Деятельность в Югославии

Деятельность в Югославии

О жизни в Видеме у всех нас остались наилучшие воспоминания. Все шло по определенному плану. Вставали утром рано. Сын шел на базар и покупал хлеб, молоко, яйца. На спиртовке кипятилась вода, заваривался чай и мы завтракали. Примерно так же организовывалась и вечерняя еда. На обед мы ходили в местную гостиницу. Платили по семнадцать крон с человека, что составляло, по тогдашнему курсу, что?то вроде шести центов. Обед обычно был без мяса, но овощей было достаточно и за лето все мы прибавили в весе. Местный школьный учитель начал давать детям уроки хорватского языка. Я обходился без учителя и ограничивался чтением хорватской газеты. Погода все время была чудесная и жизнь проходила, главным образом, на свежем воздухе. Я пользовался тишиной в квартире и начал работать. Написал тогда статью об изгибе тонкостенных трубок с круговой осью.

По воскресениям делали большие прогулки — кругом были чудесные буковые леса. Внизу текла многоводная Сава, можно было купаться. Поспевали фрукты, особенно хороши были сливы и груши. Иногда к нам заходил студент, устроивший нас в Видеме и его товарищ — оба будущие инженеры. Говорили, главным образом, о наступлении большевиков на Варшаву. Видно было, что симпатии белградских студентов на стороне коммунистов и я не мог убедить их в фантастичности коммунистической программы. Главная причина наших разногласий была, конечно, в разности наших возрастов — я был вдвое старше моих собеседников.

Устроившись в Видеме я съездил в Загреб, побывал в Политехникуме, посетил ректора. Не имея никаких вестей от меня и читая в газетах о быстром продвижении большевиков к Варшаве, мои хорватские коллеги уже начали беспокоиться. Казалось вполне вероятным, что я застрял в Киеве и не смогу вернуться в Загреб к началу занятий. Я рассказал о моем почти двухмесячном путешествии и о моем временном пребывании в Видеме и заявил о моем намерении переселиться к сентябрю в Загреб, где я смогу поместить детей в соответствующие школы и начну подготовку лекций на хорватском языке.

Ректор сообщил мне, что нашел мне ассистента, знающего русский язык, который поможет мне переводить лекции на хорватский язык. Пообещал также похлопотать о приеме в школы моих детей. Теперь оставался самый трудный вопрос — как устроиться в Загребе с квартирой? В Загребе уже жило несколько русских семейств. Нашлись и старые петербургские знакомые. Из разговоров выяснилось, что найти квартиру в Загребе невозможно. Знакомые жили теснее, чем я в Видеме.

В конце августа снова отправился в Загреб. Приближалось начало занятий в средних школах и детям необходимо было переселиться в город. Вопрос о квартире должен был быть как?то разрешен. Ректор, видя мое затруднительное положение, предложил, как временную меру, поселиться в помещениях, предназначенных для моей будущей лаборатории. Я решил это предложение принять. Помещения эти состояли из кабинета профессора, кабинета ассистента и обширной комнаты для машин и приборов. В кабинете профессора уже имелся письменный стол и книжный шкаф, а в комнате для приборов стояли сорок табуретов и несколько простых столов. Во все комнаты были проведены электричество, газ и вода — жить было можно.

Мы переселились из Видема и начали устраиваться. Для изготовления обедов имелось все необходимое: на базаре были в изобилии и по дешевым ценам всякие сельские продукты. В комнате были газ и вода. С приспособлениями для спанья было труднее, особенно первые ночи. Дальше начались различные усовершенствования: для родителей была куплена кровать, дети спали на табуретах. Каждые десять табуретов, связанные веревками, образовывали кровать. Вместо матрацев были изготовлены мешки, наполненные сеном. Таким образом дети жили в продолжение всего двухлетнего нашего пребывания в Загребе. С 1?го сентября у детей начались занятия, пошла размеренная трудовая жизнь.

Скоро выяснилось одно затруднение — посетители. Хорваты без приглашения не приходили. Иное дело — русские беженцы. Большинство из них не имело никаких занятий и жило на правительственное пособие. Время для них не существовало, они могли зайти в любой час и, усевшись на табурете, вели длинные разговоры, не замечая, что они останавливают хозяйственную деятельность жены или прерывают работу детей по приготовлению уроков. Скоро они узнали ход и в мой кабинет. Там было кресло для посетителей. Сидеть удобнее, чем на табурете и отделаться от гостя труднее. Особенно опасен был посетитель, когда я был занят спешной работой. Скоро нашел средство для спасения в таких случаях. Я открыл, что университетская библиотека имеет особую комнату для профессорских занятий. Когда требовалась уверенность, что работа не будет прервана каким?либо гостем, я брал из кабинета нужные материалы и уходил работать в библиотеку.

Приближалось начало университетских занятий. Нужно было думать о лекциях на хорватском языке. Написал несколько первых лекций по-русски и попросил ассистента перевести их на хорватский язык. Пробовал громко читать эти лекции в присутствии ассистента, чтобы усвоить правильное произношение. Но это не могло мне много помочь, так как я не привык пользоваться на лекциях какими?либо записками. Отложил в сторону хорватский перевод моих лекций и решил читать лекции без всяких записок, как делал это в России. Старался говорить короткими, простыми фразами и пользоваться по возможности хорватскими словами. Позже я выяснил, что вначале слушателям было трудно меня понимать, но что скоро они привыкли к моей смеси русских и хорватских слов и понимали лекции без особых затруднений. Параллельно лекциям я вел практические занятия и тут сразу выяснил, что мои слушатели не только понимают лекции, но умеют применять изложенную на лекциях теорию к решению практических задач. Было ясно, что подготовка этих студентов в средней школе не ниже той, которую имели русские студенты. Теперь мой курс сопротивления материалов переведен на сербский язык и им пользуются во всех инженерных школах Югославии.

Из хорватских профессоров я в первое время ближе всего познакомился с профессором теоретической механики. Он побывал в русском плену, научился русскому языку и теперь мне много помогал в затруднениях с хорватским языком. После лекций мы обычно гуляли с ним около часа в городском парке. Для меня этот час был уроком хорватского языка.

Число русских профессоров в Политехникуме быстро увеличивалось. Появился профессор механической технологии Н. Н. Саввин, которого я хорошо знал по Петербургскому Политехникуму и профессор Пушин — мой коллега по Электротехническому Институту. Появилось и несколько русских младших преподавателей. Ко мне, например, приехал мой ученик и бывший сотрудник по Путейскому Институту Чалышев и заменил моего хорватского ассистента. Позже, уже после моего отъезда в Америку, прибыло еще несколько русских.

В последние годы я имел возможность опять посетить Загреб. Политехникум сильно разросся. В нем теперь насчитывалось больше десяти тысяч студентов и занимал он огромное многоэтажное здание. Из бывших при мне русских профессоров на действительной службе, кажется, никого не осталось — все занято хорватами. Но в быстром развитии инженерного образования в Хорватии русские профессора безусловно сыграли заметную роль.

За первый год пребывания в Загребе я прочел требуемые курсы сопротивления материалов и графической статики, но по экспериментальному изучению прочности строительных материалов ничего сделано не было — мы не имели нужной лаборатории. Я доложил Совету профессоров о необходимости организации лаборатории и попросил командировать меня в Западную Европу для ознакомления с новейшими машинами. Совет с моим предложением согласился и ассигновал необходимые для поездки деньги.

По окончании летнего семестра отправился в командировку. Я не был в западно-европейских лабораториях с 1913 года и был лишен возможности читать инженерные журналы, поэтому ожидал встретить много нового и в литературе и в лабораториях. Но эти ожидания не оправдались: и в годы войны, и в первые послевоенные годы было не до науки и я в своей области особых перемен не нашел. Начал с осмотра Мюнхенской лаборатории. Я знал эту лабораторию с 1904 года, когда она еще оставалась в том виде, как ее организовал Баушингер, основатель Международного Общества Испытания Строительных Материалов.

Теперь оказалось, что при перестройке Политехникума старое здание лаборатории было разобрано и лаборатория была помещена в нижнем этаже большого нового здания. Она несколько увеличила свои помещения, но потеряла возможность свободного расширения и доставка в лабораторию для испытания громоздких объектов сделалась затруднительной. Август Феппль, которого я знал с 1904 года, уже вышел в отставку и его заменили новые незнакомые мне люди. Чего?либо нового в оборудовании лаборатории я не нашел.

Мюнхен сильно изменился. Здания остались прежними, но ни на улицах, ни в многочисленных пивных уже не было прежнего веселья. Инфляция, резкое падение ценности бумажных денег, дезорганизовали экономическую жизнь страны. Городское население не получало достаточного количества съестных припасов. Промышленность не получала нужного сырья. Прошло после войны три года, но жизнь еще не наладилась.

После Мюнхена я посетил Штутгарт и Карлсруэ, но и там не нашел ничего нового. Поехал в Париж. Тамошние лаборатории мне были хорошо известны, ничего нового в них найти я не расчитывал и ехал в Париж, чтобы там встретиться с моим младшим братом, покинувшим Киев осенью 1918 года. Он служил в каком?то украинском учреждении и летом жил в деревне верстах в тридцати от Парижа. Брат встретил меня на вокзале и предложил устроиться у него, что я и сделал. На следующее утро пошли осматривать окрестности. Кругом была тихая сельская жизнь, совсем как у нас на Украине. Ничего такого, что напоминало бы о близости большого города. Разговорились о России. Было ясно, что после мира с Польшей и окончательного разгрома Добровольческой армии большевики утвердились надолго. О скором возвращении домой нечего было и думать. Я рассказал брату о деятельности в Югославии. Брат говорил о планах украинцев организовать высшее учебное заведение в Чехословакии. После нескольких дней жизни во французской деревне я переселился в Париж, а оттуда поехал в Лондон.

В Лондоне я занялся просмотром научно-технических журналов, вышедших после начала войны, но ничего особенного и важного не нашел. В это время я в первый раз встретил имя Г. И. Тайлор и прочел его работу об аналогии задачи о кручении призм и задачи о прогибе равномерно нагруженной и равномерно растянутой мембраны. Аналогия эта была установлена Прандтлем еще в 1905 году, но Тайлор, очевидно, этого не знал и вновь аналогию открыл и применил ее к ряду практически важных задач. Встретил я и несколько работ Соусвелля, с которым когда?то переписывался по поводу английского перевода моей книги по теории упругости.

Из работ экспериментального характера наибольший интерес представляли исследования по усталости металлов. Исследования эти велись в Национальной Физической Лаборатории и я решил эту лабораторию посетить. Оказалось, что посещение лаборатории обставлено разными формальностями и мне пришлось довольно долго просидеть в приемной в ожидании пропуска. Лабораторию по испытанию прочности материалов показывал мне профессор Стантон. Имя его мне было знакомо по опубликованным им работам. Его отношение к посетителям показалось мне странным. Он определенно не хотел показывать ведущихся в лаборатории работ и если я останавливался у какой?либо машины, чтобы поближе познакомиться с ее устройством, он старался меня от машины оттащить. Невольно приходило в голову сравнение поведения английского профессора с поведением профессора немецкого. В Германии я мог войти в любую лабораторию по моей специальности без всяких документов и заведующий показал бы мне все машины и все ведущиеся в лаборатории работы. В Англии все засекречено и заведующий лабораторией старается показать как можно меньше. Посещение лаборатории Стантона надолго отбило у меня охоту посещать английские лаборатории.

В Лондоне в то время проживал ряд русских профессоров. Каждый из них въехал в страну по особому разрешению. Англия не была склонна принимать русских беженцев и русских студентов вовсе не пропускала. Встретил я там А. Н. Крылова, знаменитого русского кораблестроителя. Мы с ним были давно знакомы. Встречались и в Путейском Институте и в Морском Министерстве. В Лондоне он был по большевистским делам, но об этих делах он, видимо, говорить не хотел и мы с ним скоро расстались.

В Лондоне я мог испытать мои познания в английском языке. Читал я английские книги без затруднения. Мог и сказать нужную фразу, но понять, что говорил мне англичанин, я не мог. Чтобы привыкнуть к английскому произношению, я решил посещать лекции в Британском Музее и прослушал там курс по египетской культуре. Вспоминаю нашего лектора, очевидно, знатока в своей области. Костюм его был очень старым, а рукава глаженой рубашки совсем растрепались.

Очевидно, людям интеллигентных профессий жилось тогда в Англии не легко.

В сентябре должно было состояться годовое собрание Британской Ассоциации для Развития Науки. В этом году собрание должно было быть в Эдинбурге. Я знал, что на такие собрания съезжаются представители естественных и математических наук со всей Англии и что там делаются доклады о главнейших успехах науки в различных областях за истекший год и решил поехать в Эдинбург.

Членов конгресса поселили в студенческих общежитиях, свободных в летнее время. Питались мы в студенческих столовых. Меня поразили размеры студенческих комнат. Моя комната была меньше чем, например, студенческие комнаты общежития Путейского Института. Видимо шотландцы народ экономный. Там я узнал о большой разнице в составе студенчества собственно Англии и Шотландии. В такие университеты, как Кембриджский и Оксфордский, шли почти исключительно дети привилегированных сословий. Состав студенчества шотландских университетов был более демократичный.

В первый же вечер ко мне зашел молодой русский физик Капица, ученик Иоффе по Петербургскому Политехникуму. О России он не смог мне рассказать ничего нового, так как уехал оттуда примерно тогда же, как и я. В Англию его послало большевистское правительство по рекомендации Иоффе и он работал в лаборатории Рузерфорда в Кембридже. Он много рассказывал о своей жизни в Кембридже. Большевистское правительство снабжало его довольно щедро деньгами и он ни в чем необходимом не нуждался. Смог даже купить мотоциклет и начал делать на нем эксперименты. Хотел установить предельную скорость, которой можно им достигнуть. Эти эксперименты кончились для него плохо. Однажды при большой скорости на повороте мотоциклет сорвался и Капица оказался в канаве. Удар был сильный, но руки и ноги остались целы. Сильно было поранено лицо и грудь. Кто?то подобрал Капицу и доставил его в больницу, где ему пришлось пролежать больше недели.

Капица рассказывал, что ему было скучно ожидать полного заживления ранений и он, еще с повязками на голове, отправился в лабораторию. Там его появление произвело большой эффект. Товарищи поочередно заходили в его комнату, распрашивали о случившемся и высказывали пожелания скорой окончательной поправки. В заключение явился сам Рузерфорд, осмотрел забинтованную голову и молча ушел. Этим Капица получил в лаборатории некоторую известность.

Нужно сказать, что за несколько дней, проведенных в Эдинбургском студенческом общежитии, Капица тоже приобрел популярность. Вечерами, когда публика собиралась в гостиной, он развлекал общество своими фокусами и экспериментами. Он отличался большой решительностью и когда по ходу дела в его эксперименте требовался сотрудник, он мог без церемонии потащить за рукав какого?нибудь известного ученого и начать объяснять ему, что нужно делать. Чопорные и церемонные англичане теряли свою строгость и полностью подчинялись решительным действиям Капицы.

Мой английский язык оказался недостаточным для понимания докладов и после нескольких попыток в первые дни я посещение докладов оставил и занялся осмотром города и загородными экскурсиями. Город мне очень понравился — это самый красивый город в Англии. Гуляя по Эдинбургским улицам, я набрел на здание Королевского Общества. Наружная дверь была не заперта. Я вошел и мог пройти, нигде никого не встретив. Осмотрел зал заседаний с торжественными кожаными креслами. Побывал в читальной зале. Решил, что помещения держат открытыми во время Конгресса, чтобы приезжие ученые могли осматривать помещения этого знаменитого научного общества.

С экскурсией отправился осматривать Фортский мост. По описаниям знал это замечательное сооружение — теперь мог посмотреть на него в натуре. С другой экскурсией осматривал замки в окрестностях Эдинбурга. Вспоминал Вальтер Скотта. На родине вряд ли его читают, а в России в 1959-ом году издали полное собрание его сочинений в количестве полумиллиона экземпляров.

По окончании Конгресса возвратился в Лондон, а оттуда в Германию, где в городе Иена должен был состояться Конгресс Общества Немецких Естествоиспытателей. Именно это Общество послужило прообразом для подобных обществ в других странах. В Англии об этом забыли и при праздновании столетия существования Британской Ассоциации для Развития Науки говорилось о том, как, по примеру Англии, другие страны организовали подобные общества. Пришлось письмом в журнал «Натюр» напомнить всю историю, как в 1828 году Кембриджский профессор Чарльс Бабедж посетил Берлин, побывал на Конгрессе Общества Немецких Естествоиспытателей и, вернувшись домой, занялся организацией подобного общества в Англии.

На конгрессе в Иена были приняты решения, оказавшие существенное влияние на развитие прикладной математики и механики не только в Германии, но и в других странах. А именно, было решено организовать особое общество прикладной математики и механики и начать издание журнала этого общества. Этот журнал сыграл в дальнейшем важную роль в деле развития прикладной механики во всей Европе.

На этом конгрессе я встретил ряд старых знакомых, главным образом немецких профессоров. Встретил и Эренфеста, которого не видел с 1912 года. Он сделался известным профессором и занимал кафедру физики в Лейденском университете. Вспомнился его рассказ, как он с товарищем, окончившим университет в Вене, отправился для писания диссертации в Лейденский университет, где в то время пользовалась известностью лаборатория низких температур. Для выбора подходящих тем для диссертаций они применили такой метод: один из них читал громко предметный указатель, помещенный в конце учебника физики, а другой добавлял к каждому предмету слова — «при низких температурах». Не помню теперь насколько успешным оказался этот метод.

С Эренфестом решили посетить Веймар, где когда?то жил и работал Гёте. Осматривали дом Гёте. Нас удивила спальня поэта — маленькая полутемная комната с узкой простой кроватью. Тут же стоял табурет с глиняной миской для умывания и с глиняным кувшином для воды. Проводник, показывавший нам дом Гёте, философски заметил: «Вот так жил великий поэт и министр этой страны, а теперь прислуга не захотела бы жить в такой комнате».

Из Иены я отправился в Прагу. Там уже собралась значительная группа русских профессоров и большое количество бывших русских студентов. Чехословацкое правительство решило помочь русским и начало выдавать пособия профессорам и стипендии студентам, решившим заканчивать высшее образование в чешских школах. Под председательством профессора А. С. Ломшакова был организован особый комитет по делам русских студентов, который рассматривал документы прибывающих студентов и высказывался по поводу их прав на получение стипендий. Многие русские студенты смогли получить образование в высших чешских школах, благодаря энергичной поддержке Ломшакова.

Из Праги отправился в Загреб. В Праге уже чувствовалась осень, моросил дождь и было холодно. В Загребе я застал жаркое лето. Вокзалом завладели русские студенты. Они выносили вощи из вагонов и развозили их в тележках по домам. Куда девались настоящие носильщики — не знаю. Дома застал все в полном порядке. У младших детей уже начались занятия. Лекции в Политехникуме должны были начаться недели через три. Я занялся составлением отчета о моем путешествии и доклада об организации предполагавшейся лаборатории для механических испытаний строительных материалов. В самом начале учебного года мой доклад был одобрен Советом профессоров и были ассигнованы средства для приобретения важнейших машин.

Возник вопрос о помещении, где эти машины могли бы быть установлены. Помещения, временно занятые мною не годились для установки громоздких машин, требовавших солидных фундаментов. Решили образовать временное помещение, путем перекрытия пространства между двумя частями общего лабораторного здания.

Поездка в Англию убедила меня в необходимости дальнейшего изучения английского языка. Я нашел учительницу и начал регулярные занятия. Кроме упражнений в разговоре, мы использовали время для составления переводов некоторых моих работ на английский язык. Статьи эти я пересылал профессору Лов, а он их помещал в английских журналах. Благодаря этим публикациям и благодаря ссылкам, которые Лов сделал в новом издании своего курса теории упругости, мое имя, хотя и с большим опозданием, стало знакомым английским специалистам теории упругости.

Занятия в университете начались в обычное время. Количество студентов в моей аудитории резко увеличилось, прибавились принятые в предыдущий год на первый курс русские студенты. Они составляли чуть ли не половину моего класса. Везде слышалась русская речь. Я перестал заботиться о дальнейшем изучении хорватского языка, так как видел, что смесь хорватского с русским, которой я пользовался на лекциях, вполне понятна моим студентам.

По просьбе русских студентов сделал им доклад на русском языке о моем летнем путешествии, главным образом об экспериментальных работах, ведущихся в главнейших лабораториях Западной Европы. Доклад, как видно, вызвал общий интерес и несколько студентов предложили мне помогать в работе по устройству моей лаборатории. К этому времени начали прибывать заказанные мною машины и студенты сделали большую работу по чистке машинных частей и по сборке машин. К началу следующего семестра уже можно было демонстрировать студентам испытание прочности главнейших строительных материалов. Организованная мною лаборатория просуществовала во временном помещении не менее двадцати лет и только после постройки нового здания инженерной школы была переведена в новое помещение.

Мои занятия в Загребском Политехникуме неожиданно закончились среди летнего семестра 1922 года. Я получил письмо из Америки от моего бывшего ученика по Петербургскому Политехникуму Зелова. Он сообщал, что по окончании Института отправился в Америку и во время войны работал там в качестве приемщика по русским военным заказам. Сейчас он служил в Компании, занимавшейся уравновешиванием машин и устранением вибраций. (Vibration Speciality Company). Президент этого общества, русский инженер Акимов, познакомился с некоторыми моими работами по колебаниям и думает, что я мог бы быть полезным в работах его компании. От себя Зелов добавлял, что он доволен обстановкой работы и вполне удовлетворен отношением Акимова к своим служащим. Через несколько дней получил официальное письмо от Акимова с предложением перейти на службу в его компанию. В случае моего согласия, он готов был выслать деньги на переезд и предлагал платить мне еженедельно 75 долларов.

Передо мной стал теперь трудный вопрос — что предпринять? У меня были прекрасные отношения с профессорами и со студентами Политехникума, я любил преподавание. Загреб был хороший город с хорошим климатом. Но были и крупные недостатки: — я до сих пор жил в случайном помещении и не было надежды на скорое получение собственной квартиры. Жалованья было достаточно для покупки съестных припасов, но я не мог купить одежды или мебели. А главное — язык. Я все время мечтал опубликовать мои русские книги на одном из западно-европейских языков, но издавать их по хорватски не было никакого смысла. С другой стороны — переезд в Америку предполагал прекращение педагогической деятельности и переход на практическую работу, которая может быть будет занимать много времени и продолжение научной работы станет невозможным. После долгих колебаний, решил принять предложение Акимова, но в то же время не отказываться и от Загребского Политехникума. Можно было взять в Политехникуме отпуск до начала осеннего семестра, отправиться в Америку, поработать там три месяца и тогда решить — оставаться ли в Америке или вернуться в Югославию.

Этот путь я и выбрал. Получил из Политехникума отпуск, добыл нужные для въезда в Америку документы, купил билет на пароход Реляйенс, Гамбург-Америка Лайн и в первых числах июня пустился в путь. По дороге заехал в Прагу. Мой младший брат в то время уже переселился из Парижа в Чехословакию и жил в маленьком местечке Пади-Брады, возле Праги, где организовывалась Украинская сельско-хозяйственная академия. В Праге мы с братом встретились и вместе отправились в Пади-Брады, где я у брата переночевал. С ним условился, что если решу остаться в Америке, то он поможет моей семье при посадке на пароход в Гамбурге. Утром я отправился обратно в Прагу, а оттуда через Берлин, в Гамбург.

Процедура посадки на пароход была тогда сложная. В то время пассажиры, прибывающие из восточных стран, в том числе и из Югославии, подвергались медицинскому осмотру, а все их вещи дезинфицировались. Все эти формальности заняли несколько дней. Наконец, нас усадили в специальный поезд и привезли на пароход. Этим заканчивался пятилетний период моих странствований по России и Западной Европе после оставления Петербурга. Впереди ждала меня жизнь в Америке.