X. Мурманский конвой[3]

X. Мурманский конвой[3]

В эти самые дни русские, изгнав немцев из Финляндии, вошли в Финмарк, самую северную область Норвегии. Двадцать пятого октября 1944 года Советская Армия освободила Киркенес, который был главной северной базой фашистских подводных лодок. Двадцатая горнострелковая армия, насчитывавшая около двухсот тысяч человек, беспорядочно отступала. Немцев преследовали небольшие русские отряды. Последний бой произошел шестого ноября 1944 года у Сейды, в долине реки Таны. После этого гитлеровские и советские войска больше не соприкасались. Дальше оккупанты отходили медленнее, сжигая города на своем пути и угоняя население.

Из Англии срочно выслали в Финмарк норвежский отряд под командованием полковника Арне Дала. Штаб отряда обосновался в Киркенесе, где находился и русский штаб. Полковник Дал и его люди, не жалея сил, старались помочь оставшемуся гражданскому населению. В городе уцелело три дома, все дороги были разрушены, телеграфные столбы взорваны, продовольствия не было.

Связь с Лондоном поддерживалась через русские радиостанции в Киркенесе и Москве. В Англии решили снабдить норвежский штаб собственной радиостанцией, чтобы ежедневно передавать доклады прямо в Лондон. Для этого выделили трех человек — лейтенанта Рёрхолта, Тура и еще одного бывшего члена «Группы „И“» — Рольфа Стабелла. Они оказались в числе тридцати норвежских офицеров, направляемых в Финмарк для выполнения разных заданий. А так как немецкие самолеты и военные корабли все еще блокировали норвежское побережье, в Финмарк можно было попасть только через Мурманск. Как раз в эти дни Туру и Стабеллу присвоили звание фенрика.

Получив тринадцать ящиков с радиоаппаратурой, они погрузились на американский авианосец в Скапа-Флоу на Оркнейских островах, откуда в Мурманск вышел целый конвой — около восьмидесяти союзнических кораблей. Половину составляли транспорты, преимущественно класса «Либерти», с которыми Тур познакомился, еще когда работал на верфях «Бетлехем фейрфилд». Норвежская группа фигурировала под кодовым названием «Оперейшн крофтер». Это звучало очень лихо, пока Тур не сообразил, что английское слово «крофтер» означает «батрак».

Немецкие подводные лодки и самолеты упорно преследовали конвой в расчете на то, что кто-нибудь отстанет.

Чем дальше на север, тем короче день и длиннее ночь… Полярный круг встретил их мраком и холодом. На судах — ни одного огня, море и небо сливались в ночи в сплошную черную стену. Лишь в полдень на юге появлялся тусклый багровый просвет, позволяя различить силуэты кораблей, спешивших через необозримый океан на север. На палубе ближайшего транспорта стояли мощные паровозы, отправленные в СССР из США. И снова спускалась полярная ночь, и мороз нещадно кусал лицо. Казалось, весь мир закоченел, все превратилось в лед и холодную сталь.

Стоя среди бронированных башен и тяжелых орудий, глядя, как разведочные самолеты то взлетают, то возвращаются на палубу, где их ловит аэрофинишер, Тур снова и снова вспоминал тихую свайную хижину на Фату-Хиве. Что сказал бы старик Теи Тетуа, если бы увидел своего белого друга на этом плавучем чудовище, ощетинившемся оружием? Что перед этим палица людоеда… До чего все это нелепо, порой говорил он себе. Они идут на север, чтобы преследовать и убивать людей, которых раньше в глаза не видели. В этом полярном краю они не встретят Гитлера с его приближенными. Главари далеко отсюда. А здесь собраны простые люди из разных стран, одетые в мундиры.

Он гнал прочь эти мысли. Сейчас, в разгар войны, когда родные и близкие угнетены оккупантами, не время философствовать. Рассуждать надо в мирное время, чтобы избежать неверных шагов, которые превращают цивилизованных людей в кровожадных дикарей.

Мир подобен гиганту, страдающему от хронического страха войны. И все время прописывается одно и то же лекарство: вооружение. Но доза оказывается недостаточной, чтобы предотвратить очередной приступ, и знахари заваривают еще более крепкое зелье. А суть остается все та же. Гиганта пичкают пушками и взрывчаткой, однако страх не проходит, и каждый новый приступ сильнее предыдущего. Так, может быть, хватит прописывать варварское зелье? Не пора ли применить средства, которые больше отвечают современному развитию?

Тур ни на минуту не сомневался, что союзники выиграют войну. Но долго ли они потом будут жить в мире? Не появится ли новый враг, когда кончится эта война? На Западе всегда изображали Красную Армию как страшную угрозу с Востока. Но когда гитлеровцы вторглись в СССР, печать и радио союзников живо перестроились, красноармейцы тотчас превратились в доблестных воинов, храбрых поборников свободы.

Восемь немецких миноносцев подстерегали конвой возле Алтафьорда, но атаковать не посмели. Зато у входа в Мурманскую губу на огромный караван судов напали подводные лодки. Тур и Рёрхолт стояли в складском помещении в самом чреве авианосца, когда в его корпусе отдался первый взрыв. Друзья пришли сюда, чтобы купить превосходное американское полярное снаряжение взамен того барахла, которым их снабдили в Англии. Слушая глухие взрывы, Тур представлял себе все эти люки, через которые они спускались. Если торпеда поразит авианосец, их немедленно задраят, чтобы корабль удержался на воде…

Все обошлось хорошо. Караван принял бой. На помощь подоспели русские, атака была отбита, и конвой спокойно вошел в Мурманскую губу.

В Полярном Тур получил увольнение на берег. Светя карманным фонариком, он бродил между темными зданиями. Город казался вымершим.

Наконец в одном подъезде он увидел плечистого бородатого человека в полушубке. Вытащив самодельный словарик, Тур спросил, как пройти в уборную. Он на разные лады произносил русские слова, но собеседник не понимал. Тогда Тур показал ему свой «разговорник». Без толку. Бородач оказался англичанином, он бежал из немецкого плена и с помощью своих советских союзников через всю страну добрался сюда.

— Вы им просто улыбайтесь, — объяснил он Туру, — и они все для вас сделают.

На следующий день радистов и всю их аппаратуру перегрузили с авианосца на русский торпедный катер, который был весь в метинах от осколков немецких снарядов. Предстоял шестичасовой переход в мороз, через бурное море до города Петсамо, недавно отбитого у немцев. Иззябший, голодный, Тур стоял на качающейся палубе рядом с угрюмым русским моряком, который поглядывал на него с явным недоверием. Он вспомнил совет англичанина и улыбнулся. Русский ответил еще более широкой улыбкой, взял Тура за руку и потащил вниз. В кубрике он извлек откуда-то из-под койки буханку хлеба, разломил ее и протянул половину Туру. Сидя рядом, они молча улыбались и дружно уписывали всухомятку черный хлеб.

В Петсамо пришли около полуночи. Здесь среди других судов стоял норвежский сторожевой корабль «Тенсберг-Касл», который должен был перебросить ящики с аппаратурой в Киркенес. Стабелл захотел сопровождать имущество; Тур и Рёрхолт отправились с русской колонной по суше. Был трескучий мороз, в небе колыхалось северное сияние. Тур сидел рядом с водителем в изрешеченной пулями кабине без ветрового стекла.

Через несколько месяцев, шестого февраля 1945 года, Тур Хейердал рассказывал в одной из передач Би-би-си об этой поездке: «…вместе с русским солдатом я доехал по полярной магистрали до норвежской границы… Я пытался поддерживать разговор, пользуясь только тремя русскими словами, которые знал: „Друг, враг, дом“. Я сказал: „Россия, Норвегия, Англия, Америка — друг. Германия — враг“. Одетый в полушубок водитель от души рассмеялся и подхватил: „Германия — враг, Норвегия, Англия, Америка, Россия — друг“. Мы посмеялись вместе. Через две минуты этот обмен мнениями повторился. Исчерпав запас слов, мы вместе спели песню про Волгу. В это время машина въехала на новый понтонный мост, и водитель вдруг взволнованно показал на домик неподалеку: „Норвежский дом, норвежский дом!“ Потом показал на меня: „Твой дом!“ Я вернулся в Норвегию. И хотя больше тысячи миль отделяло меня от родных мест, душа пела…

Приближаясь к Киркенесу, я искал взглядом следы жилья, но кругом все было голо. Широкая заснеженная равнина, низкие холмы с карликовыми березками. И причудливо торчащие из снега, опутанные проводами обломки взорванных телеграфных столбов. Развалины попадались редко, но присмотревшись, я различил на снегу странный узор из прямоугольников и квадратов. Это были фундаменты домов, сожженных немцами. Жители Финмарка строят деревянные дома.

…Города нет, развалин не видно, только все тот же клеточный узор, будто занесенные снегом могилы на кладбище. Одиноко стоит печь на месте бывшей пекарни, и ледяные сосульки в ее разинутой пасти напоминают оскаленные зубы. Высокий дымоход — словно монумент, воздвигнутый Адольфом Гитлером в память о фашистской оккупации. Лишь груды тлеющих углей и золы говорили, что разрушение было произведено недавно…»

Приехав в Киркенес, Тур первым делом явился к полковнику Далу и доложил о своем прибытии. Вскоре подоспел и Рёрхолт, их разместили в брошенном немцами бункере. А через два дня пришло известие, что «Тенсберг-Касл» потоплен, очевидно подводной лодкой. Убито пять моряков; тринадцать ящиков с драгоценной аппаратурой лежат на дне моря. В рапорте ничего не говорилось о судьбе Стабелла. Так бесславно кончилось задание Рёрхолта и Хейердала.

Вот как Тур описывал в том же радиовыступлении обстановку:

«В области жило восемь тысяч человек. Немцы хотели всех угнать с собой, но около шести тысяч сумели спрятаться, некоторые — в горах. Там они живут в землянках, в перевернутых лодках, в немецких дотах. Я словно вернулся в каменный век. Я видел мальчугана, одетого в шкуру оленя, на ней еще осталась кровь…

Немцы основательно потрудились. Отряды факельщиков шли от дома к дому и поджигали их. Если несчастный хозяин пытался вынести на улицу свое имущество, его заставляли все вносить обратно в дом. Факельщики поливали лестницы и полы керосином, пламя охватывало один дом за другим.

Лангсет, молодой доброволец нашего отряда, говорил:

— Мне бы только найти того типа, который поджег дом отца! Я его хорошо помню.

Лангсету не терпелось попасть на фронт и встретиться с немцами с оружием в руках.

Мы возвращались с Медвежьего озера, где среди развалин завода искали что-нибудь пригодное в дело. Дорога извивалась между голыми фундаментами и рядами колючей проволоки. Вдруг Лангсет остановился перед торчащим из снега каменным крыльцом и тихо сказал:

— Здесь мы жили.

Он грустно посмотрел в пустоту.

— Моя комната была вон там, на первом этаже, угловая.

Когда пришли поджигатели и пламя охватило стены дома, парнишка не мог с собой совладать. Ослепленный горем и яростью, он кинулся в горящий дом — хоть что-то спасти, все равно что! Второпях он успел только схватить большой норвежский флаг, который прятал все годы оккупации. С этим флагом выскочил на крыльцо и торжествующе расправил его на виду у врага.

— А немцы что? — спросил я его.

— Одни глупо улыбались, другие покачали головой и пошли к следующим домам. Торопились, понимаешь, им некогда было!»

Перед самым рождеством вдруг появился Стабелл, причем в русской одежде. Он рассказал, что спасся по чистому недоразумению. Когда на корабле объявили тревогу, Стабелл стоял на корме. Вдруг с мостика донеслась команда. Он подумал, что вызывают его, мигом взбежал на мостик и отдал честь офицерам. В ту же секунду двадцать метров кормы как ножом срезало. Затем последовали еще взрывы, и он очутился в ледяной воде. К счастью, его быстро подобрали подоспевшие спасатели. Стабелла доставили обратно в Петсамо, и там он услышал, что конвой, с которым они пришли в Мурманск, подвергся атаке, когда выходил из губы. Немцы выпустили пятьдесят Ю-88 и много подводных лодок. Союзники сообщили, что потоплено или серьезно повреждено двенадцать немецких подводных лодок. Правда, погибло и несколько транспортов; сильно пострадал один эсминец, на котором было убито шестьдесят человек.

В сочельник друзья как следует отпраздновали чудесное спасение Стабелла. У одного саама удалось раздобыть добрый кусок оленины. Только они расселись вокруг стола в заброшенном немецком бараке, как раздался стук и вошел русский комендант с двумя офицерами. Они принесли водки и мешок риса и спросили, нельзя ли им тоже отметить норвежское рождество. Праздник удался на славу. Пили за дружбу, за победу, за вечный мир. Русские заверили, что уйдут из Норвегии, как только будут разбиты немцы. Звучали норвежские рождественские гимны и русские народные песни, в зимнем небе полыхало зеленое северное сияние, на время были забыты несуразности нашего мира.

Двадцать шестого декабря был получен приказ от советского командования, чтобы Хейердал немедленно возвращался в Англию. Его фамилии не оказалось в списке личного состава, представленном через советское посольство в Лондоне. Полковник Дал немедленно ответил, что Хейердал значится в присланном из Лондона дополнительном списке и без него никак нельзя обойтись, так как офицеров нехватка. Русские возразили, что в дополнительном списке числится сержант Хейердал, а офицера с такой фамилией нет. Полковник Дал объяснил, что Хейердалу присвоили офицерское звание уже после отправки списка, сержант и лейтенант — одно лицо. Надеясь, что его доводы будут уважены, полковник послал Тура на задание, назначив его заместителем командира группы, составленной из семи крепких ребят. Приказ гласил: «Нападать, исходя из обстановки».

Сперва они связались с передовым норвежским отрядом в составе семидесяти горных стрелков, которые, далеко оторвавшись от главных русских и норвежских сил, укрепились в глухом, опустошенном войной районе неподалеку от Смалфьорда. На берегу этого залива еще оставались немцы.

Семерка пересекла Варангерфьорд у Киркенеса. В Вадсе они сели на грузовик и поехали на запад через заминированное Финмаркское плато. Мосты через Тану и Гюльок были взорваны, и водитель пересек реки по льду. В последний день года они добрались до брошенных немцами окопов, которые заняли горные стрелки. В занесенной снегом «лисьей норе» они достали свой скромный паек и встретили Новый год. Кто-то настроил приемник на волну Би-би-си. И в «Последних известиях» они с удивлением услышали, что «норвежцы наступают широким фронтом, преследуя отходящие немецкие дивизии». Если бы семьдесят семь норвежцев наступали широким фронтом, им пришлось бы вооружиться телескопами, чтобы видеть друг друга.

Только семерка приготовилась совершить первый налет на маяк и три немецких эсминца, как по радио был принят приказ полковника Дала. Русские потребовали, чтобы немедленно был найден Хейердал, хотя бы для этого пришлось разбить на патрули весь передовой отряд. Они поглядели друг на друга. Мало того, что семьдесят семь человек, не выходя из окопов, наступают широким фронтом, они еще должны разбиться на патрули!

Выбора не оставалось. Они радировали, что Хейердал возвращается. К счастью, грузовик еще не ушел. В час ночи Тур двинулся в путь. Мотор то и дело отказывал из-за воды в бензине. Наст был покрыт свежим снегом, и тяжелый грузовик застревал в сугробах. Вместе с водителем Тур расчищал дорогу. Но, поднимаясь со льда Таны на берег, они прочно засели.

Выбравшись из кабины, Тур заметил в сугробе плуг. Подергал его — ни с места, примерз. Он зашагал по глубокому снегу дальше и наконец увидел саамскую хижину. Здесь ему дали лошадь. Разгребая снег вокруг плуга, чтобы привязать к нему веревку, Тур обнаружил пехотную мину. Она была установлена так хитро, что, стоило стронуть плуг с места, как он взлетел бы на воздух вместе с лошадью.

Запрягли лошадь в грузовик и тогда только втащили его на берег. А на следующий день он провалился в полынью в заливе около Нессебю. Дул леденящий ветер, а Тур промок насквозь. Вдвоем с водителем он долго бился понапрасну, пытаясь выручить грузовик. Стемнело. Вдруг раздался звон бубенчиков и показались сани, на которых сидели три саама. Они охотно вызвались помочь, но не успели взяться за дело, как сани тоже провалились сквозь лед. Оглобли сломались, Тур пошел к березняку рубить новые. Они трудились без отдыха шесть часов, прежде чем вытащили из воды коня и сани. После этого подвезли камень и выкатили машину. Но мотор окончательно забастовал, и Тур зашагал пешком. Назначенный ему срок истекал. Словно в забытьи он брел по мокрому снегу. Рано утром, промокший, иззябший, добрался до Вадсё, вошел в первый попавшийся дом и упал без сил на пол.

Прежде чем отправляться из Вадсё дальше, в Киркенес, Тур познакомился с младшим лейтенантом, который был известен под фамилией «Петтерсен» и с которым он не раз держал связь по радио с тех пор, как прибыл в Финмарк. «Петтерсен» не принадлежал к какому-либо подразделению, он все время был в движении со своим маленьким передатчиком. Уже потом оказалось, что «Цеттерсен» — знаменитый парашютист-диверсант Торстейн Робю. После обучения в Англии его забросили в Норвегию, в район Тромсё. Сперва он десять месяцев сидел в тайнике, наблюдая за линкором «Тирпиц» и ежедневно передавая сводки в Англию. Свой передатчик он подключал к приемной антенне одного немецкого офицера. Благодаря его сводкам союзная авиация в конце концов смогла добить линкор. Робю и Туру было суждено еще не раз встретиться в белой глуши Заполярья, но никто из них не подозревал, что через два года они проведут вместе сто одни сутки на плоту под тропическим небом.

Полковник Дал облегченно вздохнул, когда наконец явился Хейердал. Но его вовсе не радовало, что из-за пустякового расхождения в двух бумагах он теряет одного из своих немногих офицеров. В Мурманске ожидался очередной союзнический караван судов, и русские велели, чтобы Хейердал и два лейтенанта норвежских ВМС вернулись в Лондон и оформили там в советском посольстве новые документы.

Вскоре после возвращения с фронта Хейердал узнал в штабе трагическую новость. Часть отряда, из которого он был отозван, нарвалась на немцев, пересекая на лодке Порсангерский фьорд. Один из его товарищей был убит, остальные ранены и взяты в плен.

Когда в штабе стало известно, что Хейердал возвращается в Англию, разные отделы нагрузили его рапортами. Один лейтенант возмущался нехваткой снаряжения и просил передать КНСС, что у него на девять человек один спальный мешок, а ему сегодня идти со своими людьми в разведку. И людей-то ему подобрали, исходя из размера их обуви, которой у него было только восемь пар. На всю группу — три обоймы патронов…

Капитан военной полиции докладывал, сколько норвежских нацистов задержано в Киркенесском районе; врач сообщал, как обстоит дело с питанием и здравоохранением, и умолял слать санитарное оборудование. А интендант требовал всего на свете — от оружия и боеприпасов до обувной мази, рукавиц и темных очков. Все карманы Тура были набиты рапортами.

Рано утром 11 января к норвежскому штабу подошла русская военная машина, чтобы забрать трех лейтенантов и отвезти их в Мурманск, где конвой уже готовился идти в Англию. В той же машине сидели русский офицер и три члена норвежской гражданской администрации в Лондоне, на которых надели военную форму с майорскими погонами. Они приезжали знакомиться с положением населения Финмарка и теперь возвращались с докладом.

По снежным просторам, сквозь холод и мрак шла их машина. Из Норвегии в Финляндию и дальше, через русскую границу. Навстречу им двигались караваны военных грузовиков, шагали солдаты в полушубках. На привалах шестеро норвежцев забирались в засыпанные снегом доты и пили чай с русскими солдатами.

«Слушатели, очевидно, знают, — говорил потом Тур, выступая по Би-би-си, — что теперь мы находимся на передовой в Финмарке. За нами стоят русские, крепыши в полушубках, напоминающие скорее мирных трапперов, чем грозных воинов… Но достаточно немного побыть с ними, чтобы оценить их солдатский подвиг. Вряд ли есть на свете более неприхотливые и мобильные воины. Их снаряжение безупречно. Русский солдат в Финмарке одет в полушубок, ватные брюки, валенки и меховую шапку. Он не носит с собой ничего лишнего. С ним его оружие и вещевой мешок, в котором лежит хлеб, сало, лук. Ничто не обременяет, снялся — и пошел. Полевые кухни подоспеют потом с мясом и щами.

В противоположность немцам, которые вторгались во все дома, русские устраивают привал на воле. И, проснувшись ночью, слышишь в заснеженных долинах под волшебными переливами северного сияния незнакомые волнующие песни. Тут и там горит костёр, возле которого отдыхают солдаты — без палаток, без спальных мешков. Если их ночью разбудит мороз, они попрыгают, напевая, вокруг костра и опять садятся вздремнуть».

Большая часть пути прошла в зябком полузабытьи. Но вот впереди замелькали ряды огоньков. Тусклая травянисто-зеленая полоса света на юго-востоке говорила, что сейчас утро. Мурманск… Они приехали на пристань, русский морской офицер распахнул дверцу машины, поприветствовал их и звонким голосом сказал по-английски:

— Хорошие новости. Трем норвежским майорам разрешили вернуться в Киркенес.

Один из «майоров», улыбаясь, ответил, что произошла ошибка, что это лейтенанты просили разрешения остаться. Русский потряс головой:

— Никаких ошибок. Вот приказ, он получен через Москву.

Он достал телеграфный бланк с русским текстом и перевел содержание на английский. Майоры остаются, лейтенанты уезжают в Англию. «Майоры» вежливо, но твердо запротестовали. Русский так же вежливо и твердо отклонил их протест. И добавил, что конвой уже вышел, лейтенантам нужно поспешить, их ждет «морской охотник», на котором они смогут догнать караван. И пока «майоры» продолжали отчаянно спорить, лейтенантов быстро проводили на «морской охотник». Напоследок они увидели, как «майоры» снова садятся в холодную машину, чтобы ехать обратно в Финмарк. В суматохе часть их имущества и докладов погрузили на «охотник», и Тур взялся довезти все в Англию.

«Морской охотник» стремительно понесся к выходу из Мурманской губы. Не прошло и часа, как он догнал двух английских эсминцев, замыкавших конвой. Одного норвежца подняли на борт «Зебры», двух других, в том числе Тура, — на «Замбези».

Тур прилег на диване в офицерской кают-компании, но уже через два часа проснулся от глухих взрывов глубинных бомб. «Зебра» нащупала вражескую подводную лодку. Вскоре милях в пятнадцати за кормой «Замбези» появилась вторая подводная лодка и принялась слать в эфир кодовые сигналы — очевидно, координаты и курс каравана. Корабли эскорта один за другим сообщали, что замечены подводные лодки. Один из офицеров на «Замбези» показал Туру весь конвой. Транспортные суда охранялись авианосцем, крейсером, восемью эсминцами, девятью сторожевыми кораблями и несколькими меньшими судами. Потом Туру отвели койку на ночь в узком проходе на верхней палубе и предупредили, чтобы он спал, не снимая спасательного жилета.

На следующий день утром в корпусе корабля отдался гул от глубинных бомб, которые сбрасывал шедший впереди эсминец.

— Должно быть, косяк рыбы нашли, — шутливо заметили англичане.

Сели за стол, но тут загрохотало так, что задрожало все судно.

— Это уже наши, — сказал кто-то.

Один за другим офицеры спокойно встали и вышли из столовой.

Сунув в рот последний кусок яблочного пирога, Тур взбежал на мостик. На корабле кипела бурная деятельность. Подчиняясь команде капитана, «Замбези» изменил курс. Новая команда — и тяжелые, похожие на бочки глубинные бомбы полетели за борт в свинцовые арктические волны. Две-три секунды — и зазвучали взрывы. Иногда выше командного мостика взлетали фонтаны брызг, иногда на поверхности моря только вздувались бугры.

Чтобы сбить с толку притаившиеся в засаде подводные лодки немцев, весь караван свернул на восток, в сторону Сибири, потом прошел сто миль северным курсом. Конвой попал в шторм, ночью крен достигал тридцати пяти градусов.

Корабли с трудом сохраняли строй. Снова изменив курс, они двое суток шли на юго-запад, однако шторм только крепчал. На третьи сутки раздался крик:

— Человек за бортом!

Могучий вал смыл с палубы трех членов команды, но следующим же валом их забросило обратно, и они успели ухватиться за леера.

Одновременно радар нащупал милях в четырнадцати неизвестный самолет. Несмотря на непогоду, он с полчаса преследовал конвой.

В этот день качка усилилась настолько, что крен достигал сорока градусов. Попытка накрыть стол для Тура, судового врача и гардемарина (больше никто не пришел в столовую) не удалась. Мощная волна накренила судно. В последнюю секунду Тур зацепился ногами за ножку стола, привинченного к полу, но все, что стояло на столе, а также стулья, коврик и доктор отлетели к переборке. Одновременно гардемарин метеором промчался мимо Тура и вонзил в переборку нож, вымазанный джемом. Еще чуть-чуть, и он отрезал бы нос врачу.

Вдруг распахнулась дверь в камбуз, и в столовую ввалился юнга — босиком, в одной рубахе. Он исполнил лихой танец между осколками посуды и кусками масла. Врач высунул голову из-под ковра, поморгал глазами и сухо заметил:

— Это что — стриптиз, да?

Очередная волна накренила судно в другую сторону, юнга вылетел обратно, и дверь захлопнулась.

На следующий день волнение поумерилось. Тотчас милях в пятнадцати от «Замбези» с левого борта всплыла подводная лодка. Идя со скоростью восемнадцать узлов, она преследовала конвой, но, как только с авианосца поднялся самолет, ушла под воду, где скорость ее ограничивалась шестью — восемью узлами. Караван прибавил ходу и ушел от нее.

Атмосфера разрядилась, и один из офицеров повел Тура смотреть внутренние помещения корабля. Только они вышли из водонепроницаемых отсеков, как раздался страшный грохот и металлический звон. По корпусу корабля пробежала дрожь. Первой мыслью Тура было, что в эсминец попала торпеда. Но грохот повторился. Еще, еще… десять взрывов один за другим. Это «Замбези» сбрасывал глубинные бомбы. В тесной рубке трое в наушниках следили за приборами. На экране справа асдик медленно чертил контуры подводной лодки. «Замбези» приближался к цели.

Команда уже готовила бомбометы к новому залпу, и опять, описывая в воздухе дугу, в море полетели «бочки». Взрыв — и вода в месте падения бомбы вспучивается огромным куполом.

По приказу командира эскорта «Замбези» покинул строй, чтобы охотиться за другими подводными лодками. Посты внимательно всматривались в воду: не видно ли каких следов. Из рубки доложили:

— Акустический пеленг двести семь. Семьсот ярдов. Вероятно, подводная лодка.

«Замбези» лег на новый курс, настиг подводную лодку и прямо над ней сбросил несколько глубинных бомб. Но тут отказал радар, и, пока его налаживали, эсминец потерял из виду конвой. Потом «Замбези» увеличил ход до двадцати узлов и довольно скоро догнал остальных.

В этот день караван пересек Полярный круг. И снова разыгрался сильный шторм. Горы свинцовой воды с ревом обрушивались на качающийся эсминец. Если раньше моряки видели вереницу силуэтов в сумрачном море, то теперь для них существовал только собственный корабль, сражающийся в одиночестве с нескончаемой чередой волн, каждая из которых грозила поглотить приземистый эсминец.

Под вечер авианосец передал, что не в силах бороться со штормом и ложится в дрейф. Затем последовал приказ: кто не может держать строй — лечь на северный курс и идти против ветра. В десять часов «Замбези» и большинство других судов эскорта сдались, и какое-то время царил полный хаос. Опять отказал радар, а, так как все шли без огней, «Замбези» неожиданно для себя оказался в самой гуще судов. Куда ни глянешь, всюду транспорты, только чудом удалось избежать столкновения. Шторм стал опаснее подводных лодок, и был отдан приказ зажечь ходовые огни.

Тур хотел было вздремнуть, но его опять разбудили взрывы.

Огромная волна обрушилась на судно и разбила единственный катер. Сломанная арматура пробила палубу, и вода проникала в кубрик. Но что хуже всего — сорвались глубинные бомбы. Словно взбесившись, они катались по палубе, потом, проламывая фальшборт, посыпались в воду у самого борта. Хорошо еще, что они взрывались достаточно глубоко. Но и то корпус эсминца вздрагивал так, что беда казалась неизбежной.

Команда героически пыталась укротить оставшиеся бомбы. В разгар поединка волна смыла одного моряка. В желтом спасательном жилете он качался на поверхности в нескольких метрах от судна. Сквозь гул шторма прорвался крик:

— Человек за бортом!

Пытаться его спасти значило рисковать, что погибнет еще кто-нибудь. Прошло немного минут, и бедняга весь обледенел.

— Жаль парня, — тихо заметил один из офицеров, узнав имя погибшего. — Он… он здорово играл на аккордеоне…

Попытка укротить бомбы не удалась. Волны с такой яростью осаждали эсминец, что нельзя было оставлять людей на палубе, даже спасательные веревки не выручали. Всего выкатилось за борт двенадцать бомб.

На следующий день погода была получше, и под вечер кто-то крикнул:

— Ура, корабль!

«Замбези» начал семафорить, и вскоре собралось четыре судна. С крейсера, который находился в пятнадцати милях от них, передали приказ снова лечь на южный курс. Скоро со всех сторон замигали сигналы. Одно судно докладывало, что есть пробоина в корпусе и в нефть попала вода. Другое не могло развить ход. Почти все так или иначе пострадали, но со многими судами не удалось установить связи, поэтому картина бедствия была неполной.

Поступил новый приказ с крейсера: собравшимся вместе судам идти самостоятельно до Фарерских островов.

На следующий день «Замбези» догнал часть конвоя, в том числе «Зебру». А под вечер впереди возникли черные кручи и снежные вершины Фарерских островов. У входа в гавань Турсхавн корабли опять были атакованы подводными лодками. «Зебра» прикрыла караван, забросав лодки глубинными бомбами, «Замбези» патрулировал вход. Под утро разразился шторм, повалил снег, и два транспорта столкнулись.

На рассвете «Замбези» наконец вошел в гавань и бросил якорь. В этот день все впервые за полтора месяца увидели пробившийся сквозь тучи луч солнца.

Уже в Шотландии Тур прочитал в газетах, что такого шторма давно не было. Ветер срывал крыши с домов, в одном военном бараке на кухню влетело через окно большое дерево.

В Сент-Эндрюсе он узнал, что остальных членов «Группы „И“» опять распределили по каким-то курсам. А из США только что поступило семьдесят ящиков с запасными частями к непригодным передатчикам…

Среди норвежцев здесь царило мрачное настроение. Рассказы Хейердала про Финмарк никого не занимали. В штабе кто-то старательно приколол к стене объявление о том, что теперь КНСС будет писаться не с точками, а в разрядку…

В Лондоне Тур выложил без обиняков начальству все, что думал о безобразном снаряжении войск в Северной Норвегии. Потом пошел в советское посольство и в два счета получил бумаги, которые были нужны, чтобы вернуться в Финмарк.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.