Покорение Америки

Покорение Америки

(1946–1947)

Как это часто бывало с Пиаф, разрыв с мужчиной стал для нее началом новой эпохи – как в области чувств, так и в профессиональной сфере. Осень 1945 года ознаменовалась тремя судьбоносными встречами. 14 сентября, когда певица вновь вышла на сцену театра «Этуаль», ей аккомпанировал новый пианист – Робер Шовиньи. Этот молодой виртуоз, обнаруженный Мишелем Эмэ в одном из баров на Елисейских полях, очень скоро стал незаменимым. Дело в том, что он был не просто хорошим концертмейстером. Пиаф быстро поняла, что столкнулась со сверходаренным музыкантом, удивительной творческой личностью. Вскоре Робер стал дирижером оркестра Пиаф и аранжировщиком ее песен, что, несомненно, обогатило художественную палитру артистки. Благодаря Шовиньи музыкальная самобытность Пиаф перестала сводиться к одним лишь голосовым данным, она получила оркестровую звучность, что позволило подчеркнуть как силу голоса Эдит, так и все богатство его оттенков.

16 ноября к оркестру присоединился аккордеонист Марк Бонель. Этот музыкант-самоучка уже никогда не покинет Пиаф и с помощью своего искусства создаст совершенно особый климат для выступлений певицы, облачит ее песни в новые одежды. Третьей ключевой фигурой в команде Пиаф стал импресарио Луи Баррье, который приступил к исполнению своих обязанностей 25 ноября. Вплоть до самой смерти Эдит он будет ее доверенным лицом, близким другом. Именно он придаст карьере певицы международный размах.

Конец года Пиаф отпраздновала весьма скромно в одном из парижских кабаре. Со 2 декабря по 5 января 1946 года она выступала в «Клубе Пяти» – новой театральной площадке, открывшейся на улице Фабур-Монмартр, – по приглашению своего друга Мишеля Эмэ, который руководил оркестром этого заведения. Именно здесь однажды вечером ее представили боксеру Марселю Сердану, явившемуся на концерт.

Он напомнит Эдит об этом, когда двумя годами позже они станут любовниками.

В конце февраля 1946 года Эдит уехала в Лозанну, город, который неплохо знала, – здесь она будет петь в течение двух недель в кабаре «Солнечный удар»[68]. Хозяином заведения был не кто иной, как Жан Вилляр, более известный под псевдонимом Жиль, под которым он выступал в чрезвычайно популярном после войны дуэте «Жиль и Жюльен». Став основателем и ведущим «Солнечного удара», Вилляр, тем не менее, не прекратил писать песни. Он считался очень талантливым поэтом и композитором. Всегда искавшая что-то новое для своего репертуара, Пиаф тут же спросила у Жиля, нет ли в его запасах чего-нибудь и для нее. Вилляр предложил композицию «Les Trois Cloches» («Три колокола»), эдакое буколическое произведение, в котором рассказывается история мужчины по имени Жан Франсуа Нико. Как это ни удивительно, певица воодушевилась возможностью исполнить песню с явными фольклорными нотками, которые совершенно не подходили к привычной стилистике ее творчества. Как исполнительница «Elle fr?quentait la rue Pigalle» могла петь, не вызывая улыбку, песенку, каждый куплет которой начинался словами: «Деревня в долине…»?

В середине марта Пиаф вернулась из Швейцарии, привезя с собой «Les Trois Cloches». Великая песня, думала она, и никак не могла решиться исполнить ее. «Я всегда хотела включить эту песню в свой репертуар, – скажет Эдит, – я ее “чувствовала”, но по неким необъяснимым причинам не могла спеть одна. Мне казалось, она требует чего-то иного. Но чего? Я затруднялась это сказать»[69].

В этом признании есть то, что роднит всех великих исполнителей, как бы они ни звались: Пиаф, Шевалье или Холлидей, – интуитивное понимание, что для них хорошо, а что – нет. Взяв песню «Les Trois Cloches», Пиаф хотела привнести некие новшества в свое творчество, «разбить изображение», как сказал бы Сушон. Но это было не так просто. Иначе говоря, певица боялась, что ее стремление к изменениям не найдет поддержки у публики. Ведь публика – консервативная по своей природе – всегда жаждет только одного: услышать то, что хорошо знает.

Пиаф нашла средство «запустить» песню, избежав ненужного риска, две недели спустя. 3 апреля она начала двухнедельное турне по востоку Франции и Германии, организованное Театром для армии. В одной программе с певицей выступала вокальная мужская группа (восемь человек) с банальным и вместе с тем говорящим названием «Товарищи песни». С этими «Товарищами» Эдит уже сталкивалась двумя годами ранее, 29 марта 1944 года, во время гала-концерта, устроенного «Комеди Франсез» в честь железнодорожников. «Мари Белль и Луи Сенье, – рассказывала Пиаф, – именно им пришла в голову счастливая идея представить группу молодых певцов, специализировавшуюся на исполнении фольклора, парижанам. Они услышали ее в Лионе. Тот вечер в Париже был прерван воздушной тревогой, вынудившей б?льшую часть публики разойтись по домам. Опасность миновала, и спектакль продолжился перед совсем небольшой аудиторией, но я ни капли не пожалела о том, что осталась. “Товарищи” уже тогда продемонстрировали недюжинный талант. Без сомнения, они были пропитаны стилем “песня у костра”, испытывали нехватку опыта, но их молодость и задор производили очаровательное впечатление… Не надо было быть сведущим человеком, чтобы увидеть в них огромный потенциал»[70].

Во время турне по военным гарнизонам – Страсбург, Мец, Нанси, Баден-Баден, Сарбур – невинность и энтузиазм этих парней, среди которых самым старшим исполнилось двадцать шесть лет, с каждым днем все больше пленяли Эдит. В конечном итоге ей даже начали нравиться грустные, мелодичные народные французские песни, введенные в моду режимом Виши. И тут она вспомнила о по-прежнему невостребованной композиции «Les Trois Cloches» и решила, что песня Вилляра подходит для репертуара «Товарищей» как никакая другая. Этот «спящий шедевр», как Пиаф назовет его позднее, надо петь не в одиночку, а на несколько голосов! Уверенная в успехе, Эдит предложила песню «Товарищам». «Их отказ был скорым и категоричным. “Три колокола”? Ни за что! Я была так огорчена. Но при этом не намерена уступать, мириться с поражением.

– А если я спою ее вместе с вами? – спросила я.

Я рискнула и сделала это предложение, хотя совсем не была уверена в успехе. К моему величайшему изумлению, они согласились»[71].

Дальше все произошло почти молниеносно. После возвращения в Париж 19 апреля «Товарищи» выступали в кабаре «Европейское». Пиаф приехала поддержать любимцев, и за кулисами они начали репетировать. 26 апреля Эдит пригласила группу принять участие в первой части ее представления в «Клубе Пяти», но пока она еще не пела вместе с мужчинами. 2 мая они продолжили репетиции дома у певицы. Помимо «Les Trois Cloches», они попытались спеть старинную народную песню «C?lin» («Селина»). При непосредственной помощи Луи Баррье Пиаф последовательно выстроила все события ближайших дней. 4 мая в фирме «Harcourt» состоялась ее фотосессия с новыми партнерами. 10 мая группа прошла вместе с Эдит прослушивание в фирме «Columbia» – новой фирме звукозаписи певицы. На следующий день в «Клубе Пяти» Пиаф впервые исполнила «Les Trois Cloches» вместе с «Товарищами». По этому случаю она представила молодых людей своему другу Жану Кокто. Писатель встретил этот «странный брак между мадам Эдит Пиаф и молодой командой» восторженно. «Что можно было ожидать от этих двух исполнителей, столкнувшихся друг с другом? – задается вопросом Кокто. – Мадам Пиаф уникальна, второй такой нет во всем мире. Но и хор этих молодых людей тоже уникален. (…) И вот так случилось, что эти два одиночества поженились и породили звонкое чудо, в котором воплотилась сама Франция, заставив нас плакать».

Кокто прав: проект функционировал великолепно. Прежде всего, это было музыкальное открытие. Впервые со времен выступлений на улице за спиной у Пиаф не было ни одного инструмента. По задумке Марка Эррана, ее «оркестром» стал слаженный хор «Товарищей». На этом тщательно выверенном фоне, в котором особенно чисто звучит приятный тембр тенора Фреда Мелла, надрывная, прерывистая манера исполнения Пиаф кажется особенно впечатляющей. Противопоставление хрустального, воздушного пения, лишенного любого напряжения, и мощного голоса, мучительно рвущегося ввысь, вызывало мурашки на коже.

Зрительный контраст также был разителен. Присутствие крошечной женщины – рост один метр сорок семь сантиметров, – одетой в черное, среди этих высоченных восьми парней[72] вызывало странное волнение у публики. Сначала вам казалось, что это именно они защищают, охраняют ее, но когда Пиаф начинала петь, все менялось. Вы сразу же замечали, с какой неистовой силой она вела за собой этих могучих мужчин.

И снова Эдит попала в цель. Сблизившись с «Товарищами», заключив этот вроде бы противоестественный союз, она круто изменила свою карьеру и утерла нос всем, кто обвинял ее в излишней склонности к интеллектуализму. Убедившись, что эта вокальная группа никогда ее не затмит – как это могло случиться с Ивом Монтаном, – Пиаф отправится с ней в творческое приключение, которое продлится около двух лет.

15 мая 1946 года, через четыре дня после первого совместного выступления в «Клубе Пяти», Пиаф вывела «Товарищей» на сцену Дворца Шайо, где давала сольный концерт в сопровождении оркестра, состоявшего более чем из пятидесяти музыкантов. Чтобы как-то поучаствовать в столь знаменательном событии, Жан Кокто написал текст, который актер Морис Эсканд прочел непосредственно перед представлением. Эта хвалебная речь хорошо известна почитателям творчества Воробышка, ведь ее сотни раз цитировали в самых различных газетах и книгах. Однако мы осмелимся привести ее почти полностью, потому что этот текст, обладающий несомненной литературной ценностью, лучше всего отражает то, что Кокто называл гением Пиаф.

«Она неподражаема, – пишет поэт. – Никогда раньше не было Эдит Пиаф, и такой второй не будет никогда. Как Иветт Гильбер или Ивонн Жорж, как Рашель или Режана, она – звезда, которая пожирает себя в ночном одиночестве неба Франции. Именно ею любуются пары, сплетенные в объятиях, которые еще могут любить, страдать и умереть.

Посмотрите на эту маленькую особу, чьи руки – ящерицы из руин, посмотрите на ее лоб Бонапарта, ее глаза слепца, к которому только-только вернулось зрение. Как она споет? Как выскажет себя? Как она извлечет из своей узкой груди великие жалобы ночи?

И вот она поет, или, скорее, по примеру апрельского соловья, она смакует свою песнь любви. Вы когда-нибудь слышали работу соловья? Он томится, он сомневается, прочищает горло, голос изменяет ему, устремляется ввысь и снова стихает. И вдруг, совершенно неожиданно, соловей находит нужную ноту, выводит вокализу, он потрясает.

Очень быстро Эдит Пиаф, которая зондирует себя и зондирует свою публику, нашла свою песню. И вот голос, который выходит из недр, из внутренностей, голос, который окутывает с головы до ног, развертывается высокой волной черного бархата. Эта теплая волна топит нас, захлестывает, проникает в нас. Дело сделано. Эдит Пиаф, словно невидимый соловей, усевшийся на ветке, сама становится невидимой. Ничего не остается, кроме ее взгляда, ее бледных рук, этого воскового лба, озаренного светом, и этого голоса, который увеличивается, поднимается, поднимается, который понемногу вытесняет ее, который увеличивается, как тень на стене, победно вытесняя эту робкую девушку.

С этой минуты гений мадам Эдит Пиаф становится видимым, и каждый может ощутить его. Она превосходит саму себя, она превосходит свои песни, она превосходит музыку и слова. Она превосходит нас всех. Душа улицы проникает во все комнаты города. Это уже не мадам Эдит Пиаф поет, это хлещет дождь, дует ветер, лунный свет раскидывает свою вуаль».

Через две недели после этого вечера, во время которого Пиаф снова исполнила «Les Trois Cloches» вместе с «Товарищами», по радио запустили первую передачу (четверть часа каждая) из цикла, озаглавленного «Восемь парней и одна девушка пели». Своеобразный способ скрепить их сотрудничество. Месяц спустя Эдит появилась вместе с новыми друзьями в студии звукозаписи; помимо «Les Trois Cloches», они исполнили еще несколько французских народных песен: «Dans les prisons de Nantes» («В тюрьмах Нанта»), «Le roi a fait battre tambour» («Король приказал бить в барабаны»), «C?line».

Эта творческая эволюция, конечно же, сопровождалась новыми потрясениями в области чувств. Ведь мы уже не раз отмечали, что талант Пиаф раскрывался в полной мере, только когда она была влюблена. После возвращения из Германии, а это произошло в апреле, Монтан буквально преследовал Эдит. Но она отказалась от встречи с бывшим любовником. Дело в том, что после знакомства с «Товарищами» ее сердце и мысли принадлежали другому мужчине. У певицы завязался роман с Жаном Луи Жобером, лидером фольклорной группы. Этот эльзасский еврей сразу же очаровал Малышку, ее покорили его жизнерадостность и острый ум. «Эдит была сражена Жаном Луи, его юмором, его шутками, которые заставляли ее смеяться до слез», – напишет в книге воспоминаний Даниель Бонель[73], жена аккордеониста Пиаф. Больше всего в молодом человеке – а он младше Пиаф на пять лет – Эдит тронула его прямота. Прямота, по мнению самой певицы, крайне «заразная». «Я уверена, что действительно люблю его, – пишет она 10 июня своему наперснику Жаку Буржеа, – а также уверена в том, что он никогда меня не разочарует, потому что он никогда не лжет. Вот так… Я наконец получила возможность стать той, кем мечтала стать всегда, – хорошей девочкой, которой мужчина может доверять».

Привыкшая к любви с первого взгляда, Эдит отдалась чувствам безоглядно, в то время как новому избраннику ее сердца, человеку менее импульсивному, потребовалось определенное время, чтобы полюбить свою наставницу. Но к началу сентября все уже было решено, о чем свидетельствует письмо, которое Пиаф посылает из Афин, где она пела в кабаре «Майами». Всегда жаждавшая духовной и нравственной строгости, Эдит не могла не радоваться: «В сердце Жана Луи зародилась нежная любовь. Было бы глупо пройти мимо столь большой и столь прекрасной любви. Знаешь ли, я еще ни разу не обманула его, у меня даже мысли такой в голове не появлялось. Не находишь ли ты, что это чудесно, мой Жак, что твоя девочка чиста во всех отношениях, чиста как снаружи, так и внутри и что больше никто не сможет ее испачкать?»

Сотрудничество Эдит и «Товарищей» достигло апогея, с 11 октября по 21 ноября 1946 года они вместе выступают в театре «Этуаль». В течение этих пяти недель певица впервые за свою карьеру выказывает явные признаки усталости, которая вынуждает ее отменить несколько спектаклей. Так, 28 октября Воробышек внезапно теряет голос и без предупреждения отказывается от выступления – администрация театра срочно ищет замену и приглашает… Ива Монтана! На следующий день Пиаф уже снова поет, но шестью днями позже в концерте ее заменяет Рене Поль. 11 ноября совершенно обессилевшая певица отдает распоряжение отменить утреннее представление.

Несмотря на явное переутомление, после театра «Этуаль» Пиаф две недели выступала в «Клубе Пяти» и одновременно принимала участие в самых разных радиопередачах. Во время одной из них, которая носила название «Парижский мюзик-холл», Эдит познакомилась с Шарлем Азнавуром, тогда он еще пел в дуэте с Пьером Роше. В январе 1947 года Эдит, которая сразу же почувствовала душевное родство с этим молодым армянином, унаследовавшим, как и сама Пиаф, актерскую профессию от родителей, попросила Роше и Азнавура сопровождать ее в гастрольном турне. Дуэт открывал ее спектакль, «Товарищи» выступали «вторым номером» программы.

Прежде чем отправиться на гастроли, Пиаф записала песню, которая станет одним из самых узнаваемых ее хитов: «La vie en rose» («Жизнь в розовом цвете»). Эта композиция, которую Эдит написала двумя годами ранее – и слова, и музыку,[74] – не нравилась ее близким знакомым. Больше всего ругала песню подруга певицы, Маргерит Монно, которая находила композицию «глуповатой». Быть может, Пиаф все же решилась включить песню в альбом, прислушавшись к совету Шарля? Как бы то ни было, по словам Азнавура, достаточно одной «La vie en rose», чтобы понять, сколь талантлива была Пиаф как поэт и композитор. «Это очень хорошо написанная популярная песня, – говорит он, уже став признанным автором-исполнителем и знатоком в области музыки. И объясняет: – Лучше всего у нее получился куплет:

Des yeux qui font baisser les miens

Un rire qui se perd sur sa bouche

Voil? le portrait sans retouche

De l’homme auquel j’appartiens.

Глаза, которые заставляют меня опустить мои,

Смех, который теряется на его губах,

Вот портрет без прикрас

Мужчины, которому я принадлежу.

В четырех фразах она сумела раскрыть всю свою индивидуальность»[75].

Раскрученные Пиаф, «Товарищи песни» добрались до вершины славы меньше чем за год. С 24 февраля по 6 марта 1947 года они уже выступали в «Бобино» как ведущие звезды. Эдит, не участвующая в программе, меж тем активно продвигала спектакль. Именно она организовывала торжественный вечер, который открыл череду концертов и на котором присутствовали Марлен Дитрих, Мари Белль, Мэри Марке, Жан Габен, Марсель Ашар, Далио и Анри Конте. Чтобы отблагодарить свою покровительницу, «Товарищи» пригласили ее в день последнего выступления подняться на сцену и спеть с ними «Les Trois Cloches».

После «Бобино» Пиаф включила своих дорогих «Товарищей» в грандиозный гастрольный проект, ради которого они все вместе покинут Францию на несколько долгих месяцев. После Швейцарии, где она гастролировала в марте, Эдит отправилась в Скандинавию, где выступала с 7 апреля по 22 июня. Счастливая пора, если верить тому, что написала Пиаф из Осло верному Жаку Буржеа: «Чем дальше я двигаюсь, тем больше становится мое счастье. Жан Луи так мил со мной, я наконец обрела тот душевный покой, которого ты мне всегда желал, и я уверена, что сделаю все возможное, чтобы сохранить это счастье как можно дольше».

Успеху в области чувств сопутствует успех профессиональный. «Мы совершили революцию в Стокгольме, – напишет Эдит другу в следующем месяце. – Кажется, что никогда раньше у нас не было столь восторженных отзывов критики…» Однако сначала гастроли в Стокгольме были омрачены странным инцидентом. В антракте после первого отделения большинство зрителей покинуло зал еще до того, как Пиаф вышла на сцену. Ей тут же объяснили, что в Швеции бытует правило, согласно которому звезда представления выступает в первой части спектакля, оставляя второй акт для менее известных исполнителей. На следующий день Эдит учла этот местный обычай и начала концерт первой, после чего выпустила на сцену «Товарищей».

В начале июня все переехали в Гётеборг. И тут случилось непредвиденное: здоровье певицы пошатнулось. На сей раз у Пиаф возникли серьезные проблемы со зрением, и она была вынуждена обратиться за консультацией к офтальмологу. Крайне обеспокоенная, она писала Буржеа: «Со мной произошла очень грустная история, нервное утомление сказалось на глазах, очертания предметов расплываются, иногда двоятся, мне просто необходимо найти какой-нибудь спокойный уголок, где я могла бы лишь вдосталь есть и ни о чем не думать. Я нуждаюсь в продолжительном отдыхе, иначе произойдет нечто серьезное…»

Благие намерения так и остались благими намерениями. Пиаф не только отказалась от планов на отдых, но даже не пожелала носить очки, как ей советовали врачи. Вернувшись в конце июня во Францию, она позволила себе лишь двухнедельную передышку, после которой тут же отправилась в традиционное летнее турне по казино. 15 августа она присоединилась к «Товарищам», гастролировавшим по Бельгии, где выступала с ними до конца месяца.

В сентябре Пиаф и ее партнеры пели в театре «Этуаль», этот праздник песни дополнился Роше и Азнавуром. Если мы посмотрим на расписание певицы на 21 сентября, то поймем, что она работала как каторжная. В тот день она давала три представления в театре «Этуаль» – два утренних и одно вечернее. Между сольными выступлениями, во второй половине дня и в начале вечера, Эдит еще находила в себе силы репетировать в ложе вместе с «Товарищами», разучивать роль для фильма «Neuf garcons, un c?ure» («Девять парней – одно сердце»), который она начала снимать 16 сентября на студии «Boulogne».

Но самое трудное было впереди. Как только закончился контракт с «Этуаль», Пиаф села на корабль «Куин Элизабет», отплывавший в Нью-Йорк. Вместе с ней путешествовали ее музыканты Робер Шовини и Марк Бонель, автор текстов и композитор Мишель Эмэ и, конечно же, Жан Луи Жобер со своей группой. Главной целью было покорение Америки. Грандиозная задача, ведь, кроме Мориса Шевалье, сделавшего блистательную карьеру в Голливуде в 1928–1935 годах, ни один французский артист так и не сумел добиться истинного признания в США.

Поселившись в отеле «Амбассадор», Эдит тут же почувствовала себя в Америке как дома. Донельзя воодушевленная, маленькая парижанка пишет Жаку Буржеа: «Какая чудесная страна и какие замечательные люди… Нью-Йорк по-настоящему живой город. Здесь люди наслаждаются жизнью во всех ее проявлениях, хватают жизнь за хвост, и это удивительно. Я дебютирую 30-го, то есть через шесть дней, и я страшно боюсь… Мне бы хотелось растрогать их сердца, потому что я уже их очень люблю».

Осознавая, сколь велики ставки в игре, Пиаф, готовясь к выступлениям, задействует весь свой профессионализм. Несмотря на то что ей предстоит столкнуться лицом к лицу с совершенно незнакомой публикой, она доверяет зрителю. Чтобы хоть как-то расслабиться перед концертами, за несколько дней до премьеры певица принимает приглашение отужинать с соотечественниками, оказавшимися в Нью-Йорке по воле случая. Среди них певица Люсьен Бойер и ее муж Жак Пилль, а также близкий друг семейной четы боксер Марсель Сердан, которого Пиаф встречала пару лет назад в «Клубе Пяти».

Вечером 30 октября, как и было запланировано, Эдит дала свой первый сольный концерт в «Плэй Хаус Театр», в зале на Бродвее. Все начиналось отлично. В первом действии выступали «Товарищи» – эта задорная молодая группа имела настоящий успех. А вот Эдит словно взошла на Голгофу. Исполнив несколько песен, француженка ощутила, что публика ее не принимает. Конечно, американские зрители вежливо аплодировали, но были явно разочарованы. Их мнение об истинной парижанке никак не вязалось с этой маленькой женщиной в скромном черном платье, которая пела грустные песни на непонятном языке. Американцы пришли взглянуть на роскошный, разнузданный Париж Елисейских полей, в крайнем случае – на игривый Париж Пигаля, а им предложили серый Париж пригородов. Недоразумение.

«Впервые за всю карьеру я усомнилась в себе, – скажет Пиаф впоследствии. – Расстроенная, я мечтала лишь об одном – вернуться в Париж». Ангажированная вплоть до 6 декабря певица не стала разрывать контракт и решила честно «отработать» концерты, после чего поскорее отправиться во Францию. Ее переубедил критик, задававший тон всему Нью-Йорку. Его звали Вирджил Томсон. Он был специалистом в области театра, а не мюзик-холла, но все равно явился в «Плэй Хаус», чтобы лично взглянуть на столь обсуждаемую маленькую француженку. Его не смутил холодный прием, который оказала певице избалованная американская публика, журналист сразу же осознал все величие таланта актрисы и на следующий день не преминул поделиться своими мыслями с читателями: «Если мы позволим ей уехать, то американский народ докажет свою некомпетентность и свою глупость».

Эта статья придала Пиаф новых сил, она почувствовала желание сражаться. Ее американский агент Клиффорд Фишер встретился с управляющими «Версаля», одного из самых фешенебельных кабаре Манхэттена, и попросил их дать актрисе еще один шанс. Оба директора, отлично знавшие о провале Пиаф в «Плэй Хаус», не слишком воодушевились предложением. Однако они согласились после того, как Фишер, исчерпав все разумные доводы, взял на себя обязательство возместить убытки кабаре, если оно потеряет деньги.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.