цене.

Интересно, что в 1916 году, покупая книги у букиниста, я приобрел географический атлас, на котором в углу стояла подпись: «Леонид Прут». Отец учился в классической гимназии города Лозанны.

После отъезда Татьяны Михайловны Лурье — бывшей жены моего деда — на родину в Киев дом долго не пустовал. В квартире деда появилась женщина — молодая и красивая — дочь попа Андрея из Казанской церкви, Анна. Церковь та находилась в Казанском переулке Ростова.

Анну Андреевну пригласили в дом экономкой. Но так как я смолоду разбирался в этих делах, то понял, что экономка была близкой деду женщиной и, надо сказать, женщиной верной.

Конечно, поскольку они были разных религий, в доме соблюдались праздники как православные, так и иудейские. Особое удовольствие я получал на Пасху, когда огромный стол делился на две части: справа лежала на блюде фаршированная рыба и маца, слева — огромный окорок, куличи, пасха и крашеные яйца.

Когда казенный раввин Хаитович Илья Матвеевич приходил на Пасху в дом, он принимал пищу с закрытыми глазами.

Анна Андреевна ездила с нами и за границу. Однажды в Женеве Тамара и я попросили ее сопровождать нас на прогулку в горы — к Гран-Салев. Гора эта находится на границе Швейцарии с Францией: излюбленное место путешественников для пикников. Оттуда — с самой вершины — видно море в тумане. Вершина возвышалась над туманом. Там сияло солнце! Здесь расположилось небольшое кафе, где можно было перекусить, выпить чашечку кофе или чая. Туда вела удобная дорога.

В тот раз Тамара с Анной Андреевной забрали меня из интерната, где я находился.

Наняв кучера, мы направились к Гран-Салев. Произошло это году в 1912-м. Тамара была шестнадцатилетней барышней, а я — уже здоровенным двенадцатилетним парнем.

В коляске имелась откидная скамеечка, на которой сидел я. На основных местах расположились Тамара и Анна Андреевна.

Очевидно, об этой поездке узнала Татьяна Михайловна и решила выкрасть дочь…

Мы поднялись в экипаже на вершину. Выпили чай с тортом и сели обратно, чтобы спуститься в Женеву. И тут из-за кустов выскочили два итальянца. Один схватил под уздцы лошадь, другой бросился к Тамаре. Но он не учел, что рядом с Тамарой сидела Анна Андреевна. В руке она держала зонтик. Зонтик был кружевной — от солнца, но имел металлический каркас.

Анна Андреевна стукнула итальянца так, что тот отлетел в сторону; затем ткнула в спину кучера и он дернул лошадей. Кони рванули, отбросили второго итальянца и понеслись!

Таким образом Тамара была спасена. Анна Андреевна отвела ее в полицию и, хоть не владела французским языком, сумела объяснить, кто и почему пытался похитить девочку.

Только тогда мы с Тамарой узнали, что итальянцы были наняты Татьяной Михайловной, вознамерившейся вернуть себе дочь.

Какое бы христианское имя они ни носили при рождении, всех кухарок, что я помню в семье деда, звали Мотями, и девушки были обязаны откликаться на это имя. А всех горничных дед величал Дуняшами.

Дед находился со мной в переписке (естественно, когда я жил в Швейцарии, а продолжалось это почти девятнадцать лет!). Каждый месяц я получал от него открытку. Он не любил писать много, но подписывался всегда восемью буквами: ДХТБТДСП, что означало: «Да хранит тебя Бог. Твой дед Соломон Прут».

Запомнилась мне одна открытка, которую дед прислал в 1918 году в Париж. Мне было семнадцать с половиной лет, и я поступил на первый курс университета.

Шла Первая мировая война. Но дед сумел выслать для наблюдения за мной няню, чтобы получить точную информацию о моей жизни.

Прибыла няня с Русским Экспедиционным корпусом, совершив почти кругосветное путешествие!

Привратница открыла дверь квартиры: я спал. Можете вообразить мое удивление, когда передо мной предстала няня, которую я звал «Бархатные щечки» — от старости кожа на ее лице была морщинистой и мягкой.

Прожила няня у меня месяц. Потом ее пароходом отправили обратно в Россию. Моя жизнь ей не понравилась: слишком много бывало гостей и мало порядка. Раздражало ее, что я запретил стирать тряпкой пыль с картин.

Няня подружилась с дьячком соседней с нашим домом православной церкви, и я однажды услышал ее жалобу:

— Надоел мне этот Сезанн, что нельзя трогать, мать его так! И этот Айвазовский… Поеду домой!

Так об открытке…

Дорогой Оня! Няня отписала нам про твою жизнь. Нам это не нравится! Если так будет продолжаться, посажу тебя на тридцать рублей в месяц: сдохнешь с голоду!

ДХТБТДСП.

Чтобы вы поняли в чем дело: раньше я получал от него сто рублей. Тогда это были очень большие деньги. Все наши студенты имели по 25.

* * *

Но сейчас я вернусь к исходной точке своего повествования.

Через полгода после моего рождения у папы обнаружилась скоротечная чахотка, а у меня — в изрядном количестве — палочки Коха. Как я уже писал, отец страдал туберкулезом с детства, поэтому десять лет лечился в Швейцарии. Вернувшись домой, вскоре встретил мою мать. Это решило его судьбу. В течение короткого времени отец ухаживал за ней, а затем они поженились. Но, очевидно, незалеченная болезнь разыгралась со страшной силой.

Нас — отца, мать и шестимесячного меня — погрузили в поезд, идущий в Швейцарию. По дороге папа умер. Это случилось, когда мы проезжали Германию.

Так как немцы не разрешали возить трупы в пассажирских вагонах, нас высадили из поезда на первой же остановке: маленькой станции Герберсдорф.

Мама телеграфировала домой о случившемся. Оба деда прислали деньги и указание: похоронить на месте, поставить памятную плиту и уплатить за сто лет забот о могиле.

Мама выполнила эти распоряжения: похоронила мужа, поставила плиточку с его именем, датами рождения и смерти, уплатила кладбищенской общине двести рублей (пятьсот марок: уход за могилой и цветами вокруг плиты стоили пять марок в год).

После этого мы тронулись дальше — в Швейцарию, где теоретически (по предположению ростовских врачей) я должен был сразу же умереть.

Но восемнадцать лет пребывания, лечения и учебы в этой благословенной стране сделали свое дело: я остался в живых.