1942 год

1942 год

2.01.42.

Завтра наш выпускной вечер. Наконец-то! Только нога, подлая, болит как никогда. Вчера и сегодня весь день спал. Врач сегодня осмотрел мою ногу и утешил меня, сказав, что при правильном лечении все могло бы пройти за пять-десять дней. Да, черт возьми, скоро будет три месяца, как я не снимаю повязки. Десять врачей меня лечили, и никто не мог вылечить. Как я поеду, не представляю, но чертовски хочется и как можно скорее.

4.01.42.

Наконец вчера был выпускной вечер. Длинные столы были уставлены тарелками и стаканами, генерал произнес очень хорошую речь, словом, все как положено. Восьмого числа я должен ехать на фронт, на юг. Фронт хороший, теплый. Жаль только, что не удастся попасть в Москву. Ну да ничего, придет время, побываем и в Москве.

Прослушали вчера и сегодня напутственные лекции генерала. В нашей будущей профессии не должно быть никаких ссылок на мораль, прямоту, порядочность и тому подобные принципы, которые хороши только в их абстрактном значении. Для меня это не было чем-то новым или противоречащим моим собственным убеждениям. Я давно считал, что цель оправдывает средства. Вот Нинке моей эти откровения пришлись бы не по нутру. Так что хорошо, что она не поступила на эти курсы.

6.01.42.

Нога все болит и болит, хромаю, как фавн. По всей видимости, восьмого не уеду. О, тысяча дьяволов!

Получил вчера письмо от Нинки, она уже в Ашхабаде. Слава Богу, теперь за нее спокоен. И вчера же получил потрясающее известие: Артур эвакуировался в Башкирию. Бежать из Москвы в эти трудные дни! Вряд ли можно подобрать соответствующее этому поступку слово. После всех разговоров, которые мы с ним вели на эту тему. Не могу в это поверить. Впрочем, может у него было, как у меня, ведь и обо мне ходили такие же слухи.

9.01.42.

Вчера уехала моя группа. Проводил Бочарова, Шаховича и всех наших. Когда же меня вывезет отсюда кривая? Вчера было у меня все начальство. Решили направить меня в куйбышевский госпиталь, обещали дать валенки и все такое прочее. Дай-то Бог, а то здесь совсем загнуться можно от тоски и голода, ведь в столовой почти ничем не кормят, даже хлеба не дают. Я питаюсь преимущественно луком и сухарями.

12.01.42.

Слава тебе, Господи, отбыл. Сейчас еду на санях вниз по матушке-Волге. Изумительно красиво и величественно! С одной стороны Жигули, поросшие лесом и покрытые мохнатым снегом, а с другой — бесконечная белая равнина. Ночевали в одном селе. Как приятно после долгого пребывания на холодном ветру посидеть у горячей печки за стаканом чая.

В эту минуту сижу в избе, в селе Ширяево (приятное сердцу название, напоминающее Ширяево поле рядом с нашим Институтом), готовлюсь лечь спать, ибо выедем мы отсюда ночью. В Куйбышеве пойду в госпиталь, дали направление. Постараюсь сходить в театр, в кино и еще куда-нибудь. Как хорошо, что я еду отдельно ото всех, без начальства. Еду на Южный фронт, в Каменск под Ростовом-на-Дону.

14.01.42.

Я в Куйбышеве. Нахожусь в госпитале, куда вчера меня положили. Едва сюда добрался, так скверно себя чувствовал. К ноющей ноге прибавился еще живот, голова кружилась, и я едва передвигал ноги. Ходил по городу в поисках пищи. По дороге видел людей, тащивших откуда-то бублики и белые булки, но все магазины пусты, а там, где было что-то, стояли такие очереди, что я не решился даже близко подойти. Ни в одну столовую меня не пустили, несмотря на мое фронтовое свидетельство. Вообще, отношение к военным здесь паскудное. При мне вожатая трамвая чуть не сбросила на улицу одного раненого командира, который пытался войти через переднюю площадку.

Ходил я так, ходил, пока не встретил наших — Бочарова и других. Они меня подкормили печеньем, конфетами и даже угостили половинкой пирожного.

Сколько я пробуду в этом госпитале, никому не известно. Вероятно, не так просто отсюда выбраться. И как поддерживать связь с Москвой, Ниной, не знаю. Да еще мое зимнее гражданское барахло беспокоит: я сдал его на хранение в Дом крестьянина, боюсь, как бы его не сперли.

17.01.42.

Медленно ползут дни, скука одолевает жуткая. Хорошо, что последние дни вечерами было кино. Кормят тут скверно, мало и невкусно. Постоянное ощущение голода. И это в военном госпитале! Нет, бежать отсюда ко всем чертям! Лечат меня хлорированным углем, вроде помогает. Средство это новое, так что я здесь в роли подопытного кролика.

Эх, попасть бы сейчас в Москву! Как я соскучился по дому! Где-то сейчас мой Вовка? Когда получу от него хоть какую весточку. Вспомнил я наше старое доброе время, наш 10 «Б», как ходили мы в «Автомат», как выпускали газету. А наши вечера… традиционные елки, встречи Нового года…

Когда же кончится эта война! Двигаемся вперед мы медленно, а как весной будет? Ведь нужно хлеб сеять, картошку сажать. На старых запасах далеко не уедешь. Картошка уже по 40 рублей ведро, а с каждой неделей будет все дорожу. Как-то там мама и все наши? Туго им приходится. Скорей бы получить деньги, пошлю тогда сколько-нибудь. А как моя Нинка… Да, черт побери, трудное сейчас время.

Читаю сейчас Гейне. Какие замечательные стихи! У меня с собой его маленький сборничек, еще из Москвы взял.

21.01.42.

Дела у меня ничего, может, скоро выпишут. Скорей бы! Здесь холод собачий, не лучше, чем в нашей ставропольской санчасти. Да и кормят паршиво. Читаю все, что попадет под руку. Очень понравился рассказ Лавренева «Чертеж Архимеда», хотя, если хорошенько подумать, вроде нет в нем ничего особенного, но, когда читаешь, восхищаешься большим мастерством автора.

А сейчас читаю литературные заметки Пушкина. Я прочитал их впервые два года назад. Какая блестящая публицистика, какая глубина мысли! Ирония Пушкина всегда величественно благородна, без крикливой раздражительности Много интересных наблюдений:

«Однообразность в писателе доказывает односторонность ума, хоть, может быть, и глубокомысленного», или: «Есть два рода бессмысленности: одна происходит от недостатка чувств и мыслей, заменяемого словами, другая — от полноты чувств и мыслей, но недостатка слов для их выражения».

22.01.42.

Холод здесь собачий — 7–8 градусов, а на улице минус сорок. Чтобы как-то согреться, целый день сплю, даже бока болят. На днях по радио, если не ослышался, выступал Долматовский. А ведь его считали погибшим. Как хорошо, если это действительно он выступал. Талантливый поэт, от него многого можно ждать. У меня с собой книжечка его стихов, привезенная из Москвы.

25.01.42.

Сегодня температура в палате упала до рекордной цифры: 6 градусов. Приходится все время лежать в постели, укрывшись всем, что попадает под руку. О, сто дьяволов, долго ли они будут морить нас холодом!?

Читаю сейчас «Избранные места из переписки с друзьями». Какая жуть! Даже нельзя себе представить, что это писал Гоголь. Сколько ханжества, пресмыкательства, что и читать противно. Имеющиеся блестки мысли (особенно в статье об особенностях русской поэзии) тонут в мутной пене самых диких откровений.

Скорей бы выписывали, нет сил лежать в этом бардаке. Белье постельное не меняют, кормят сверхскверно, словом, полный кошмар!

28.01.42.

Последние запасы моего терпения истощаются. До чего же здесь бардак! Ходят разные комиссии, что-то проверяют. Сплошная комедия. Хорошо, что хоть малость подтопили, а то бы совсем окоченели. Нога болит, опять ухудшение. От бешенства готов перекусать всех врачей или оторвать эту чертову ногу! Впрочем, отрывать жалко, еще пригодится.

Вчера был в кинозале. Смотрел «Девушку с характером». Хоть там нет малейших следов даже самой примитивной художественной логики, все-таки посмотрел на свою Москву. Я бы сейчас с громадным удовольствием посмотрел «Подкидыша», по той же причине. Перевели меня на санаторный стол. Спохватились, сволочи. Лучше поздно, чем никогда.

На юге наши вперед продвинулись. И вообще, пока я туда доберусь, там уже весна будет.

31.01.42.

Последний день января, не хуже и не лучше остальных. Правда, теперь каждый вечер можно смотреть кино. Сегодня была «Бесприданница». Какая изумительная вещь! Который раз я ее смотрю и каждый раз с восторгом. А то эти «ура-картины» из серии «и в воде мы не тонем, и в огне не горим», всякие «Танкисты», «В тылу врага» и им подобные, которыми нас усердно потчуют, чертовски надоели.

Вообще, надоело здесь несказанно. Теперь даже санаторный стол не радует. Нога все ноет и ноет. Врач утверждает, что к понедельнику все пройдет, но я уже четыре месяца слышу подобные заверения.

Хочется написать какое-нибудь стихотворение, но что-то не сочиняется. Письма из Ставрополя мне не переслали. Очень волнуюсь о доме. Уже больше месяца я не знаю, как там у них дела.

ИФЛИ начинает занятия в Ашхабаде 2 февраля. Да, когда мне снова повезет сесть за книгу? Скучаю по русскому языку. С каким наслаждением взялся бы сейчас за Пешковского, Шахматова, даже Федоруком бы не погнушался. Но, как сказал Брюсов: «Сломай свой циркуль геометра… и т. д.» Придет и мое время.

А вдруг меня убьют? Как-то не могу себе даже представить, что меня могут убить. Нет, нельзя… Я хочу жить, работать, учиться, любить…

1.02.42.

Много думал об Артуре. Я давно уже не верю, что он «эвакурнулся» в башкирский совхоз. Ведь и Нинка мне писала, что он ушел в военный батальон. Я раскаиваюсь в своем письме, но оно было вызвано соответствующей обстановкой. А если это правда? Нет, этого не может быть. Скорей бы наладить с ним связь и узнать, где он и как. Неужели эта война отнимет у меня самых дорогих друзей? Вовка, Артур… Двенадцать лет мы были вместе, сколько хорошего дала мне эта дружба. Разве можно забыть наши загородные поездки с Артуром в Подрезково, в Загорянку… А наши бесконечные разговоры долгими зимними вечерами, наши весенние прогулки по ночной Москве… А первый месяц войны? Каждое утро после ночной бомбежки первый звонок Артуру: «Жив, старик? — Жив». Да, что говорить, вся моя жизнь, все мои радости, горе и неудачи со мной были друзья, всегда в тяжелую минуту я имел дружескую поддержку и необходимый умный совет.

Сегодня после долгого перерыва сел за шахматную доску и к огорчению своему обнаружил, что стал туго соображать, аналитические мои способности здорово притупились. Когда же смогу вырваться из этой оцепеняющей мути, именуемой пребыванием в госпитале? Сейчас сижу в ожидании жареных пирожков, которых не ел с 7 ноября. Кино сегодня не было: старик наш опрокинул киноаппарат.

5.02.42.

Нога, как-будто, приходит в порядок. Но боюсь, как бы не сглазить. Скорей бы вырваться отсюда, может, удастся заскочить в Москву. Надежды, правда, мало, но чем черт не шутит.

6.02.42.

Наконец-то получил телеграмму от мамы. Слава Богу, все здоровы, а то я чего только не передумал. Теперь бы о Нинке узнать что-нибудь и тогда можно со спокойной душой ехать на фронт.

Сегодня почему-то ясно вспоминался наш последний комсомольский воскресник в Москве. Как хорошо тогда было работать рядом с моей любимой. А потом мы сидели в садике и с аппетитом поедали огурцы, хлеб и сыр — наш трудовой завтрак. И он же обед. С ней все легко было! Разве я болел бы так долго, если бы она была рядом?!

У нас в палате есть один пациент, молодой рабочий. Очень хороший парень, простой, открытый. Много пришлось испытать ему в жизни. С малых лет работал, пойти учиться не мог: биография не позволяла. Вспоминая свою жизнь, а ему еще только тридцать лет, он часто с горечью мне говорил: «Так вот ничего хорошего не пришлось мне повидать…»

Да, какое счастье, что я имел возможность учиться, читать все, что хотелось, заниматься в историческом кружке у профессора М. Зоркого, в литературном — у К. Зелинского. Если бы я вдруг очутился на его месте, то, наверное, повесился бы. Пусть он материально в несколько раз лучше меня обеспечен и все такое. Тут я просто ярый идеалист.

Эх, скорей бы пришла возможность учиться, учиться, учиться! Сейчас читаю очень интересную статью о влиянии творчества крепостных поэтов первой половины 19 века на фольклор и наоборот. Очень интересно. Вот замечательная тема для будущего исследования.

Прочитал первую книгу «Самгина». Если бы половину рассуждений и всякой воды выбросить, замечательная бы вещь получилась.

14.02.42.

Четыре дня не мог ничего записать. Наконец меня выписали из госпиталя. Я попал в город и был совершенно подавлен местным бардаком. Боже мой, что здесь творится на вокзале! Бесчисленные толпы людей с потными обезумевшими лицами, много ночей лишенные сна, мечутся от одного окошка к другому, от одного помощника коменданта к другому и всюду наталкиваются на бездушно-казенный ответ: ничего не могу сделать, мест нет.

Я уже совсем упал духом, и если бы не получил хорошего жилья (а жил я в пункте сбора начсостава резерва, пользовался спецбуфетом и др.), то совсем бы скукожился самым постыдным образом. Правда, талонов на обед мне не давали, продуктов на дорогу тоже не хотели дать, но я взял себя в руки.

В ночь на тринадцатое я тщательно обдумал план сегодняшнего дня и с моральной помощью моей любимой, которая устроила бы мне хорошую взбучку за мою паническую растерянность и уныние, получил талоны на обед, продукты на дорогу, получил баранки и белые булки и, самое главное, сел в поезд.

Сейчас уже больше двенадцати часов сижу в вагоне. Когда мы отправимся, известно одному Аллаху. Но, какое счастье, что я уже не в Куйбышеве. Гнуснейший город! Единственным светлым пятном было мое посещение филармонии. Слушал шестую симфонию Чайковского, выступление Ойстраха и Гилельса. Но настроение не совсем соответствовало слушанию музыки, да еще торопился в общежитие, так что Гилельса не успел до конца дослушать. Серьезная музыка требует иной обстановки.

Когда сидел в агитпункте в ожидании поезда, смотрел фильм «Моя любовь». Заметил, что смеялся в такие моменты, в которые раньше я грустно думал об убожестве фантазии режиссера. До чего я отупел за это время! Заметное понижение интеллектуального уровня.

15.02.42.

Сейчас перебрались через Волгу. Громаднейший мост! А всю ночь стояли. В вагоне творилось что-то невообразимое: людей набилось черт знает сколько, вонь, духота, темнота, махорочный прелый дым. Плакали дети, тяжело, с хрипом, дышали старики. Сейчас стало немного легче и тише. А я опять, как нарочно, чувствую себя скверно: болит горло, знобит и с животом неладно. Думаю ехать в Москву, а там видно будет.

20.02.42.

Вот я опять в Москве. Приезд мой также неожидан для меня, как и для моих родных. Что стало с нашей Москвой! Ничего и никого не узнать! Пустые магазины, худые озлобленные лица. До чего все похудели, особенно мама и моя тетя Кока. Что-то дальше будет… А ведь перспективы достаточно мрачны.

Сегодня целый день ходил по квартирам своих друзей и близких. Никого в Москве нет. Ни одной души. Артур в армии, призвали из Уфы. Стало быть, он все-таки эвакуировался… Заходил к родственникам Нины. Очень хорошо поговорили. Видел несколько раз мою однокурсницу Лиду. Она работает в военторге, недалеко от нашего дома. Славная девушка. Вспомнили мы с ней добрые старые времена, наш институт. Да, было время, ценить его только не умели.

Дома у нас совсем плохо. Мама так похудела, что узнать трудно. Мяса не видели уже два месяца. В комнатах такой холод, что все перебрались в одну комнату.

21.02.42.

Был у своей школьной учительницы по литературе Евгении Николаевны. Она уже два месяца без работы. Все наши учителя без работы. Встретил на улице профессора Радцига, молодец старик! Рассказал, что наш ИФЛИ слили с МГУ и там уже идут занятия. Надо будет съездить, посмотреть, может, увижу кого из наших студентов.

Ездил на вокзал. Вроде бы уехать не так уж сложно, послезавтра пойду оформляться. Надо ехать, здесь уж очень мрачно. Да и документы мои скоро кончатся.

Был вчера у Жорки дома, мы с ним несколько лет за одной партой сидели. Родители не имеют о нем никаких вестей, волнуются, не погиб ли он там, на Западном фронте. Когда же кончится эта бойня! Сегодня все ждут сообщений о каких-то поразительных наших победах, но я, откровенно говоря, не очень на них надеюсь.

23.02.42.

Вчера пришли очень тяжелые вести о Вовке. Его знакомая девица Клара переписывалась с его матерью и написала, что катер, на котором плавал Вовка, затонул, и очень немногих удалось спасти. Я даже не допускаю мысли, что с Вовкой может что-нибудь случиться страшное. Завтра пошлю запрос в Бюро потерь Красной Армии. Господи, когда же все это кончится. Ведь каждую секунду кто-нибудь погибает. Это на фронте. А сколько гибнет в тылу от «переизбытка» продуктов! Сердце болит за Нинку, как она там. Завтра пошлю ей перевод.

Из Москвы думаю уехать послезавтра. Сегодня весь день ухлопал на то, чтобы получить… 900 граммов сушек. Это на всю дорогу до Южного фронта. Хорошо еще, что Лида обещала кое-что достать, а то туговато мне придется. Завтра попробую достать талончик в Военторг. Здесь почти такой же бардак, как и в Куйбышеве, концов днем с огнем не найдешь.

Сейчас слышна стрельба. Давно я ее не слышал. Да и москвичи успели от нее отвыкнуть. Немец, вероятно, хочет прилететь на наш сегодняшний праздник.

25.02.42.

Сегодня уезжаю из Москвы. Когда-то снова сюда попаду. Разбирался вчера в своих книгах, тетрадях, записках… Грустно. Скучает по мне литература, всякие Тимофеевы, Поспеловы… Ну да, может быть, еще встретимся. Два раза я поступал в ИФЛИ, третьего, видно, не миновать. Ну, прощай, моя Москва! Придет время, я опять буду здесь.

27.02.42.

Еду, еду уже третий день. Почему-то на юг в Донецк едем с Казанского вокзала. Курский закрыт. Провожал меня отец, подарил в качестве талисмана свои часы, свидетели первой мировой войны, и красивый кожаный портсигар, чтобы они на фронте всегда были со мной.

В вагоне холодно. Хорошо, что мама сделала из моего мехового полушубка теплую куртку под шинель. Народу полно, в основном военные. Многие уже были на фронте, возвращаются из госпиталей, из командировок… Не очень разговорчивый народ. На мои вопросы, как обстоят дела на фронте, как наше наступление на юге, отвечают: приедешь и сам все увидишь. Ну что ж, приедем, посмотрим.

26.03.42.

Вот уже скоро месяц, как я лежу в госпитале в Лисичанске. Поездка моя на фронт окончилась весьма бесславно: сыпной тиф и снова больничная койка. Надоело страшно. Болезнь моя протекала очень тяжело, и я мог запросто отдать Богу душу. Я думал о том, что скоро наступит весна, зазеленеют леса, а я не увижу всего этого. Я не мог себе представить, что буду лишен всего этого. Мысль о невозможности такого печального исхода помогла мне побороть болезнь.

Интересно, что, думая о будущем, я больше мучался оттого, что по окончании войны я не смогу попить газированной воды с сиропом. Вероятно, у меня в эти минуты был очень сильный жар, и стакан холодной газированной воды казался высшим наслаждением. Еще одно интересное обстоятельство способствовало моему выздоровлению. Когда я впервые пришел в сознание, я заметил в левом углу моей простыни маленький розовый цветок, заботливо вышитый нежной девичьей рукой специально для меня. Я был еще слишком слаб, чтобы подтянуть его поближе, но в моем воображении виделась уже зеленая трава под этим цветком, которая как от ветра колыхалась при каждом моем шевелении. Прошло много дней, когда я достаточно окреп и подтянул к себе простыню с этим розовым цветком. И я увидел, что это был не цветок, а номер госпиталя, наскоро вышитый полинялыми красными нитками.

Сейчас я почти уже выздоровел.

27.03.42.

Очень беспокоюсь о своих домашних, ведь они могли легко от меня заразиться. Не менее беспокоит молчание Нинки… Чтобы быстрее проходило время, учу слова, читаю военный разговорник. Как хорошо, что я взял с собой книжечку стихов Гейне. Какое огромное наслаждение я от них получаю, замечательные сонеты. Очень понравился перевод прощальной песни из «Чайльд Гарольда». Да все стихи так хороши, что не нуждаются в похвалах.

30.03.42.

Получил вчера письмо из дома. Слава Богу, там все в порядке. Но от Нинки ничего нет, телеграмму в Москву она не послала. Я прямо совсем голову потерял, не знаю, что и думать. Но, думай — не думай, все равно ничего не придумаешь. Только бы она была здорова.

31.03.42.

Чувствую себя хорошо, прямо сейчас хоть вставай с постели и беги отсюда. Только вот ноги еще плохо меня держат. Погода переменилась: морозит и сильнейший ветер. Все эти дни была слышна сильная канонада, которой раньше никогда не было слышно. Я уж, грешным делом, подумал, что придется нам отсюда драпать. Это было бы не очень приятно, тем более при таком состоянии, как у меня.

Сегодня дали вдруг сверхусиленное питание: сыр, целую селедку, да еще у меня была бутылка молока. Денег вот только почти не осталось. Если бы удалось получить за март, каждый день был бы на «усиленном».

1.04.42.

Уже апрель. Три месяца прошло с тех пор, как я получил последнее Нинино письмо. Сейчас (в который раз) перечитал все ее письма, достал ее карточку и смотрел, не отрываясь.

7.04.42.

Чувствую себя хорошо. Сейчас весь наш персонал переезжает в другой госпиталь, а нас, выздоравливающих, бросают здесь. Посмотрим, что из этого получится. Меня, вероятно, скоро вообще выпишут. Пора бы уж. Слабость еще очень пока на меня действует. Ну да на месте поправлюсь. Ведь уже весна, все тает, тепло.

Со мною в палате лежат ребята, которые по нескольку месяцев находились в захваченных немцами селах. Много кое-чего порассказали…

Ко мне в палату части заходят медсестры из других отделений, где я раньше лежал, когда был в тяжелом состоянии, справляются о моем здоровье, рассказывают, каким я был: по три дня ничего не ел, не разговаривал и буквально жил на одних уколах. Тогда меня выхаживала Люба, очень славная и милая девушка, сильно выделяющаяся среди остальных сестер, которым место скорее в публичном доме, чем здесь. Даже писарь из штаба, когда заходит сюда, всегда осведомляется о моем здоровье. Приятно чувствовать к себе такое отношение.

11.04.42.

Переехали на новое место, за Донец. Очень хорошее здание, есть водопровод, уборная, душ, радио, словом весь необходимый минимум удобств. По дороге видел разлив Донца. Сильное впечатление! Мы ехали по узкой полосе дороги среди затопленного леса и полей. По обеим сторонам, куда только глаз хватает, вода, вода и вода.

Здесь один сержант мне рассказывал, как он был в немецком плену и как убежал оттуда. Правда, все это было сдобрено разгулявшейся фантазией, но во многом и правдоподобно. Другой сосед рассказывал о жизни в Румынии и Бессарабии. Что там было и что там стало. Не раз приходилось краснеть от стыда, слушая, что там себе позволяли некоторые наши командиры.

Не могу написать письма Нинке. Получается что-то не то и не так. Неужели это результат ее долгого молчания?

16.04.42.

Получил вчера открытку из дома. Наконец-то мое первое послание отсюда доползло до Москвы. Хоть теперь они знают, что я жив и близок к тому, чтобы быть здоровым.

Выписываюсь дня через два. Мама пишет, что Нинка прислала ей письмо. А мне ни строчки. Странно все это, не знаю, что и подумать. Скорей бы уехать отсюда. Отпуска после болезни мне не дают, мотивируя это тем, что я, дескать, далеко живу. Ну, да леший с ними.

Прочел я вчера свою историю болезни. Да, действительно, совсем на ладан дышал.

А какое ласковое сейчас солнышко, как громко чирикают воробьи! И зачем эта проклятая война! Ведь скоро уже май, зазеленеют леса, появятся из-под земли первые ландыши, распустится сирень, и защелкают соловьи, которых так много здесь, по-над Донцом. И в это радостное время будут каждую минуту погибать десятки и сотни людей, молодых, здоровых, сильных, оставивших дома жену, невесту, мать! Когда же кончится это побоище…

Я часто думаю, что если бы я был техническим специалистом, то работал бы над изобретением таких снарядов, которые имели бы самонаправляющий ход и без промаха попадали бы в танки и самолеты противника. Тогда бы мы быстрее разбили немцев, и война бы окончилась. Но пока у нас таких снарядов, к сожалению, нет, и конец войны отодвигается все дальше.

18.04.42.

Завтра выписываюсь. Дадут мне дней десять отпуска при части, который вряд ли мне понадобится. Значит, опять потрясусь на привычных поездах с бесконечными пересадками, комендатурами, продпунктами и прочими удовольствиями нынешнего передвижения.

Меня каждую ночь донимают сны. Раньше, до болезни, я обладал счастливой способностью засыпать, едва только голова касалась подушки, и не видеть никаких снов. Теперь вижу сны, часто тревожные. Какое-то предчувствие, что с Нинкой что-то произошло нехорошее. Когда же я смогу что-нибудь узнать, получить от нее письмо, хотя бы маленькую записку…

19.04.42.

Не выписали!

22.04.42.

Сегодня наконец выписался. Теперь опять новые пути и дороги. Переплывал Донец на лодке, около трех километров. Мне еще не приходилось плавать на лодке по лесу. Но ведь и на санях по Волге тоже раньше не ездил. Пока добрался до квартиры, семь потов сошло. За назначением нужно идти в станицу Рубежную. А там, куда Бог пошлет.

Получил здесь на почте два письма из дома. От Нинки ни полслова. Чувствую, что Нинкино отношение ко мне изменилось, что она успела забыть все, что между нами было. Чем сильнее я отгоняю от себя эту тяжелую мысль, тем настойчивей она возвращается обратно. Мама пишет, что у нее подобные же мысли о причинах Нинкиного молчания. Неужели, все это так…

Если взглянуть на небо,

Будто больным и не был.

Ласково солнце светит,

Мягко смеется ветер.

Небо глубокой синью

Голову мне закружило,

Солнце весенней силой

Сердце мое напоило.

Сегодня весна и солнце,

А завтра…

Что думать о завтра,

Зачем воровать чужое,

Себя выдавая за автора.

Лесозавод, Лисичанск

24.04.42.

Второй день нахожусь в Рубежном. Замечательный городок, маленький, аккуратный и весь в зелени. Правда, самой зелени еще нет, но сколько здесь деревьев, белой акации, тополей, кустарников. Особенно хорош так называемый городок ИТР, расположенный в парке. Он выделяется своими белыми двухэтажными домами, окруженными густым лесом молодых деревьев и кустов. Как, вероятно, хорошо и красиво было здесь до войны. Сейчас во многих местах видны следы повреждения построек, всюду требуется ремонт, но, видно, не до этого.

Вчера за день я так устал, как никогда не уставал. Добирался сюда самыми разными путями: в тамбуре товарного вагона, пешком и на двух попутных машинах. Целый день ждал тут одного майора, который должен определить мою судьбу, но так и не дождался. Сейчас сижу в парке, любуюсь прекрасным весенним утром и жду девяти часов. Потом пойду опять добиваться аудиенции.

Погода здесь совсем майская. Вчера вечер был такой теплый и приятный, что невольно располагал к наилиричнейшему настроению. Только эта тяжелая неизвестность, ожидание письма, в котором должно быть что-то неожиданное и страшное, отравляет все.

25.04.42.

Опять еду. Скоро буду, как Маяковский, измерять свое время километрами. Но в настоящий момент я, к сожалению, не еду, а сижу в Синтяновке, маленькой паршивой железнодорожной станции. Связался с одной машиной, которая идет в Ворошиловград, но она застряла здесь и, кажется, всерьез и надолго. Еду я в Ровеньки, потом в Ворошиловград, где точно назначат место службы. На всю дорогу дали кило хлеба и семьдесят грамм сахара. Хорошо, что купил в Рубежной яиц, да еще тут словчил и пообедал, а то туго бы мне пришлось. Все-таки надеюсь сегодня приехать в Ворошиловград, а там видно будет.

26.04.42.

Сегодня наконец получил назначение. Еду в штаб 383 стрелковой дивизии на место какой-то Щербаковой, которая будет отозвана как «не справившаяся с работой». Боюсь, как бы и меня в скором времени не отозвали по той же причине. Здесь, в Разведотделе армии, очень симпатичные сотрудники. Посмотрим, что будет на новом месте.

Теперь хоть получу постоянный адрес, восстановлю со всеми связь. Все время думаю о Нинке, Артуре и Вовке. Всех порастерял…

27.04.42.

Наконец-то доехал, прямо не верится. Пока буду при штабе дивизии, а там видно будет. Здесь довольно прилично: есть баня, в которой я сегодня уже успел побывать, есть электричество, да и квартира ничего. Работа предстоит большая, но интересная.

Читаю сейчас немецкую нюрнбергскую газету. Очень любопытно. Примечательны объявления: «Погиб смертью героя в возрасте 21 года наш любимый сын, лейтенант Георг Талхеймер, кавалер ордена Железного креста 2 степени, участник похода во Францию. В тяжелом бою на Восточном фронте, мужественно отражая контратаку, 17 января 1942 года отдал он свою жизнь, пожертвовав ею для фюрера и защиты своего отечества. Через жертвы самого лучшего взрастет для нашего народа великое будущее. В глубокой скорби…» Прямо надгробный гимн.

А вот еще объявление, несколько иного рода: «Коммерсант, 31-го года, рост 170 см, худощавый, самостоятельный (собственное предприятие) ищет энергичную волевую девушку из хорошей семьи…»

Наши родители не могут сообщить о гибели своего сына на фронте, даже если он не лейтенант, а генерал, ни в одной из наших газет об этом не напишут. В первую мировую войну это было возможно, а сейчас нет. Ну а без объявлений о поисках подходящей девушки можно пока обойтись.

Вспоминал я сегодня четыре месяца моих скитаний и лежаний по госпиталям. Все-таки много они мне дали. Сколько интересных людей увидел, столько нового для себя узнал. Но если бы все это время я был на фронте, было бы лучше, какая была бы у меня профессиональная практика!

28.04.42.

Подходит к концу второй день моего здесь пребывания. Пока моя работа заключается в хождении в столовую и слушании патефона.

Но скоро, вероятно, будет что-нибудь более интересное. Сегодня организована охота на фрицев, может, кого поймают. А вообще здесь атмосфера душноватая. Начальник мой весьма ограниченный солдафон, его помощник — штабной шаркун, влюбленный в свою собственную персону. Все изрядно пьют и развлекаются «клубничкой». Результаты плачевные: за несколько месяцев ни одного пленного фрица, зато с нашей стороны за эти два дня, как я здесь, четырнадцать человек перебежало к немцам! Жуткое происшествие!

Отправил сегодня открытки маме, Нинке и Мэри и домой денежный перевод.

1.05.42.

Если здесь все так и будет продолжаться, то, кажется, я совсем с ума сойду. Эти помощники начальника разведки круглые идиоты и недоноски. Целый день крик, шум, гам. Эта Щербакова — девица, мягко выражаясь, наилегчайшего поведения. Противно быть невольным свидетелем всего происходящего. Когда же кончится мое одиночество и найдется здесь хоть бы одна родственная душа! Хоть бы фрица какого поймали! Читать нечего, делать нечего, а целый день слушать патефон или просто смотреть в окно невмоготу. Завтра буду просить, чтобы отпустили съездить в полки, посмотреть, как у них дела. Хоть некоторое разнообразие в жизни.

А ведь сегодня праздник, Первое мая. Впервые мне приходится отмечать его вне Москвы. Этот праздник был одним из самых любимых. Погода сейчас совсем не майская, холодно, ветер. Вдали постреливают фрицы. Во вчерашней листовке они грозили всякими ужасами тем, кто не «одумается» и не перейдет на их сторону. Обещают «райскую жизнь», вот сволочи! А ведь находятся простаки, верят всему этому.

Райскую жизнь мы сами будем делать, во всяком случае без помощи немцев.

А настроение такое гнусное, что дальше некуда. Хочется убежать куда-нибудь. Что-то сейчас Нинка делает, неужели мне так и не напишет.

2.05.42.

Сегодня, слава Богу, Щербакова и старший помощник нашего начальника от нас уехали. Кончился этот всегдашний бардак, хоть можно вздохнуть спокойно. Принесли мне сегодня несколько старых немецких газет за октябрь-ноябрь сорок первого года. Некоторые статьи можно прямо перепечатывать в наших газетах, изменив только названия объектов и фамилии действующих лиц.

3.05.42.

С нашего балкона, оказывается, хорошо видны немецкие блиндажи. Сегодня опять фрицы над нами летали, а наши часовые, радуясь случаю потратить патроны, открыли по ним бешеную стрельбу из винтовок. Некоторые энтузиасты палили даже из пистолетов. И смех, и грех, шума много, а толку никакого. Вообще, за последние дни фрицы заметно активизировались. Сегодня обстреливали из орудий прилегающие к нашему поселку населенные пункты. Скоро и до нас очередь дойдет. Ждут их наступления в самом ближайшем будущем. Посмотрим, что из этого получится.

6.05.42.

Вчера и сегодня был в полках. Не почерпнул уверенности в наших будущих успехах.

Как хорошо сейчас в поле! Всюду молодая яркая травка, деревья покрываются листвой, высоко в небо ввинчивают свои трели жаворонки. Завтра предстоит серьезное дело. Должны быть трофеи: фрицы и документы. Надо будет постараться, чтобы и меня взяли как участника.

8.05.42.

Из вчерашней «большой охоты» ничего не получилось. Бардак и отсутствие четкой и до конца продуманной организации привели к большим потерям с нашей стороны и ни одного пойманного фрица! До тех пор будут нас бить немцы, пока у нас не будет строгой, до мелочей продуманной организации операций, неуклонного выполнения всех пунктов ранее намеченного плана. Сильная сторона немецкой тактики та, что во время боя они с педантичной последовательностью и настойчивостью следуют заранее разработанной схеме и никогда во время операций не изменяют ее. Они знают, что перестройка «с хода» неизбежно повлечет за собой всякие неурядицы, которые приведут, в конце концов, к провалу операции. Поэтому у них не бывает таких случаев, чтобы их артиллерия или авиация били по своим войскам.

Вчера приехал сюда начальник разведки нашей армии и дал мне хорошую взбучку за безделье. Взбучка совершенно справедливая и своевременная, но интересны причины, побудившие его устроить ее мне: «От безделья у вас могут появиться мысли (!), и вы еще, чего доброго, станете много думать о завтрашнем дне». Вот что, оказывается, самое страшное. Но напрасно ваше беспокойство, начальник. Думать о завтрашнем дне еще не наступило время.

10.05.42.

Идут, погружаясь в вечернюю мглу,

Колонны маршевых рот,

И дом, развороченный, на углу

Оскалил беззубый рот.

И в небо бросают тревожный свет

Яркие вспышки ракет.

Четвертые сутки там, за рекой,

Не утихает бой.

        А где-то рядом в тени ветвей,

        Где вишня в саду цветет,

        Громко и радостно соловей

        Песню свою поет.

        Сейчас я с тобою.

        Все чувства мои,

        Все мысли мои с тобой.

        Как странно, что здесь вот поют соловьи,

        А там не стихает бой.

Завтра я снова пойду туда,

Где пули вокруг свистят,

Быть может, опять возвращусь назад,

Иль не вернусь никогда.

Я много уже исходил дорог,

Но верность свою сберег.

Ни грохот снарядов, ни близость огня —

Ничто не изменит меня.

        Я верю, я знаю, что день придет,

        Кончится эта война,

        Свободно и радостно расцветет

        Новая наша весна.

И мы вернемся к себе домой,

Мир утвердив везде.

Я знаю, что встречусь тогда с тобой

В этот счастливый день.

Красный Луч, шахта 7–8

11.05.42.

Был в разведке. Сидел в маленькой деревушке метрах в ста от фрицев. Строчили пулеметы, трассирующие пули прорезали воздух, над нами летали самолеты, а рядом в саду пели соловьи. Пели, будто и нет никакой войны.

Фрица, конечно, ни одного не поймали. Еще раз с прискорбием пришлось убедиться, сколь грандиозен у нас бардак и сколь велика беспечность. У немцев прекрасная оборона, масса сигнальных средств, делающих невозможным незаметный подход противника, а у нас есть места, через которые может пройти целая дивизия со всем своим обозом, и никто этого не заметит.

Позавчера немцы разбили нашу батарею, выкатав на открытую позицию свои пушки. А наши минометы не могли открыть по ним огонь, так как у нас существует суровый, «паек» — одна мина на три миномета в день. И если командир допустит перерасход, его отдадут под суд. Поэтому, пока мы добивались разрешения превысить «норму», пока все это увязывалось с высшим начальством, немцы сделали свое черное дело и совершенно безнаказанно ушли.

Возвращались мы из разведки обратно в четыре утра. Шли по балке, кругом яркая зеленая трава, цветы. Воздух чистый, свежий, бодрящий. А соловьи! Боже, мой, сколько соловьев! И все поют. Стрельбы никакой не слышно: и наши, и немцы спят. Господствует весна, май и соловьи.

12.05.42.

Опять был на переднем крае. И опять наша операция успехом не увенчалась. Шли на передовую через большую деревню. Там все как-будто вымерло, нигде ни души. Дома заколочены, во дворах стоят бесхозные телеги, сани. В садах цветут яблони, груши, расцветает черемуха. Странной кажется мертвая тишина в такой громадной деревне, но страннее всего то, что на самом переднем крае, метрах в пятидесяти от фрицев, живут наши люди. Каждый день над ними и около них разрываются мины, свистят пули, а они все еще не хотят никуда уезжать и живут всей семьей, с маленькими ребятишками. Когда мы туда шли, нас обстреливал немецкий снайпер. Пули свистели совсем близко от моей головы. Ощущение не из приятных. Так же не из приятных близкий полет мин. Сегодня разговаривал с фрицем, только, к сожалению, не «нашим» (т. е. пойманным разведчиками не нашей дивизии). Ничего, я думаю, скоро буду иметь дело и со «своим».

Получил вчера большое удовольствие от концерта армейского ансамбля. Многие номера можно смело показывать в Москве. Был и в кино, смотрел фильм «Свинарка и пастух». Ничего, но, во всяком случае, сталинской премии не стоит.

16.05.42.

День своего рождения встречаю на новом месте. Старое насиженное гнездо пришлось покинуть. Очевидно, из-за опасности быть разгромленными авиацией или артиллерией. Я до сих пор только удивлялся немецкому долготерпению.

На новом месте в отношении природы прямо рай земной. За домом большая заросшая балка, в которой поют соловьи и цветет всякая черемуха. Но в отношении элементарных удобств здесь, понятно, ничего нет Будем жить в одной комнате, спать, где придется и т. п. Но ничего не поделаешь: война.

Черт побери, ведь сегодня мне двадцать один год стукнул. Что же дальше будет? Эдак, пожалуй, и не заметишь, как доживешь до седых волос, не сделав ничего путного.

17.05.42.

Опять переехали. Но здесь еще хуже, чем на старом месте. А на фронте дела у нас невеселые. Бои идут под Керчью, но мне думается, ее уже оставили. Неужели фрицы будут и дальше наступать? Правда, на Харьковском направлении наши войска якобы успешно продвигаются вперед, но я что-то не верю этому. После того как я насмотрелся здесь на всякие безобразия, неурядицы, легкомыслие, если не сказать преступления, то приходится только удивляться, если это сообщение — правда. Настроение паршивое, всякие древние воспоминания лезут в голову…

Высокое начальство нас совсем загрызло. Каждый день приезжает кто-нибудь «сверху» и пилит. Капитан наш получил уже два выговора.

Вчера был у нас фронтовой ансамбль. Слабее нашего армейского. Понравилась только одна песня — «Ой, Днипро, Днипро». Хороши слова Долматовского и мотив волнующий.

Получил два письма из дома и одно пересланное от Вовки. Пишут, что жизнь в Москве трудновата, особенно теперь, весной. Как только получу деньги, надо будет выслать еще перевод.

21.05.42.

И наказал же нас Господь! Четвертый день гостит у нас «верхнее» начальство, да такое тупое и надоедливое, что просто ужас. Целый день пилит и пилит, но ничего путного не скажет. А дела наши весьма…

Пленных нет, зато фрицы угоняют наших прямо взводами. У соседа почти каждый день «язык», а у нас ничего. Так нам не везет… Целый день вертимся как белки в колесе, да еще по ночам приходится дежурить.

22.05.42.

Сегодня наконец поймали фрица. Вернее, он сам к нам перешел. Австриец 26 лет с незаконченным высшим образованием. Ценных сведений дал мало, мы и без него их имели. Кругозор его очень узок. Поговорил с ним на общие темы. Литературы не знает даже своей. Спросил о Гейне, молчал, как будто не слышал такого имени.

Русских писателей совсем не знает. Опрос проходил в такой нервной и напряженной обстановке, что мне удалось выяснить только малую часть того, что надо было бы. Я волновался и безбожно коверкал язык, но тем не менее мы хорошо понимали друг друга. Устал сегодня как черт. Всю ночь не спал, да еще сейчас половину ночи нужно продежурить. Завтра, вероятно, перейдем жить в блиндажи. Так что с жизненными удобствами нужно распрощаться. Необходимо сходить в баню, но нет времени.

Хоть бы этот старый хрыч «сверху» уехал от нас поскорее. Надоел как пес. Бормочет весь день и несет какую-то ересь, что, дескать, он предупреждал, а его не послушались, и поэтому такие печальные исходы последних операций. А исходы, действительно, печальны: самые лучшие люди в разведке убиты или захвачены фрицами.

26.05.42.

Все идет своим чередом. Бардак у нас не становится меньше, хотя работы все больше и больше, спим по 4–5 часов в сутки. На фронтах дела неважнецкие. Официально объявлено, что мы ушли с Керченского полуострова, сдали Барвенково. На Харьковском направлении мы вроде продвигаемся, да что-то очень медленно.

Мы переселились в блиндажи. Здесь сыро и холодно, как в могиле. Хорошо еще, что спать разрешают в сарае.

Беседовал вчера с одним нашим разведчиком, вернувшимся с той стороны. Население, говорит, голодает и с нетерпением ждет нашего наступления. Но есть и такая сволочь, которая идет в «добровольные» украинские батальоны и служит в полиции, в немецких спецотрядах и др. Был он в Мариуполе. В магазинах торгуют только железо-скобяными товарами. Работают кинотеатры, показывают наши «нейтральные» картины — «Антон Иванович сердится», «Волга-Волга» и тому подобные.

Вчера мне принесли документы одного убитого немецкого ефрейтора. Впервые увидел «Полевой молитвенник». Молитвы на каждый случай жизни. Интересно наставление «Каким должен быть немецкий солдат».

29.05.42.

Получил два письма из дома. Вовка прислал мне в Москву письмо от 5 мая. От Нинки ни слова… Был вчера в бане. По дороге заходил на нашу старую квартиру, хозяева встретили меня как родного.

Обратно шел пешком, полем, заросшими балками. Мягко грело солнце, заливались в небе жаворонки. А вдалеке шел бой, дымились развалины деревни, сожженной немцами, ухали артиллерийские разрывы. Как я ненавидел в эту минуту войну и в то же время понимал, что ее нужно продолжать, продолжать до полной нашей победы.

Вечером мне принесли документы немцев, убитых во время вчерашнего боя. Ничего нового. Перед нами все та же 4-я горно-стрелковая дивизия. У одного солдата в книжечку было вложено стихотворение. Я не имел возможности перевести его целиком, но общий тон был очень грустный: «…мы добыча земляных червей» — вот характерная строка этого стихотворения.

30.05.42.

Уже прошел месяц, как я здесь, а по моей военной специальности мало пришлось поработать. Нет фрицев. Я имею в виду нами пойманных. Поэтому приходится сидеть у телефона и записывать в «талмуд», что на высоте такой-то показалась одна лошадь, что три фрица в трусах разгуливают возле своего блиндажа и тому подобное. Впрочем, в последние дни активность фрицев заметно усилилась. Появились танки, летают большие группы самолетов. Ожидается их наступление. Неужели будем отходить?

Получил письмо из дома. У них плохо с питанием, а у меня, как нарочно, вычли целиком зарплату — по займу, так что послать домой нечего.

Вот сейчас сижу и думаю: неужели Нинка до такой степени могла все забыть, что даже на мое письмо не хочет ответить, неужели все, что между нами было, прошло так быстро и незаметно? Неужели, когда я чуть не отдал Богу душу и в бреду повторял ее имя, она не вспомнила обо мне, не чувствовала, как я люблю ее и как она дорога для меня? Если это так, то на этих страницах никогда не появится ее имя, она перестанет существовать, умрет для меня. Моя любовь не будет принадлежать человеку не достойному ее. Мне легче будет это перенести, чем год назад. По сравнению с тем, что у меня отняла эта война, эта потеря не может быть самой тяжелой. Самое дорогое для меня есть и будет не чувство, а мысль. Я живу, я вижу мир, я думаю. Вера в лучшее будущее поможет мне пережить мрачность настоящего.

31.05.42.

Наше наступление на Харьковском участке окончилось весьма плачевно: свыше пяти тысяч убитых и семьдесят тысяч «пропавших без вести», так у нас называются пленные. И никаких результатов, ничего не взяли, ничего не освободили.

Получил письмо от Мэри: Артур в Уфе с стройбате. Но все-таки в армии.

2.06.42.

Украина, Украина,

Что с тобою стало?

Знать, не добрая година

Для тебя настала.

Поросли поля бурьяном,

Не дымятся печи,

Над рекою ив склонились

Согнутые плечи.

Там, где были смех и песни,

Только стоны слышны.

Украина, Украина,

Соловьи да вишни.

Над тобой сгустился вечер,

И в дыму заката

Лишь обугленные травы,

Сожженные хаты.

И разносит по дорогам

Ветер черный пепел.

Украина, Украина,

Голубые степи…

Это стихотворение написано под впечатлением увиденного огромного села Ново-Павловка, в котором не осталось ни одного жителя. Конец этого стихотворения должны написать наши танки, пушки, самолеты, но пока до этого, ох, как далеко, а куриный оптимизм я никогда не терпел.

6.06.42.

Получил вчера письмо от Вовки от 29 мая. Чертовски рад. Теперь бы только наладить нашу переписку. Мне так недостает его писем! А вот из дома что-то ничего нет…

Приехал новый помощник моего начальника, теперь, может, полегче будет. А в остальном все по-старому: ни фрицев, ни гансов не было и нет. С «верхов» каждый день дают нам встрепку, а с нашего капитана как с гуся вода. Блат у него тут большой, да еще умеет вовремя Лазаря спеть, поэтому до сих пор и держится. У нас тут будет женское пополнение. Всех тыловых крыс заменяют женщинами. Давно пора, а то отрастили себе животы, наплодили всяких писаришек и холуев. Только ведь это ненадолго, пройдет время, и тылы наши снова обрастут всякими приспособленцами.

Получил вчера письмо от Нинки Шевцовой и от Мэри. Нинка прислала бодрое письмо, хотя жизнь там у них, как говорится, ниже уровня. Питается преимущественно «затирухой». Сей продукт оказывается водой с замешанными отрубями. Да, несладко сейчас многим приходится. Как-то там мои дома, неужели тоже питаются «затирухой»?

10.06.42.