Сергей Есин Выбранные места из дневника 2002 года

Сергей Есин

Выбранные места из дневника 2002 года

1 января, вторник. Весь день сидел и приводил в порядок дневники за последний квартал прошлого года, дописывал, вставлял пропущенные цитаты. На улице очень холодно. Возле метро куча невостребованных, непроданных елок. Это произвело на меня большое впечатление. Елки — дети, они могли бы расти. И наши и ихние “зеленые” смотрят только в политику.

2 января, среда. Вечером по ТВ показали американский фильм “Самолет президента”. Приключенческая голливудская картина. Русские террористы захватили самолет американского президента, и в безнадежной ситуации американцы, показывая чудеса героизма, находчивости и национальной спайки, отбивают и самолет, и свою свободу. Фильм о великой Америке и ее людях. В. С. тут же провела грустную параллель между этим фильмом и фильмом Александра Зельдовича “Москва”. Фильм-то, может быть, неплохой, но все российское в нем оказывается обгаженным. Их государственная политика — наша.

3 января, четверг. Институт пуст, все готовятся к экзаменам, а наш деканат так распределил сессию, чтобы удобнее всего было преподавателям, чтобы растянуть им каникулы. Эта такая же ситуация, как с распределением нагрузки преподавателей на неделе. Борис Николаевич готов читать с утра до вечера, но лишь один день, хоть целый день; М. О. тоже предпочитает читать кассетой, “пачкой”. Итак, институт пуст, но вот мелькает тень нашего молодого преподавателя Лисунова. Ты чего здесь? Оказывается, он сегодня “принимает стихи”. В рамках его курса — 1-я треть XIX века, он ведет семинар, кажется, после Ю. И. Минералова. Лисунов требует от студентов обязательного знания ряда “программных” стихотворений. Наизусть и с разбором. Студенты по собственному выбору этот список варьируют. Я попросил хоть какой-нибудь вариант. Через час у меня на столе лежал ксерокопированный лист текстов. Это тесно набранные рядом друг с другом стихи Пушкина, Батюшкова, Вяземского, Языкова, Боратынского, Лермонтова. Какие стихи, какая редчайшая работа мысли и слова! “Недорого ценю я громкие права…/ Зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно”; “Есть наслажденье в дикости лесов…/ Я ближнего люблю, но ты, природа-мать, / Для сердца ты всего дороже…”; “Я полюбил в тебе сначала брата; брат по сестре мне стал еще милей”; “Все тлен и миг! Блажен, кому с друзьями / Свою весну пропировать дано, / Кто видит мир туманными глазами / И любит жизнь за песни и вино!..”; “Глубокий взор вперив на камень, / Художник нимфу в нем прозрел…”; “В полдневный зной в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижим я…” “…но спал я мертвым сном”. Как правильно, что почти силой мы пытаемся обогатить духовный мир наших студентов. Потом они вспомнят добрыми словами преподавателей, заставлявших их учить наизусть стихи. Придет старость, сузятся горизонты, и опять: “Я не ропщу о том, что отказали боги / Мне в сладкой участи оспаривать налоги / Или мешать царям друг с другом воевать…”

6 января, воскресенье. Уже пару месяцев назад я встретил во дворе института Аню Кузнецову, свою ученицу, и в литературном разговоре она мне рассказала о новом романе Александра Мелихова “Любовь к отеческим гробам”. Вот, дескать, это класс, вот это, дескать, новое слово. Я с большой опаской взял 9-й и 10-й номера “Нового мира” за прошлый год, но очередь до романа все не доходила. Как важно все читать в свой собственный срок, не гнать и не опаздывать. Уже на первых же страницах я сделал одно открытие, которое меня восхитило. Но ничего бы я здесь не понял, если бы я уже не был вооружен опытом чтения Л. Улицкой и Э. Лимонова. Но как, оказывается, Улицкая и Мелихов похожи! В принципе, это один прием в прозе, она описательная, берется сцена, может быть даже и из телевидения, — например, гуляние собак, — все это переводится в некий словесный ряд. Люди эти очень способные, этот ряд, эта картинка оснащается метафорами, точными словечками, даже находками. Вот это очень важно, за счет языка банальность поднимается над обыденностью. Но мысль не вздымается, она как бы ползет по земле, а все нити рассказа ведут в логово, в скромную обывательскую семью. Сформулировал ли я? Наверное, нет, скорее, определил направление. Текст Мелихова действительно неплох, но так напоминает его “Роман с простатитом”.

Вечером передали скандальную новость: ограблен писатель-сатирик Михаил Михайлович Жванецкий. Есть и подробности, в этом случае телевидение никого особенно не жалеет и готово бить по своим. Михаил Михайлович ехал на свою дачу в Серебряном бору. Здесь комментарии излишни. Даже не в Переделкино или в Барвиху, а в черте Москвы.

Для “Труда”:

“Хорошо и ответственно подготовилось российское телевидение к Рождеству. Уже ночью накануне сочельника показали занятный итальянский фильм “Пожирательница мужчин”. О чем? Все о том же, о пожирательнице. Попутно с этой дамой, которую “приводили к жиганской присяге” несколько молодых гвардейцев жизни зараз, показали здесь же еще стриптиз, и мужской и с трансвеститами. Были, конечно, на телевидении и традиционные криминальные убийства. Взрывались машины, персонажи отбивались ногами и руками, раздавались выстрелы, текла кровь — все как надо и как обычно. Искусство сливается с жизнью, если иметь в виду, что в сам сочельник показали еще ограбленного и выброшенного из собственного недавно купленного “мерседеса” Михаила Михайловича Жванецкого. Подробно показали и дачный поселок в черте Москвы “Серебряный бор”, и пятиметровые заборы дач, и камеры слежения, а вот тем не менее не уберегли. В сочельник по всем каналам было также очень много разного светского смеха, как всегда, что-то увлекательное рассказывал Петросян, показывали крокодилов, и все время сновали разные нелепые личности. Народ хочет, уверяет телевидение, только смеяться. Смейся, паяц!

Также на телевидении много играли на деньги. Просто какое-то поветрие. После того как миллионерами стали Гусинский, Березовский, Абрамович и другие олигархи от промышленности и искусства, решили сделать при помощи игры богатым и народ. Галкин и какая-то суровая дама из “Слабого звена”, и еще не очень известный молодой человек — все возле денег. Один раз я видел, как разбогател кто-то и из народа. Об этом даже написала “Комсомольская правда”. В сочельник играли на деньги Владимир Кара-Мурза, Эрнст Мацкявичус и Андрей Норкин. Все было разыграно как по нотам. Скажем прямо: общество неравных возможностей. Серьезно и сдержанно прозвучал в рождественскую ночь и в сочельник голос Патриарха. Я-то вообще думаю, вслед за министром культуры Швыдким, что новогодний праздник нам надо справлять именно на Рождество. Все-таки православная страна, но это не значит, что, следуя неправославному примеру нашего телевидения, надо своим нетактичным весельем обижать другие конфессии”.

8 января, вторник. Я собирался к трем часам на работу, где должно было состояться первое заседание Отделения языка и литературы Академии российской словесности. Это мой первый отпускной день. Машина из-за мороза не завелась, поехал на метро. Мороз свыше двадцати, вся Москва завалена снегом. Я давно предполагал, что вся наша кутерьма с Академией может закончиться скандалом или хотя бы иронией в прессе. Давно раздали все дипломы, понаустраивали разных суаре, а работы никакой нет. И это в то время, когда готовится реформа правописания, когда наш язык добивает телевидение, когда плохо говорят учителя и интеллигенция.

9 января, среда. Почти весь день сидел дома, только ездил встретить на Казанский вокзал возвратившегося из дома Анатолия. Его рассказы о доме — полный мрак. В Ростовской области теперь тоже холода, в колхозе полная разруха. Приедут из Сальска, из райэнерго, надо платить за электроэнергию, председатель дает команду сдать на мясо очередные три десятка коров. Скота в хозяйстве почти не осталось. Все надеялись на Альфа-банк, который вроде перекупил хозяйство, но лучше не стало. С собой Анатолий привез в подарок двух потрошеных гусей и вареного кролика.

На вокзале вход в туалет уже стоит 5 рублей, еще совсем недавно, когда я прошлый раз, осенью, встречал Анатолия, он обходился трудящемуся в 4 рубля. Это — истинный показатель стремительно надвигающегося на нас повышения цен.

Читал статьи для “Вестника”. Пока хороши Замостьянов, Михайловская и Рудзиевская со своими исследованиями о тексте дневников. По ТВ показали начало суда над партией Лимонова. Корреспонденты иллюстрировали деяния партии. Это захват башни в Севастополе в знак протеста против присоединения Крыма к Украине, захват собора в Риге, тоже известно, в знак чего, и несколько подобных эпизодов. В народе действия лимоновцев вызывают только одобрение. Власти боятся этой хорошо организованной партии молодежи. Молодежи вообще власти стоит бояться. Лимонов — в тюрьме. Для многих ясно, что дело его сфабриковано. Я думаю, что в его судьбе большую роль сыграла книжка в защиту красноярского алюминиевого магната Анатолия Быкова.

Показали также подельщиков по двум судам: дипломата Моисеева, которого повторно суд признал шпионом, и журналиста Пасько, которого общественность вопреки суду всё защищает. Сейчас прокуратура требует от суда срок для Пасько добавить. Один — раз восемьдесят встречался с корейским дипломатом и получил от него до 14 тысяч долларов. Другой — будучи военным журналистом, что-то в прессе рассказал, что рассказывать было бы не надо. Обоих мне жалко, но оба этих человека зарабатывали на том, что делали плохо своей стране. Сергея Ковалева в зал заседаний не пустили, он кричал, что он депутат Государственной думы. Как же этого суетливого болтуна не любит простой народ…

10 января, четверг. Третий день отпуска. Утром пришел “Труд”. От моего материала остались только рожки да ножки, вся часть со Жванецким, с Патриархом вылетела. Газета показывает образцовое лавирование между вашими и нашими, но это будет продолжаться, пока она одна в нише, дальше надо будет выбрать “за кого” и, если это коммерческая газета, смелее идти на обострения. А может быть, это рука Анри Вартановича, играющего за обе команды? Я смиряюсь только потому, что добавляются новые краски у меня в дневнике. На всякий случай, протестуя против этой своеобразной цензуры, я переношу в текст не напечатанные в газете фрагменты. Меня там заменили Поволяев и Брагинский — крупнейшие мастера слова.

“Искусство сливается с жизнью, если иметь в виду, что в сам сочельник показали еще ограбленного и выброшенного из собственного недавно купленного “мерседеса” Михаила Михайловича Жванецкого. Подробно показали и дачный поселок в черте Москвы “Серебряный бор”, и пятиметровые заборы дач, и камеры слежения, а вот тем не менее не уберегли”.

И другой фрагмент не прошедшего цензуру “Труда” текста.

“Также на телевидении много играли на деньги. Просто какое-то поветрие. После того как миллионерами стали Гусинский, Березовский, Абрамович и другие олигархи от промышленности и искусства, решили сделать при помощи игры богатым и народ. Галкин и какая-то суровая дама из “Слабого звена” и еще не очень известный молодой человек — все возле денег. Один раз я видел, как разбогател кто-то и из народа. Об этом даже написала “Комсомольская правда”. В сочельник играли на деньги Владимир Кара-Мурза, Эрнст Мацкявичус и Андрей Норкин. Все было разыграно как по нотам. Скажем прямо — общество неравных возможностей. Серьезно и сдержанно прозвучал в рождественскую ночь и в сочельник голос Патриарха”.

Если внимательно взглянуть на эти “непошедшие отрывки”, оба они направлены против неправого богатства, против двойного стандарта, против лицемерия богатых.

Складывается ощущение, что народная газета, называемая “Труд”, именно богатых и защищает. Иначе как понять?

…Выставку Моне нечего описывать, я все это видел в Орсе в Париже, все подборки фотографий и некоторые выставленные предметы эпохи Моне — Пруста тоже знакомы. То же помню по музею в Комбре, по иллюстрациям к только что прочитанной книге Моруа. В одной из четырех витрин, где выставлены книги Пруста и книги о Прусте, лежат и автографы трех русских поэтов, творчество или хотя бы чтение которых как-то с Прустом было связано. Это два письма, одно написанное М. И. Цветаевой, а другое — Б. Л. Пастернаком, но вот зато третье имя никто не отгадает сразу… Это три (три!) чисто перебеленных автором текста своих стихов. “Ты так печальна, словно с уст…”, “Биография гения…”, “Есть где-то церковка…” Этот автор — Александр Кушнер. Просто классно! Придется вставлять новую цитату из В. Топорова. Вот как он объясняет свойства этого литературного гения, стоящего рядом с Цветаевой и гениальным Пастернаком. “Прочтите наконец стихи Кушнера открытыми глазами, по крайней мере, стихи последнего десятилетия! Написанные без божества, без вдохновенья, с непременной кражей, которую люди поделикатней назвали бы аллюзией, а люди поподмашистей — “интимной связью”…

Кроме вторичности и неподлинности стихам Кушнера присущ еще один недостаток — метафизический изъян. В них отсутствует внутреннее напряжение — и в сравнительно безобидных, и в совсем никудышных. В его сознание встроен “маячок” типичного советского поэта: качество жизни обеспечивается количеством строк. Сейчас, когда у Кушнера берут все подряд, это особенно удручающе заметно: он просто-напросто не может остановиться. Вдохновения нет — и не надо, поэтический мотив подменен банальным рассуждением, техника подражательна, ритм заёмен, — но деньги-то платят! Работа идет на износ — результаты в любом журнале”. Чему я так радуюсь? Может быть, Топоров сформулировал то, чего не смог, хотя и чувствовал, сформулировать я?

Вчера телевидение передало, что по поводу “вывода активов” привлечены ряд руководителей одной из дочерних компаний Газпрома, в частности некий Голдовский; сегодня сказали, что берут дознание с Рема Вяхирева, а также что генеральная прокуратура заинтересовалась деятельностью руководителя президентской администрации Волошина в период его работы в коммерческих структурах. Список “внезапно” разбогатевших, которых “достает” власть, пополнился: Гусинский, Березовский… и далее. За этим я опять, как и в прошлые разы, вижу спокойную, ненавидящую богатую мразь, руку Путина. Так ли это?

11 января, пятница. Четвертый день отпуска. У Алика в столовой, со слов А. Филиппенко, сообщили некоторые подробности о джипе Жванецкого. Это был джип-геолиос фирмы “Мерседес” стоимостью в 150 000 долларов. Я представляю, как исполнитель скетчей не хотел бы, чтобы эти данные попали в прессу. На новой машине Жванецкого остановили пятеро кавказцев, которые, наверное, следили за ним еще из магазина. Вроде бы кого-то из них нашли. Вообще-то по-человечески Жванецкого очень жалко, каждый из нас может оказаться в его шкуре, но не у каждого такие огромные деньги.

15 января, вторник. Утром положили в почтовый ящик “Труд” с двумя “моими” новостями. Скончался в Санкт-Петербурге от побоев академик РАН 87-летний Игорь Глебов. Его несколько дней назад избили вместе с женой в подъезде дома. Вторая новость заключается в том, что победное объявление, будто бы нашли угонщиков, ограбивших Жванецкого, оказалось преждевременным. Правда, газета сообщает, что нашелся легендарный портфель с набросками главного сатирика перестройки и что фирма, застраховавшая его лимузин, готова выплатить 89 тысяч долларов страховки. Во-первых, значит, цифра, определявшая стоимость джипа, точна, а во-вторых, почему-то в своем сознании я сближаю содержимое этого знаменитого портфеля и деятельность бандитов; мне даже кажется, что здесь есть какая-то причинно-следственная связь. От портфеля — к бандитам.

16 января, среда. Мне стоит написать сегодня лишь о двух фактах. О звонке Светланы Николаевны Лакшиной, которая прислала мне книжку “Великие женщины России”. Еще не читал, но уже по оглавлению понял, что это некоторый противовес разнообразным женам и подругам из Кремля. Опять много с С.Н. говорили о Лакшине. Я не смогу написать о нем воспоминаний, потому что никогда не мог к нему приблизиться. Уже с университетских времен он казался для меня неким Монбланом. А уже когда стали в “Знамени” работать вместе, то я, по натуре не втируша, не решился приблизиться. Говорили о Солженицыне, о его нечеловеческой, нерусской памятливости по отношению ко всем жизненным неудобствам и удивительной неблагодарности. Владимов писал, что его, этого учителишку из Рязани с рюкзаком рукописей, просто бы с поезда скинули как бомжа, если бы Твардовский не дал ему охранную грамоту.

Второе соображение связано с теми стихийными бунтами, которые идут по всей Аргентине уже почти две недели. Глядя на то, как там народ отнесся к девальвации и замораживанию вкладов, невольно вспоминаю нашу Россию десять лет назад. Почему такое молчание? Почему так спокойно и так тихо сдали советскую власть, о которой теперь жалеют. Жалели ли о падении власти царской? Наверное, отдельные слои тоже жалели.

Путин сейчас находится с визитом в Польше и, как всегда, демонстрирует новое видение, в том числе и международных проблем. (Писал ли я, что читаю мемуары Станислава Понятовского, польского короля и фаворита Екатерины? Впрочем, я сразу много чего читаю, а когда кончаю читать и утыкаюсь в телевизор, сразу же начинается депрессия.) Так вот, в Польше на заданный ему на пресс-конференции вопрос относительно визита папы римского в Россию Путин ответил вполне по-светски: да, дескать, пущай приезжает и с патриархом разбирается в богословских вопросах. И тут же, буквально наутро, последовал резкий ответ Святейшего Патриарха Алексия II: в обстановке экспансии католической церкви на Восток, в обстановке, когда разоряются в Западной Украине традиционные приходы и закрываются православные церкви, встреча с папой римским для русского патриарха невозможна. Редчайший по решительности отпор. Браво, церковь! Я вообще последнее время много думаю о так называемом плюрализме. Гадкое, нерусское слово. Под его мурлыканье воровство стало называться бизнесом, предательство — прагматизмом, обман — деловой хваткой.

18 января, пятница. С утра у меня в плане три дела: сходить к врачу, В. С. уже устала меня к нему записывать, съездить на работу, чтобы посмотреть список коммерческих жильцов и определиться с приказом об их оплате на этот год, и утром, к 12, съездить на Пречистенку, 10 на собрание по случаю очередной годовщины нападения американцев на Ирак. “По случаю 11-й годовщины бессмертной “Матери битв” и нападения на страну коалиции тридцати держав” — это уже официальная формулировка. Позвонил накануне Сережа Журавлев и сказал, что мне, как члену правления Общества дружбы, надо бы на это собрание придти, застращал тем, что будет Сажи Умалатова, генерал Валентин Варенников и Саша Проханов. Сережа в этом обществе один из главных — с ним я ездил в Ирак несколько лет назад, — и он отец нашего платного студента Вани Журавлева. Ваня учится плоховато, но играет за институтскую футбольную команду; дружу с обоими.

Честно говоря, я подумывал, стоит ли идти, не лучше ли поработать дома, но очень часто не дневник идет за мной, а я за возможностью что-то интересное вложить в дневник. Какое-то сложное чувство повело и соблазнило меня. Я навзлет прикидываю, что Пречистенка, 10 — это или Дом ученых, или музей А. С. Пушкина, но в обоих случаях ошибся. Какие же еще могут быть на этой стороне улицы общественные здания?

Десятый дом по Пречистенке оказался милым особняком, он рядом с музеем Пушкина, и на этом особнячке я уже давно приметил мемориальную доску. О тексте доски. Здесь во время войны размещался еврейский антифашистский комитет, члены которого в 1952 году пали жертвами сталинского террора. Здесь же еще были вывески — общество дружбы со странами Африки и Юго-Восточной Азии и пр. (за точность всего здесь изложенного не ручаюсь). Вот уж не думал, что мне доведется попасть в этот особняк. Наконец подъехал Сережа Журавлев, и мы вошли в дом.

Я определенно всегда найду именно то, что мне надо. Не успели мы с Сережей раздеться, а я уже разговаривал с каким-то человеком моего возраста — то ли швейцаром, то ли хозяйственником, а возможно, и каким-то большим начальником ныне или ранее всех этих комитетов. Есть такая порода доброжелательных и разговорчивых людей, которые с удовольствием расскажут обо всем, что знают, в этом они видят долг какого-то своего общественного служения. Оказалось, что этот особняк, который я помню лет 60 и которым я лет 50 интересуюсь, потому что до 45-го года жил на этой улице и учился в школе, которая находилась вблизи, интересуюсь еще и потому, что на доме все время, сменяя одна другую, красуются разные вывески — я, например, помню, что здесь был и какой-то шахматный комитет, и Комитет сторонников мира, — так вот, дом принадлежал знаменитому декабристу Михаилу Орлову. Еще маленьким, повторяю, я ведь жил на этой улице, когда она еще называлась Кропоткинской, еще крохой, я уже тогда никак не мог понять, как из ничего что-то получается. Как возникают эти комитеты? Как собираются и кучкуются в них люди? Кто дает им эти особняки и зарплаты, потому что без зарплаты жить нельзя. При знакомом имени Михаил Орлов я сразу подумал, что эта роскошная лестница из чугуна и мрамора слышала шаги Чаадаева и Пушкина. Воистину, всё здесь рядом: в десяти минутах ходьбы дом Павла Воиновича Нащокина — любимого друга Пушкина, за домом самого Орлова расположен Чертольский переулок, а значит, район, где селились опричники. Говаривали, что и Малюта Скуратов где-то здесь неподалеку был похоронен; недавно, будто бы в районе храма Христа Спасителя, нашли древнюю плиту с его могилы. А знаменитая лестница из мрамора и чугуна, по словам моего внезапного собеседника, оказалась привезенной из Италии. Но по ней кроме Пушкина ходил еще и герой-летчик Маресьев, потому что был председателем одного из комитетов, и Илья Эренбург, и Николай Тихонов, поэт и тоже председатель. “Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире прочнее гвоздей”. Видимо, в этом доме бывал и Михоэлс, но главным образом здание в то давнее время занимал славянский комитет. В 1991 году представители того самого разгромленного еврейского антифашистского комитета хотели объявить себя правопреемниками и требовали в свое пользование здание. Время было горячее: кто дома себе оттребовал, а кто недра и электростанции целой огромной страны. Ситуация складывалась по аналогии с Домом писателей на Комсомольском, который хотел закрыть префект Музыкантский. Хотел, но не закрыл. Лавры французской революции никому не давали спать спокойно. Но “правопреемникам” Еврейского антифашистского комитета, посмотрев в бумаги и чертежи далеких лет, объяснили, что в те времена Еврейский антифашистский комитет занимал всего две комнаты, а остальные 48 — всеславянский комитет. На этом все дело и закончилось, но мемориальная доска серого гранита, с изображенным на ней девятисвечником, спешно повешенная, осталась, и хорошо, что повешена и что осталась. Поговорили мы еще и о том с внезапным доброжелателем и любителем истории, что у Сталина всегда были какие-то, хотя бы фантастические, основания для его репрессий. Вроде бы граждане еврейской национальности хотели организовать свою советскую еврейскую республику в Крыму. На полуострове Крым. Просачивались слухи о работе антифашистов на разведку своих соплеменников. А потом, организованный не без помощи Сталина, этот самый Израиль как бы кинул нашего Большого Джо. Сталин помог и людьми, приоткрыв для выезжающих в Палестину железный занавес, и помог своим авторитетом, а Еврейская советская республика на Ближнем Востоке не получилась. Советские евреи стали ориентироваться на США и Англию. По логике Сталина, еврейский комитет как бы должен был отвечать за своих людей.

В выступлении посла Ирака, перевод которого раздали, есть такие цифры: “…общий бомбовый груз, сброшенный на Ирак только за 43 дня агрессии, аналогичен 141 961 тонне взрывчатки, что равно 7 атомным бомбам типа той, сброшенной американцами на Хиросиму”. Речь и атмосфера моего детства. Потом выступил посол Палестины. Он говорил о двух стандартах ООН, о тех резолюциях Совета Безопасности, которые выполняются, когда надо притеснить Палестину, и которые не выполняются, когда Израиль должен уйти с оккупированных территорий. Это тоже из решений ООН. Оглядываюсь на большое число присутствующих людей — из других посольств, моих соотечественников, а также иракцев, прижившихся в Москве, — и думаю, что многим из них не очень много дела до Ирака, но все пришли, потому что возмущены поведением Америки и Израиля.

19 января, суббота. Утром уехал на дачу. Несмотря на свою “Ниву”, к участку не пробился, машину оставил возле дома сторожа и по снежной целине тащил сумки с едой. Одно утешало: удивительная тишина, отсутствие телевизора и белый, незагрязненный, провинциальный снег. Отчетливо чувствуется, что промышленность не работает. Кстати, здесь неподалеку, под Малым Ярославцем, находятся какие-то предприятия, в которых что-то, и видимо, немалое, принадлежит сыну Черномырдина. С чувством глубокого удовлетворения услышал недавно в одной из передач по телевидению упоминание о нем и дочери другого магната, Рема Вяхирева, в связи с очередными нефтяными скандалами. Радостно, что этих присвояльщиков наконец-то выводят на чистую воду. По крайней мере, они живут в атмосфере тревоги. Удобную нашли форму — через детей, через наследников. Они будут лежать в сандаловых гробах, в мраморных саркофагах, а наследники вершить судьбами нищего народа. Они стали богатыми и еще желают носить, как знамя, хорошую репутацию. Нынешнему поколению богатых людей общество вправе отказать в звании порядочных. Богатство можно было нажить только путем махинаций и присвоения общенародной собственности. В лучшем случае, лишь ко временам внуков что-либо забудется в наше памятливое время. Когда я читал у Бальзака о временах, последовавших за французской революцией, я удивлялся этому бесстыдству присвоения и полагал, что ни в какое другое время подобное повториться не может. Неужели общество ничему не может научиться?

21 января, понедельник. Не успел я справиться с письмом, как сначала позвонила Г. А. Ореханова, а потом вместе с заместителем директора и пришла. Появилась еще одна разгромная статья на спектакль “Униженные и оскорбленные”, который Т. В. Доронина делала к 180-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского. На этот раз в “Независимой”. Здесь тот же тезис, что и в “Коммерсанте” — спектакль не получился, а здание хорошо бы отобрать и использовать под спектакли-мюзиклы. Г. А. Ореханова принесла мне подписать письмо, которое вроде бы составил В. Г. Распутин в защиту театра. Это обращение к президенту; суть его в том, что мы уже видели, как после подобных подготовок отобрали симфонический оркестр России у Е. Светланова и Большой театр у В. Васильева. Именно поэтому мы не обращаемся к министру культуры. Т. В. Доронина полагает, что это начинается подготовка. Письмо уже подписали В. Розов, В. Распутин, обещал подписать Ф. Ф. Кузнецов, Н. Н. Скатов, директор Пушкинского дома и директор бывшей Ленинки. И мы еще говорим о каком-то плюрализме. Убеждаюсь, как много в нашей культуре делается, чтобы отогнать русскую культуру от центра, развеять ее. Как еще держат и терпят меня? Надо тоже ждать налета. Может быть, кампания уже началась?

23 января, среда. Ночью, в три часа, на станции Беломорканал к нам подсадили какого-то сравнительно молодого мужика. На улице, видимо, жуткий холод, от его тулупа так и пыхало въевшимся холодом. Он быстро устроился, но я уже заснуть не смог, принял снотворное и пошел в коридор читать роман Саши Проханова. Практически это его первый роман, который я читаю после большого перерыва. Уже к середине мне показалось, что это скорее памфлет, потому что все движется по живому руслу сегодняшней истории. Пока прочел о времени Ельцина, о появлении некоего Избранника, в котором угадывается, вернее, ясно просматривается Путин. В романе Избранник выступает как явный ставленник крупных чинов КГБ, сохранивших в новых условиях свои связи и ощущение себя как некой масонской ложи. Они ставят власть, но одновременно все они теперь находятся при крупных магнатах и как бы ими управляют. По крайней мере, в материальном смысле они, все эти генералы и полковники, неплохо устроились. Это мир “мерседесов”, компьютерных залов, нарядных гостиных, охот и правительственных приемов. Сейчас они заняты тем, как бы скомпрометировать Генерального прокурора. Опять явно угадывается Скуратов, а вся сцена очень по аранжировке знакома. Большой это пишет писатель? Большой, такой энергетики больше нет ни у кого из пишущих сегодня. Мне кажется, что всё это слишком определенно, без случайностей, слишком логично вылеплено, слишком рассудочно, с какой-то нерусской логикой отысканы причинно-следственные связи. Заметна Сашина любовь к КГБ, к разведке, к таинственности, к миру сильных сего, к их машинам, к их образу жизни, приемам, шампанскому, охотам. Но показатель мощи писателя — его стиль. Всем нам рядом с Прохановым надо заткнуться. Под Томаса Манна, под Фолкнера, под Солженицына, под Пруста мы можем писать, а под Проханова — нет, не сможем. Иногда он достигает необыкновенного гротеска. Это описание празднования дня рождения дочери президента Татьяны в Кремлевском дворце и явление туда в плаще президента, и прием в зале “Россия”, когда всех гостей он видит в виде животных и частей человеческого тела. Виртуоз. Очень сильно и всерьез Саша взялся здесь и за еврейскую тему. Всерьез, как никто и никогда за последнее время. “Русская Хазария”. Вот она, вторая еврейская революция. Продолжаю читать.

24 января, четверг. Кстати, как я уже писал, с большим мужеством Проханов ведет библейскую тему в своем романе. Ряд вполне реальных действующих лиц узнаваем, они выступают под своими псевдонимами, но есть и просто инвективы. Например, Владимир Познер, бегущий с американским флажком в зубах по коридорам Останкино. Недостаток романа в слишком близком следовании за канвой жизни, и чем ближе эта канва к сегодняшнему дню, тем менее интересно. Пока две лучшие сцены романа — это все, что связано с домом возле “Ударника”, на крыше которого светящаяся аргоном бабочка, и пир победителей в Кремле. Последняя сцена мне напоминает пир Трехмалиона у Петрония. Но и когда Проханов начинает переконструировать жизнь — отрезанная чеченцами голова генерала Шипуна, которую премьер-министр роняет на сцене, открывая коробку с вазой, это по сути довольно безвкусно и где-то уже было. Саша Проханов, как я заметил, внимательно смотрит мировой кинематограф. Голова — это старый символ. Сильное само по себе место — голова лошади в постели в “Крестном отце”.

…Нас всех порадовали. Я расцениваю это как новое достижение Германа Грефа. Не может быть неумным человек, так изысканно и аккуратно стригущий усы и бороду. Правительство объявило, что естественные монополии просили поднять тарифы на 60 процентов, а правительство, проявив немыслимое человеколюбие и понимая, что за повышением тарифов на электричество и газ пойдет и повышение цен на все остальное, включая хлеб и картошку, разрешило естественным монополиям поднять тарифы только на 20 процентов! Как на рынке, запрашивали с “походом”, чтобы была возможность поторговаться. А, собственно, почему правительство вообще разрешило? Разве всем не трудно? Разве пенсии подняли с февраля не на 6 процентов, а на 30? Эти господа полагают, что у населения и страны рабские потребности, как и положено рабам, а вот господам у нас много надо — они европейцы. Теперь будет на что учить детей за границей и покупать загородные дома.

25 января, пятница. Постепенно роман Саши Проханова меня несколько разочаровывает. В нем по-прежнему возникают грандиозные сцены, но чем ближе к нашим сегодняшним дням, тем все больше раздражают прямые параллели. Скоро и Ельцина-то забудут, как забыли большинство политиков. Иногда мне кажется, что роман Саши заменяет ему дневник. В этом отношении мы с ним похожи, только свои записи он развертывает с присущим ему энтузиазмом, а я делаю это рационально и сухо. Есть вещи головные, и хотя, опять же, написаны с блеском, тем не менее не отлипают от листа бумаги. Например, сцены посещения мощей, как “красных”, так и “белых”. Все это, особенно визит в “лабораторию”, где лежит на простынях над ванной труп Ленина, сделано, скорее, по картинке телевидения и даже по фильму Паши Лобкова. Тем не менее это одно из самых значительных произведений наших дней, и, безусловно, таких сил, как в патриотическом лагере и в лагере так называемых демократических писателей, нет. Все это вялая, скучная проза, где ловкость притворяется талантом. Какая у Проханова редкостная энергетика! Чего стоят только военные сцены в Чечне. Можно сказать, что все это описательность, все это как бы списано с телевизора, и тем не менее там есть такое виртуозное слово, которое несравнимо по передаваемому эффекту ни с каким телевизионным кадром. Ни один телевизор не сможет привести читателя в такой ужас. Но есть и куски просто грандиозные. Они и запомнятся, от романа нельзя требовать во всех его частях одинаковой силы. Помним ли мы всё и во всей полноте “Войну и мир”? Нет, бал Наташи, небо Аустерлица, Пьер и Даву, княжна Марья, купание солдат глазами князя Андрея, батарея капитана Тушина.

Все время по телевидению говорят о Законе об альтернативной службе. Накануне очень упорно, с экивоками, вот как у них, на Западе, в Америке, выступал депутат еще первого демократического разлива Владимир Лысенко. Он автор самого, видимо, либерального закона, по которому московский мальчик может стать регистратором даже в московской же поликлинике.

Сегодня вся эта напряженка с альтернативной службой продолжается. Из предложений Генерального штаба есть и такое: срочная служба — два года, альтернативная — четыре. Мне это по душе. Квашнин требует, по словам Владимира Лысенко, чтобы “альтернативщик” принес какую-нибудь справку, что, дескать, душа не принимает держать в руках оружие. Если это будут врачи, то они уже надавали освобождений от армии и здесь напишут всё, что надо, лишь бы оплата шла “зеленью”. Я понимаю, чем вызвано это требование Квашнина. Справку такую достать трудно. Но ведь из многих племен и конфессий лишь одно племя стойко не хочет служить в армии этой страны. Они всегда хотят иметь вместо себя парня из деревни или из городских окраин.

Лысенко долго распространялся о том, что, дескать, самые золотые годы молодой человек должен потратить на армию. Это вы, господа демократы, до такого состояния довели армию, устроили ползучую войну в Чечне, что демонстрирует ваше неумение управлять, а этой подлой войны все, естественно, боятся. В наше время армия многое давала, она этих чеченцев-хлеборезов и других адыгов с гор учила чистить зубы и русскому языку, давала специальность, москвичей учила делать зарядку и прыгать через “козла”, армия — это была мужская судьба. Это рубеж юности, после которого начиналась мужская жизнь.

31 января, четверг. В театре встретился и до начала спектакля довольно подробно поговорил с Еленой Григорьевной Драпеко, знаменитой нашей артисткой и депутатом Госдумы. Известность она приобрела после фильма Ростоцкого “А зори здесь тихие”. Судя по всему, партийность — она коммунистка — здесь не по быстрой выгоде, а по внутреннему убеждению. Элегантна, хорошо говорит, ориентируется в вопросах культуры — знает и мелочи, и крупное. Разговорились с ней по поводу закона об альтернативной службе. У меня старая мысль, что заядлыми “альтернативщиками” станет лишь один сорт людей, а если не они, то наши дорогие мелкие интеллигенты. Зашел разговор о двойном гражданстве, о гражданстве вообще, закон о котором так и не был до сих пор принят. Тут же Е. Г. рассказала, что недавно с группой депутатов была в Палестине. Я догадался, что речь шла о моральной, внутренней поддержке Арафата. Е. Г. сообщила, что наши бывшие российские ребята там охотно служат в армии. Страна второго гражданства настаивает на службе в своей армии. Служат охотно потому, что настоящая, подлинная родина наконец-то выбрана. Да и служба в этих, хорошо снабженных войсках безопаснее и комфортнее. Главный враг — палестинец — для солдат этой армии лицо почти беззащитное, приниженное, здесь легко и служить, и легко возвыситься. “Любовь к отеческим гробам”. Вот и новый роман Мелихова, о котором я писал выше, почти русский роман, заканчивался тем, что герой попадал в Иерусалим. Боже мой, как всё одно за другое цепляется.

Потом Е. Г. заметила, что на всех блокпостах, которые непосредственно соприкасаются с восставшими палестинцами, обычно ставят выходцев из России с их русской речью. Здесь возникает внутренний конфликт с традиционно всегда хорошо относившимися к русским палестинцами. Ну, как же вы, русские! Да вот так же!

1 февраля, пятница. Из встреч запомнился “только что приехавший из Израиля” Андрей Дементьев. Рассказал мне, что Толя Алексин сильно болеет. Я думаю, оба жалеют, что так поторопились сойти с корабля. Вот Жванецкий не уехал. Было грустно, “везде говорят, что у тебя хороший институт и ты хороший ректор”. Андрей к старости остался без большого дела. Журнал он в своей нерабочей суете, в жажде поездок, которые нахлынули на него в начале перестройки, потерял. А хороший, один из лучших в стране был журнал — “Юность”. Вот все я это понаписал, но тут раздался телефонный звонок от одного парня из “Литгазеты”. Мы с ним поболтали. Я рассказал о сегодня виденном, и, к моему удивлению, он сообщил мне, что во многом я ошибаюсь. Совсем Андрей не безработный и не брошенный своими друзьями. Он уже, оказывается, председатель Общественного совета “Литературной газеты”. Правда, добавил собеседник, сидит в газете мало, “у него какие-то командировки — то в Нью-Йорк, то в Тель-Авив”. Попал в “Литгазету”, я думаю, Андрей через И. Д. Кобзона, тот его песни пел; или через Ю. М. Лужкова. А уж Юра Поляков, редактор “Литгазеты”, — он всегда помнит добро, в “Юности” Юра, собственно, и начинал.

Для “Труда”:

“Независимо от того, когда и в каком виде Госдума примет закон об альтернативной военной службе, последняя передача канала НТВ “Свобода слова” показала, что народное, общественное восприятие этого закона сильно отличается от его либерально-демократической трактовки. Во-первых, в дискуссии выяснилось, что принципиальных противников у закона нет, включая Минобороны, которое по традиции наше либеральное общественное мнение хотело бы сравнять с землей. Если тебе убеждения не позволяют, не служи, иди в “альтернативку”! Во-вторых, таких убежденных и у истовых противников брать в руки оружие по стране немного, всего от 500 до 2000 человек. Больше, оказывается, тех, кто хотели бы поменять риск и мужскую тяжесть исполнения воинского долга на, конечно, нелегкий и, в принципе, нужный труд в больнице, в сфере социальной помощи. Переведя эти рассуждения в более доступные дефиниции, я бы сказал так: умные и интеллигентные молодые горожане и их родители хотели бы, чтобы служили ребята из деревень и с рабочих и неимущих окраин. Что касается бреда о том, что армия на заре зрелости мешает человеку реализовать свои возможности, то на это отвечу: тоже служили-с и не сломались, и даже, наоборот, до сих пор благодарен воинской службе за многое, что она дала. А что до “дедовщины” и всего остального — приведите армию, если взялись управлять и диктовать обществу, как жить и думать, приведите в порядок, а потом смело говорите о том, как у нас, либералов, слова не расходятся с делом. В конце передачи одна из участниц, мать, сыну которой еще только предстоит служить, очень точно сказала: “Мне хотелось, чтобы мой сын не занимался ночными горшками или работал в морге, а служил в нормальной армии, но только чтобы армия была в порядке”. Ну а если все же предубежденность против армии, сиречь трусость, — в свободной стране я вправе называть вещи своими именами и так, как я о них думаю, — если эта предубежденность все же непреодолима, ну что здесь поделаешь, но в этом случае строй воинские объекты, работай на воинском складе, не бери в руки оружие, но, как и все остальные твои сверстники, служи! Это опять одно из мнений передачи. И вот тут я схожусь не только с рядом выступавших, но даже с губернатором Аяцковым — в “альтернативке” надо служить на порядок дольше. Аяцков предлагает четыре года. Это, конечно, круто, но это тот случай, когда здравый смысл и справедливость протестуют против записного оголтелого либерализма”.

Вечером перебирал газеты — и вдруг снимок: “Новый редактор журнала “Октябрь” Ирина Барметова вручает премию…”. Значит, в “Октябре” выбрали И. Барметову. Ну что, ничего неожиданного в этом нет, Ирина всю свою жизнь здесь проработала, была замом покойного Анатолия Андреевича. Но какое снижение уровня: в “Октябре” вместо Ананьева — Барметова, в “Новом мире” после С. П. Залыгина — А.Василевский, в “Дружбе народов” вместо С. Баруздина — А. Эбаноидзе.

Вечером по ТВ в программе “Суд идет” разбирали дело о “матерных словах” и оскорблении общественной нравственности в фильме В.Зельдовича “Москва”. Присяжные — когда их только показали, я уже предугадал их вердикт, — естественно, вынесли оправдательный приговор. Такая прекрасная рекламная акция! Она так хорошо спланирована, так отлично срежиссирована, так подобраны свидетели и присяжные, что создается ликующее ощущение, что и организовал ее Зельдович. Но рекламная акция должна быть подкреплена значительным произведением. А я уже фильм “Москва” и не помню, в сознании только мертвящее ощущение рационального холода.

6 февраля, среда. Отпуск отпуском, а на душе неспокойно. У себя на письменном столе нашел письмо Т. В. Дорониной. Сделалось хорошо на душе. Это обязательность натуры или свойство русского характера помнить о заботах и дружбе близких тебе людей? Перепечатываю этот текст в свой дневник и тут же решаю, что надо посмотреть те исходные материалы, которые в свое время так взволновали Т. В. Даша в библиотеке ищет соответствующие номера “Коммерсанта” и “Независимой газеты”. Но сначала письмо.

УВАЖАЕМЫЙ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ!

Примите сердечную благодарность за полную и безоговорочную поддержку коллектива МХАТ им. М. Горького в критическую минуту.

Ваше обращение к Президенту России в защиту русского театра было очень своевременным и, безусловно, сыграло решающую роль в решении Министерства культуры о проработке долговременных планов сотрудничества Минкульта с МХАТ им. М. Горького.

Приходите к нам почаще. Всегда рады Вас видеть. Дай Бог Вам крепкого здоровья, сил и жизненной стойкости. С искренней признательностью за всегдашнюю поддержку (это уже от руки) — Т. Доронина.

Художественный руководитель театра,

народная артистка СССР Т.В. Доронина

Теперь ставшие печально знаменитыми статьи. Еще раз убеждаюсь, какой я наивный мальчик. Даже при беглом взгляде видно, что авторам немного дела до художественных недостатков спектакля. Сначала “Коммерсант”, № 2, от 11 января 2002 года. Автор Роман Должанский. Статья называется “Предел человеческого унижения. “Униженные и окорбленные” Татьяны Дорониной”. Вот, на мой взгляд, ключевые фразы этой статьи.

“…Между тем это учреждение по-прежнему занимает одно из самых больших и знаменитых театральных зданий в центре Москвы, подчинено напрямую Министерству культуры России, называется Московским художественным театром, крупными буквами пишет на любой программке, что его основали лично К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко, а любое творящееся на сцене безобразие торжественно покрывает занавесом с парящей чайкой.

…Этой самодеятельности законное место в Доме культуры, а вот вместительному, хотя и не приспособленному для серьезного театра зданию на Тверском давно можно было бы найти применение. Здесь, например, на ура бы пошли новые мюзиклы. Кстати, и нынешняя дирекция, несмотря на всю духовность худрука, спокойно сдает площадку под гастроли радикальных западных музыкантов. То есть прагматические соображения горьковскому начальству не чужды.

Существование МХАТа имени Горького как театра в нынешнем его виде можно объяснить только нерешительностью и непрагматизмом культурных властей. У которых, как все помнят, хватило твердости и на Большой, и на госоркестр. И на московскую консерваторию”.

А вот и другой газетный пассаж. Это уже газета “Культура” от 16 января 2002 года. Тут автор — Антон Красовский. Может быть, они списывали один у другого? Статья тоже называется очень оригинально — “Королевство кривых зеркал. Очередной спектакль второго МХАТа”. Но здесь все пообнаженнее… Дом!

“Построенные в 1973 году по проекту академика Кубасова все эти тысячи квадратных метров, с одной стороны, совершенно не приспособлены для драматических представлений. С другой, как точно отмечают коллеги, могли бы использоваться для красочных звонких представлений. Тут и сейчас в свободное от Дорониной время дают концерты заезжие трип-хоперы и английские антрепренёры. Так не отдать ли это здание каким-нибудь умным доходным продюсерам, чтоб ставили тут — а не у черта на куличках — свои мюзиклы или что-то в этом роде? А МХАТ Горького закрыть. Немедленно!”