Глава десятая КРОКОДИЛЬЯ ФЕРМА

Глава десятая

КРОКОДИЛЬЯ ФЕРМА

Они ехали по живописной дороге в машине старого Джона, сидя на задних сиденьях. За рулем был черный водитель в яркой рубахе с причудливо подстриженной головой. На бритом черепе высились кусты жестких, как проволока, черных волос, логика расположения которых была понятна только парикмахеру.

Старый Джон периодически покрикивал в сторону черного. Не потому, что тот гнал или не вовремя тормозил, а чтобы была возможность сделать вид, что Джон — водитель более высокого класса. Покрикивал на таком странном языке, что Отто не понимал ни слова.

— У-Цибусисо по национальности ндбеле и лучше понимает, когда я называю его кретином на родном языке, — пояснил Джон. — В его деревне до сих пор расписывают стены домов, чтобы было понятно, кто там живет. Их женщины лучше всех плетут из бисера. Если захочешь, через него можно купить хорошие плетеные сувениры, а еще шкуры антилопы и зебры.

— Не люблю ни шкуры, ни чучела зверей, — поморщился Отто. — В этом есть какая-то некрофилия.

— Значит, ты не охотник! — покачал головой Джон. — Настоящий мужчина должен быть охотником, а ты — немецкий чистюля! Не обижайся, я прикипел к тебе, как к сыну. Ты же знаешь, моя дурная дочь уехала с мужем-прохиндеем в Индонезию, и мы с женой остались на старости лет совсем одни. Раз в год получаем по почте фотографии внуков.

К концу фразы Джон отвернулся к окну, чтобы Отто не видел его глаз. А что может быть страшнее глаз брошенного старика, даже если он богат?

— Я знаю, что такое одиночество, — откликнулся Отто.

— Надеюсь, недолго будешь у нас холостяковать. Я присмотрел тебе девчонку одного своего приятеля — он владеет несколькими магазинами. Помню ее с пеленок, играет на пианино, говорит на всех языках и вылитая Брижит Бардо!

— Джон, вы же знаете, что мое сердце занято, — укоризненно возразил Отто.

— Знаю-знаю, даже готов согласиться на припадочную бурскую вдовушку, если ты останешься ради нее в Йоханнесбурге и будешь приходить показывать мне новые марки!

— Хотите навсегда запереть меня на краю света? — улыбнулся Отто. Ему ужасно нравилось проводить время с Джоном, тот чем-то неуловимым напоминал отца.

— А кто тебе сказал, что центр вселенной в Европе? Ты хоть знаешь, что именно в ЮАР обнаружили окаменелости, которым 2 500 000 лет, и с тех пор называют нашу страну «колыбелью человечества»? — разгорячился Джон. — А знаешь ли ты, что первую на планете пересадку сердца сделал в 1967 году наш кардиохирург Кристиан Барнард?

— Джон, я уже давно не ощущаю себя европейцем, я ведь двадцать лет жил в Алжире, а потом мотался по миру со своими машинами-химчистками.

— Кстати, много ли этих штуковин ты пристроил у нас?

— Пока не много, но мой гениальный бизнес-план рассчитан на работу вместе с пилотом. Представьте себе, мы прилетаем в городок и ошарашиваем его чудесами техники. Как говорил Юлий Цезарь: «Пришел, увидел, победил!» — похвастался Отто. — Я все никак не познакомлю вас с этим пилотом. Он немец, невероятно хорошо летает, но пьяница и бывший наемник.

— Гони в шею! Скажу тебе как профессиональный военный: наемники — самая большая грязь на войне, — замотал головой Джон. — Убивать надо за родину, а не за деньги.

— Согласен с вами. Но все равно я должен полететь в Италию в штаб-квартиру, чтобы утвердить его или другого кандидата: найм самолета с пилотом — это серьезные вложения.

— Ты уезжаешь? — испуганно спросил старик и непроизвольно схватил Отто за руку.

— Всего на пару дней, — успокоил Отто.

— Ведь мы с тобой еще не съездили смотреть белых акул и китов! Скоро они подойдут со своими малышами к самому побережью! А ты был в Голд-Риф-Сити? Спускался в туннеле в шахту?

— Да, Тиана возила меня туда. И еще показывала порт Элизабет.

Он без удовольствия вспомнил Голд-Риф-Сити — городок, построенный вокруг шахты бывших королевских золотых приисков. Там сохранилась исторически достоверная картина золотодобычи викторианских времен с убогими шахтерскими домиками, музеем одежды и быта.

Экскурсионный спуск в шахту выглядел, как прогулка в преисподнюю, в которой добывавшие золото шахтеры работали в таких условиях, словно при жизни были сосланы в ад за тяжкие грехи.

Машина резко остановилась, и Джон заорал на У-Цибусисо на незнакомом языке. Тот начал оправдываться, эффектно воздевая красивые руки и закатывая огромные глаза к небу, потом достал из багажника металлическую канистру и кинулся в лес с быстротой лани.

— Это кретин забыл залить полный бак перед выездом! Ты можешь себе представить, чтобы белый забыл залить бак перед выездом? — кипятился Джон.

— Могу, — улыбнулся Отто. — У меня так было. А почему он побежал в лес? Он рассчитывает, что лев нальет ему бензина? Или он боится вас больше, чем льва?

— Сказал, что знает деревушку, где есть бензин. Лев его не тронет, они с ними как-то умеют договариваться. У-Цибусисо будет бежать и бить в канистру, как в барабан, а львы не любят шума. — Джон посмотрел на часы. — Мы обещали быть у Уинстона в двенадцать, а из-за этого черномазого кретина не поспеем!

— Давайте простим его, тем более, вокруг такая красота.

— Это для тебя красота, а я езжу по этим тухлым дорогам семьдесят лет подряд! Вот ты, Отто, осуждаешь сегрегацию, но они все время ведут себя так, словно у них в голове солома. Знаешь анекдот? Приходит черный к белому и говорит: «У меня двадцать детей, я не могу их прокормить, как сделать, чтоб их больше не было?» Белый советует: «Сделай стерилизацию». Черный отвечает: «У меня нет на это денег». Белый говорит: «Тогда купи банку пива и хлопушку, выпей пиво, выдерни из хлопушки веревочку, засунь в пустую банку и считай до десяти».

Старый Джон показал, как черный выпил пиво, выдернул веревочку из хлопушки, засунул хлопушку в банку пива, и держа одной рукой банку, начал загибать пальцы на другой:

— Черный считает: раз, два, три, четыре, пять! Пальцы на одной руке кончаются, тогда он засовывает банку между ног и загибает пальцы на второй руке: шесть, семь, восемь, девять, десять!

Отто и Джон захохотали так, что автомобиль затрясся.

— Между прочим, имя водителя «У-Цибусисо» означает «Счастливый дар, ниспосланный небесами»! — вспомнил Джон, и они снова захохотали.

— Зато они умеют то, чего не умеем мы. Например, бежать с канистрой по джунглям и не быть съеденными, — напомнил Отто.

— Да потому, что они к животным ближе, чем к нам. Они живут не по законам государства, а по предсказаниям сангомас. Впрочем… — Джон махнул рукой. — Мы теперь практически тоже.

— Никак не привыкну к этому.

— Не привыкнешь? Да ты же сам общаешься с духом Чаки! — подмигнул Джон и, чтобы скоротать ожидание У-Цибусисо с канистрой, спросил: — Лучше скажи, какие журналы модны у филателистов в Европе?

— Ну конечно, ваши «The London Philatelist» и «Philatelic Magazine», наши «Der Sammler-Dienst» и «Deutsche Zeitung f?r Briefmarkenkunde», австрийский «Austria-Philatelist», швейцарский «Schweizer Briefmarken-Zeitung» и французские «L?Echo de la Timbrologie» и «La Philat?lie franijaise», — назвал Отто.

— Ты загибаешь пальцы совсем как черный со взрывчаткой между ног!

И они снова захохотали.

— Эти иногда к нам доходят, а что новенького?

— Сейчас такое время, что журналы для филателистов начали издавать и Восточная Германия, и Венгрия, и Болгария, и даже Куба с сумасшедшим Фиделем! Не поверите, но Советы недавно выпустили «Каталог почтовых марок СССР. 1918–1974» и обещали издавать к нему дополнения.

— СССР? — удивился Джон. — У них же голод и сталинский террор! Неужели им до марок?

— Там давно нет ни голода, ни Сталина.

— Откуда такое глубокое знание Советов? Ты ими интересуешься? — с подозрением спросил Джон.

— Кто же ими не интересуется, дорогой Джон? Посмотрите, сколько места они занимают на карте мира! Кто же не мечтает залезть со своим товаром на рынок этой махины? Если бы я был англичанином, как вы, у меня бы получилось, — вздохнул Отто. — Но немцев они ненавидят на подкожном уровне!

— Их трудно осуждать за это, сынок.

— Согласен. Я долго и тоскливо читал о них в журналах. И убедился, что по качеству бытовой техники СССР находится до нашей эры. Даже в Восточной Германии машины-химчистки и автомобили позорят немецкий народ. Как говорят перебежчики, Восточная Германия отличается от Западной примерно как «трабант» от «опеля».

Они проболтали на полупустой дороге о политике и марках еще полтора часа, периодически прерываясь на громкую брань Джона в адрес черного водителя, включающую пожелания быть растерзанным львом, ужаленным змеей и растоптанным слоном.

А когда замурзанный, исцарапанный и сияющий У-Цибусисо появился на дороге с полной канистрой на плече, сил ругаться уже не было.

— Я знаю этих черномазых, небось, взял бензин за соседним кустом, а все это время сплетничал со своей родней и жрал умнгдухо! Они же тут все родня друг другу!

— Что такое умнгдухо? — спросил Отто.

— Если буду рассказывать, сойду с ума от голода! Это кукурузная каша с картошкой, сладкими бобами, маслом, луком, красным перцем и лимоном. Знал бы ты, как ее готовит наша прислуга. Главное, чтобы Уинстон не решил, что мы передумали ловить крокодила.

— Зачем ловить крокодила? Мы же едем посмотреть крокодиловую ферму.

— Можешь не ловить, можешь смотреть. Конечно, это неправильно, настоящий мужик должен уметь поймать крокодила. Как говорится, если хочешь быть слоном, то и кучи должен делать, как слон! Уинстон — настоящий мужик, он военный хирург. В молодости девки липли к нему, как мухи цеце к коровам на водопое.

— Почему именно на водопое? — спросил Отто.

— Мухи цеце обожают селиться на берегу, на самых лучших землях. Говорят, кусая скот, они спасли страну от перевыпаса и эрозии почв. Но я бы отдал все деньги, которые у меня есть, тому, кто взялся бы их уничтожить, — задумчиво сказал Джон. — Один мой армейский дружок сгорел от сонной болезни. Вы там в Европе даже не представляете, что это такое! Раньше она выкашивала здесь целые деревни!

— Я читал в справочнике для туристов, что это неприятная штука, — кивнул Отто.

— Неприятная? — резко развернулся на него Джон и почти заорал: — Да это просто вторая чума! Ты хоть знаешь, как она протекает? Сначала появляется шанкр, потом человека начинает бить лихорадка, и ему выламывает от боли суставы рук и ног! Но самое страшное, когда он потом сходит с ума, ничего не соображает, несет ахинею, носится, как обезьяна с подожженной задницей, и перестает спать!

— Неужели против них нет никаких современных средств? Все-таки мы живем в конце двадцатого века! — напомнил Отто.

— Увы, муха цеце сильнее прогресса. Чем только ее не брызгали! На острове Принсипи в тридцатые постреляли всех диких свиней, чтоб ей было нечего жрать, и чуть не вырубили все деревья, чтоб ей было не на чем сидеть. Но через двадцать лет она все равно вернулась.

— Как человек, связанный с химией, я не верю, что исчерпаны все средства, — возразил Отто. — Может быть, она боится радиации?

Джон хитренько посмотрел на него и ответил:

— Уинстон расскажет тебе, что ей наплевать на радиацию! Она никуда не делась в зоне, где проводились ядерные испытания!

— Значит, после ядерной войны на земле останутся только тараканы и мухи цеце! — ужаснулся Отто. — А где Уинстон мог видеть мух после ядерных испытаний?

— Вот у него и спросишь. А я сейчас могу думать только о том, как отловлю на обед одного жирненького зелененького! Как же отпускать тебя в Европу, не угостив свежей крокодилятиной?

Наконец доехали до усадьбы, стоящей среди леса и огороженной высоченным деревянным забором. Долго стучали, пока медлительный черный не впустил их в калитку, а машину в ворота, тут же старательно заперев и то, и другое.

Обойдя двух здоровенных необычных собак с огромными головами, надрывающихся на цепи возле входа, Джон пошел по центральной дорожке посреди ухоженных клумб и по-мальчишески заорал:

— Уинстон, Уинстон, черт тебя возьми! Где ты там спрятался, старый дурак? Мы голодны как звери!

Навстречу ему из дома вышел точно такой же, только мускулистый, старик с шапкой седых волос, в рубашке цвета хаки и шортах, и точно таким же голосом заорал:

— Где тебя черти носили, Джон? Я тебя ждал к обеду! Посмотри, сколько сейчас времени! Ты совсем уже выжил из ума?

Они обнялись, шутливо толкая друг друга, как, видимо, делали последние пятьдесят лет, и потому не заметили, как быстро пролетели эти пятьдесят лет.

— Уинстон, не поверишь, я привез парня, который никогда не ел крокодилов! И вообще он немец. Знакомься, это Отто, продавец химчисток, — представил Джон гостя таким тоном, каким, видимо, раньше хвастался перед другом девушками, пистолетами, автомобилями.

В Алжире Отто, конечно же, ел крокодилов во всех видах, но скрыл потому, что видел, насколько приятно Джону сделать ему этот подарок и повидаться со старинным другом.

— Привет, Отто! — кивнул Уинстон и даже не протянул руку, как это обязательно сделал бы немец. — Ну, пошли. Только сейчас уже поздно ловить, вы опоздали, и я отпустил ребят. Но они подготовили одного… как ты любишь.

— Скажите, а что это за «собаки Баскервилей»? — спросил Отто, кивнув на большеголовых чудищ на цепи.

— Это самые страшные псы на свете — южноафриканские бурбули! Весят почти как я, а жрут в десять раз больше! — с гордостью ответил Уинстон. — Охраняют лучше, чем взвод солдат, забивают леопарда и гиену.

— Они не опасны Симоне? — спросил Джон.

— Симоне? Да она катается на них, как на пони, и лупит их по морде ботинком! — хохотнул Уинстон. — От нее они готовы снести все!

И Отто подумал, что хотел бы посмотреть на человека, не боящегося лупить такого монстра ботинком по голове.

Двинулись втроем по дорожке за дом в сторону воды, по огороженным владениям Уинстона. Отто даже не понял, что это за водоем. Остановились у большого деревянного сарая, а когда вошли внутрь, наткнулись на отделенную железной сеткой заводь с мутной грязно-зеленой водой, набитую небольшими крокодильчиками, похожими на всплывшие мрачно раскрашенные бревна.

— Почему такие маленькие? — удивился Отто.

— Маленькие лучше идут, — бросил Уинстон, по-хозяйски оглядывая заводь.

— Ты торгуешь химчистками, а Уинстон — крокодилами к столу, — пояснил Джон. — Но болтать об этом не надо. Уинстону не нужны проблемы с налоговой и с «зелеными».

Уинстон достал из деревянной бочки кусок разрубленной на четыре части неощипанной курицы, насадил на длинную бамбуковую палку с крючком и протянул Отто:

— На, покорми!

Отто сунул удочку вниз к крокодилам, и малоподвижные серо-бурые тушки бросились к ней так шустро, что он еле успел отдернуть курицу на палке.

— Молодец, дразни, дразни их! Вот этому не давай, он и так жирный! Пусть подпрыгнет! — наперебой заорали старики, словно болели на футболе.

Отто дал им насладиться крокодильей конкуренцией, и наконец позволил курице исчезнуть в желто-розовой пасти трогательного, высоко выпрыгнувшего из воды крокодильчика.

После чего услышал жуткий звук этой захлопывающейся пасти, подумал, что он напоминает захлопывание тяжелой двери сейфа, и что не хотел бы оказаться на месте этого куска курицы.

— Как ты его погонял! — Джон хлопнул его по плечу. — С виду увалень, а реакция, как у хорошего спортсмена!

— Я был лучшим голкипером в школьной команде, — признался Отто.

— Теперь пошли, — скомандовал Уинстон и повел их к беседке, где на траве была сложена из камня маленькая жаровня.

Джон и Отто утонули в плетеных креслах и закурили, а Уинстон начал командовать медлительным черным, который открывал ворота, и худенькой смуглой девицей в красиво расшитом платье. Медлительного звали Кгалема, а девушку Луиса. Отто понял, что она из метисов, которых шпыняют здесь и белые, и черные.

В результате команд Уинстона в беседке был накрыт стол, на нем появились фрукты, бутылки и прохладительные напитки; а Кгалема неохотно приволок по траве за хвост метрового крокодильчика.

— Свежий, только убили, — отчитался Уинстон перед Джоном. — Два часа тебя ждал в погребе!

— Я-то ладно, смотри, не подсунь старую падаль немцу, а то он так и не узнает, что такое вкус крокодила, — пошутил Джон.

— Кгалема, бегом за ножом, я буду разделывать сам! Луиса, зови Симону! — рисуясь, скомандовал Уинстон.

Кгалема медленно поплелся к сараю, а Луиса побежала к усадьбе с криком:

— Симона, Симона, дедушка будет потрошить его сам!

И на дорожке появилась прехорошенькая девочка лет семи с огромными синими глазами и светлыми кудряшками, падающими на плечики платьица с оборками. Та самая, что лупила огромных собак ботинком по морде.

Она побежала к беседке, волоча за собой длинную деревянную дудку с резьбой.

— Симона, детка! — расплылся в улыбке Джон. — Как ты выросла, совсем стала невестой! Ты еще помнишь старого Джона?

Девочка подошла вплотную, спрятала руки за спину и уставилась на Джона и Отто, словно они были диковинкой.

— Ну просто одно лицо с дедом! Куколка! Чистый ангелочек! — зацокал языком Джон.

— Симона, поздоровайся с гостями! — потребовал Уинстон, пытаясь казаться строгим, но тоже расплывшись в обожающей улыбке.

Ангелочек сделал шаг к Джону, выхватил дудку и протрубил ему в ухо так, что старик чуть не свалился с кресла.

— Ах ты, поганка! — закричал Уинстон. — Сожгу твою лепатату к чертовой матери! Луиса, что стоишь, как дерево? Лови ее!

Но ангелочек уже несся на невообразимой скорости по участку, и было понятно, что поймать его не сможет даже молодая быстроногая няня.

— Как ты? — участливо спросил Уинстон у Джона, держащегося рукой за ухо, с перекошенным от муки лицом, плеснул в стакан виски и протянул: — Запей, станет легче!

— Думал, у меня порвется барабанная перепонка! — плаксиво сказал Джон, вылив в себя виски. — Такая же ненормальная, как и ее дед!

— Просто ты ей понравился, она так с тобой пококетничала, — утешил Уинстон. — Никак не могу наладить дисциплину — мать ей все разрешает!

Отто с трудом удержал лицо, чтобы не улыбнуться.

— Сегодня не мой день, — пожаловался Джон. — Сперва У-Цибусисо с канистрой, потом опоздание на ловлю крокодила, а теперь еще ухо не слышит. Давай уже, разделывай его быстрее, я умираю от голода!

Уинстон наконец обратил внимание на стоявшего, как статуя, Кгалему, взял у него из рук и расстелил на траве оранжевую аптечную клеенку, поставил рядом тазик и начал рассматривать поданный слугой огромный армейский нож, словно видел его впервые.

Кгалема вытянул посеревшее на оранжевом фоне тело крокодила и, сев на корточки, начал разводить огонь в каменной жаровне. Симона высунула из-за кустов плутоватую мордочку, и стало понятно, что Уинстон ждет именно ее.

— Я не начну, пока ты не отдашь свою проклятую лепатату на растопку! — пригрозил он.

— Не лепатату, а вувузелу! — нежным голоском возразила девочка, обводя всех невинными глазами.

— А я говорю лепатату! — настоял Уинстон, держа нож над крокодилом.

— Ему отдам, — показала девочка дудкой на Отто, подошла и протянула дурной инструмент.

— Вувузела значит на зулусском языке «делать шум»! — сказал Джон, растирая ухо.

— Лепатата! — упорствовала девочка.

— Это ритуальная штука? — Отто вертел доверенную ему игрушку в руках.

— Один придурок перенял это у черных, они так отпугивали павианов. Он притащил ее на футбол. Теперь их делают из всякой дряни и продают у входа, а на матчи стало невозможно ходить — все дудят в них, как стадо больных слонов! — покачал головой Уинстон.

— Ты сам дудишь в нее у телевизора! — выдала деда Симона.

— Очень редко, — смутился Уинстон. — Только когда забивают уникальный гол! Все, не отвлекайте меня, я начинаю разделку! — И занес нож над крокодилом.

— При ребенке? — не выдержал Отто.

— Это не ребенок, а наследница моей фермы и моего бизнеса! — многозначительно поднял вверх палец Уинстон и нанес резкий удар крокодильей туше ровно в то место позвоночника, где кончалась голова.

Удар был, как у молодого, и Отто подивился разнице между дряхлыми конечностями Джона, давно не поднимавшего ничего тяжелее дольки яблока для попугая, и мощными ручищами Уинстона.

Из крокодила фонтаном брызнула кровь. Отто посмотрел на Симону — фонтан не произвел на нее ни малейшего впечатления.

Заметив взгляд, она подошла поближе и сказала:

— Не бойся, ему не больно, он же совсем мертвый!

Отто на всякий случай покрепче сжал в кулаке лепатату-вувузелу, чтобы его барабанная перепонка не стала следующей жертвой Симониного хобби, и спросил:

— Не жалко такого симпатичного?

— Они едят детей! — убежденно ответила девочка. — Съели двух мальчиков у плотины. Кгалема носил дедушкин нож колдуну, чтобы крокодилий дух не обижался на нас. А если он обидится, он все может. Может даже большой дом унести на лапах.

Уинстон меж тем с хрустом отделил крокодилью голову от тела, бросил в таз, перевернул тушку на спину и начал резать вдоль живота. Зрелище было не для слабонервных, из разреза выплескивалась кровь, а когда он перерезал мышцы, останки крокодила задергали лапами, словно всплескивая от ужаса.

Отто почувствовал себя в прозекторской, но Уинстона и Джона процедура настолько развлекала и возбуждала, что они просто молодели на глазах.

— В желудке у него камушки! — щебетала Симона. — Не веришь? Дедушка покажет. А один раз было колечко. Дедушка сказал, что он откусил руку девочки с колечком.

— Запоминай, лучшее мясо у него в хвосте, в лапах и на шее, — почтительным шепотом сказал Джон, словно находился в зоне священнодействия. — А «крокодиловое масло» лечит все болезни, даже облысение. Видишь, какая у него грива!

Уинстон все крошил и крошил рептилию на куски, а Кгалема тем временем развел на печурке огонь, поставил на него что-то типа большущего чугунного горшка, ссыпал туда порезанные овощи, пряности и стал мешать их деревянной лопаткой.

Вскоре Уинстон начал кидать в горшок куски светлого крокодильего мяса и командовать:

— Луиса, он забыл принести чили! И еще захвати побольше чеснока! И горстку спаржи!

Закончив с крокодилом, счастливый, окровавленный Уинстон ушел мыться и надевать чистую одежду; Кгалема и Луиса уничтожили следы разделки на траве. Симона похвасталась, что у нее есть собственный пони; а из котла понесся такой запах, что Отто напрочь забыл об ужасах разделки туши.

Он действительно не ел ничего вкуснее, крокодилье мясо по вкусу напоминал курятину, но по сочности не уступало свинине. Старики были страшно довольны произведенным эффектом.

— Жаркое из молодого крокодила продлевает жизнь ровно на год, — весомо заметил Джон.

— Ты разговариваешь, как дикарь, просто в мясе крокодила минимум холестерина. Сегодня оно не очень удачно, лучше бы замариновал его на ночь в соевом соусе, — кокетничал Уинстон. — Но ты требовал ловли, а сам опоздал на нее.

— И он еще хочет вернуться в свою полудохлую Европу, — кивнул Джон на Отто.

— Южная Африка не всем по росту, — поднял бровь Уинстон. — Наша земля, как магнит, притягивает сильных и авантюрных.

— Это как раз про него! Он решил сбрасывать химчистки с военного самолета! — хохотнул Джон.

— Отличная идея. Сколько можно сбрасывать с них одни бомбы? Только не понимаю, зачем людям химчистки? — удивился Уинстон.

— Видите ли, до конца девятнадцатого века единственным растворителем пятен была вода с добавлением яичных желтков, золы, бычьей желчи и растений вроде мыльнянки или индийских мыльных орешков. — Отто оседлал любимого конька. — И вот однажды на жирное пятно был случайно пролит бензин…

— А мыльные орешки вкусные? — спросила Симона, засовывая в рот кусок жаркого, и Отто понял, что тема истории химчистки исчерпана.

— Они противные, как мыло! — заверил Отто.

— Тебе не нравится в ЮАР? — глядя в упор, вдруг спросил Уинстон так же твердо, как вонзал нож в позвоночник крокодила.

— Нравится… но, — Отто показал на траву, по которой ползала муха, — Джон рассказывал мне по дороге, что ваша муха цеце не боится даже радиации.

— Подтверди ему, что не боится! — попросил Джон, которому было важно показать Отто, насколько влиятелен его друг Уинстон.

— Мне об этом ничего не известно, — холодно ответил Уинстон и сосредоточенно уставился в свою тарелку.

— Как неизвестно? Ты же мне говорил, что эти… ну, которые потом приехали, после испытаний брали для исследований всяких птиц, зверей, мух! — напомнил Джон.

— Первый раз слышу. У тебя уже башка не варит от склероза, — напряженно сказал Уинстон и обернулся к Отто: — То, на что ты показываешь пальцем, не муха цеце. Она похожа на муху цеце не больше, чем ты на меня. Запомни на всю оставшуюся жизнь, муха цеце складывает крылья как ножницы.

Он поднял над столом нож и вилку и показал, как одно крыло заходит у мухи цеце на другое.

— Уинстон, — обиженно начал Джон, — но ты же сам говорил…

— Меньше слушай этого старого идиота, — грубо перебил Уинстон. — У него в голове кукурузная каша.

— Скажите, а как черные воюют с мухой цеце, у них ведь ни врачей, ни лекарств? — спросил Отто, сделав вид, что не обратил внимания на размолвку стариков.

— А бес их знает! Правда, я один раз видел своими глазами, как колдун вылечил сонную болезнь на самой последней стадии. Как врач, я не понимаю механизма, — признался Уинстон. — И еще, их дети мажутся от мухи цеце какой-то глиной.

— Мне многое кажется здесь странным, — замялся Отто — гостю неудобно было хаять страну хозяина. — Все эти призраки, духи… У меня и у самого уже начались галлюцинации. Истории про колдунов и рынок… детских органов.

Он глянул на Симону, но она уплетала за обе щеки, не проявляя интереса к теме.

— Не бойся, говори, она все знает, — кивнул Уинстон и спокойно добавил: — Недавно тут недалеко была история с девятилетним мальчиком. Ему отсекли все мужское под корень, теперь он инвалид.

— Но ведь это… такое невозможно в Европе! — Отто даже отложил нож и вилку.

— Для слепого все цвета одинаковы, — усмехнулся Уинстон. — Здесь режут детей неграмотные черные крестьяне, а просвещенные немцы просто придумали газовые камеры. А до этого у них в каждом музее лежали отрубленные руки воров, я был однажды в Германии.

— А ты что-нибудь слышал о готтентотской Венере? — включился Джон. — В начале девятнадцатого века из Кейптауна к вам обманом вывезли черную уродку. У нее была задница и… Симона, заткни ушки! И… то, что спереди, больше, чем у слонихи!

Джон вскочил и начал изображать описываемую героиню так, что Симона чуть не подавилась от смеха.

— В просвещенной Европе ее показывали за деньги на ярмарках и в цирке, несколько лет держали на Пиккадилли для бедноты и таскали в салоны аристократам. А когда насмотрелись, вышвырнули на помойку, где она сдохла от голода и болезней!

Отто покачал головой.

— Но не оставили в покое и дохлую! Хирург Наполеона распотрошил ее на части, как Уинстон крокодила, заспиртовал и выставил в парижском музее!

— Ужасно! — поморщился Отто. — Но со времен Наполеона прошло столько лет…

— Ничего не прошло! — победоносно рявкнул Джон. — Она до сих пор там выставлена! А ты считаешь, что у нас дикарский край света!

Отто начало подташнивать при первых тактах рассказа Джона, но под финал истории он понял, что уже не сможет доесть свою порцию с изысканной фарфоровой тарелки.

— Похоже, Симона серьезно повредила твой слух, — заметил Уинстон Джону. — Орешь, как крокодил перед дождем! Если будешь так орать, я не выдержу тебя два дня!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.