Последний полет «С 666».

Последний полет «С 666».

До восхода солнца еще час…

Бомбы подвешены…

Старший механик высовывает на секунду голову из корпуса самолета.

– Еще три минуты до старта, господин обер-лейтенант.

– Отлично!… Воспользуемся этим, Такэ, и проверим еще раз наш воздушный маршрут.

Через откинутые дверцы мы входим, спотыкаясь, в освещенный ангар и изучаем растянутую на верстаке карту.

– Хотя наше задание, – говорю я моему пилоту, – сводится, главным образом, к воздушной разведке в направлении Авреля, я полагаю, однако, что при сегодняшнем попутном ветре, мы сможем пробраться гораздо дальше внутрь страны. Я укажу вам тогда наш дальнейший маршрут условленными между нами знаками… Мы пересечем фронт у Сарло и полетим вдоль железной дороги до Этре-Элана. Там мы сбросим бомбу на вокзал и повернем на запад… У вас есть какие-нибудь вопросы?

– Нет, господин обер-лейтенант.

– Ну, тогда в путь!

Мы влезаем в корпус самолета. Энгман еще раз пробует мотор: работает исправно. Пока дежурный по аэродрому зажигает костер, который должен облегчить нам ориентировку в течение некоторого времени после старта, мы с гудением взлетаем… Я хлопаю пилота между лопатками, что означает: все прямо к фронту, – и освещаю карманным электрическим фонарем высотомер: двести метров. Потом я бросаю взгляд, на аэродром, чтобы установить, по земле направление на север… Что такое?… В чем дело?! Я ясно вижу, как там, внизу, люди растаскивают головешки костра. Пламя быстро уменьшается, и уже через несколько секунд последние дрожащие отблески его исчезают во тьме… Что это значит? Ведь я приказал, чтобы полчаса, по крайней мере… И вдруг замечаю на блестящей поверхности правого крыла самолета… яркий отсвет огня зенитных орудий!…

Так и есть! Перегибаюсь через борт и вижу кругом под нами вспышки пушечных жерл, а над нами – пылающие шары взрывающихся гранат и шрапнелей… И я мгновенно уясняю себе картину: там – французская эскадрилья, а мы, как кур во щи, угодили в самый центр пекла… Как тут быть? Выпустить сигнальные ракеты, чтобы нас не обстреливали? Нет, нельзя… Тогда французские самолеты смогут без помехи продолжать свой путь. А кроме того, снаряды рвутся гораздо выше того места, где мы находимся, и навряд ли могут нас достать… Ах, ты, боже мой, уж если не по везет, то и на паркетном полу можно себе ногу сломать… Делать нечего – надо рискнуть… Чем чорт не шутит… Смотрю во все глаза – не вынырнет ли французский самолет… Нет, ничего не видать… Еще слишком темно… Вот если бы мы могли забрать достаточную высоту и врезаться во вражескую эскадрилью… И у меня внезапно является остроумная мысль. Я быстро нагибаюсь к Энгману.

– Закрыть газ!

Пилот медленно отводит назад рычажок.

– Над нами французская эскадрилья?!

Энгман кивает головой.

– Мы полетим сейчас к фронту, выполним задание, сбросим бомбы, а потом, на обратном пути, подкараулим вражескую эскадрилью…

Пилот соображает, в чем дело, и с довольным видом покачивается на своем бензиновом баке.

– Полный газ!

И пока мы боремся с сильным встречным ветром, нас обоих охватывает радостное предвкушение предстоящего боя…

Наконец, мы скользим над линией окопов… Несмотря на темноту, меловой грунт, выброшенный во время копания траншей, выделяется резкой белизной на черной земле, словно тонкое ручное кружево на темном бархате… Вдруг слева, в направлении Серона, вспыхивает красный огонь… Он дрожит то тут, то там, потом снижается и, наконец, украдкой мерцает чуть заметным, очень далеким пламенем…

А на полдороге между нами и фронтом тоже виднеется огонек и тоже красный, – но он горит ровно и спокойно…

Я моментально соображаю, что это значит: там, где только что вспыхнуло большое красное пламя, расположен аэродром французской эскадрильи, которую мы раньше встретили и которая, вероятно, собирается сбросить бомбы на наш вокзал; а огонек, горящий вдали на фронте, – это ориентировочный пункт и находится он к северу от первого, чтобы самолеты могли легче определять свое направление…

Невольным движением руки я ослабляю бомбодержатели и хлопаю Энгмана, чтобы он держался того направления, в котором раньше горел огонь…

Теперь пламя как будто, исчезло. Неужели команда на аэродроме предчувствует беду?…

Нет, пламя снова вспыхнуло, – минуты три после того, как оно погасло… Отлично!

Я приказываю пилоту закрыть газ.

– Аэродром французской эскадрильи! – кричу я ему.

Он кивает головой.

– И мы угостим его бомбами!

Энгман делает довольное лицо: «Очень, мол, хорошо, господин обер-лейтенант!»

Снова – полный газ!

Стоп! Вон идет поезд! Я быстро заношу его на свою железнодорожную карту, отметив также длину состава и время его прохождения. Потом, напряженным взглядом, я снова смотрю вперед…

Мы приближаемся к цели, и все так же, с равномерными промежутками, вспыхивает красное пламя магния…

Вот мы уже летим над треугольником рельсовых путей…

Здесь размещена батарея зенитных орудий.

Как бы она не испортила нам наш прекрасный фильм… Я собираюсь перегнуться через борт, как вдруг, глубоко внизу, замечаю вспышку… Чорт возьми! Что это: артиллерийский огонь или просто безвредный свет? Томительные секунды… Ничего серьезного, слава, богу…

– Закрыть газ! – кричу я над ухом Энгмана.

Рев мотора медленно затихает, головная часть нашей машины снижается, и мы планируем… В ушах страшный свист и жужжание тросов.

Я командую:

– Спуск до двух тысяч метров, чтобы мне вернее попасть!…

Энгман кивает головой и, точно его осенило, дергает рукояткой газа взад и вперед: он «тыркает».

Этот маневр производит такой звук, словно самолет, с вращающимся мотором, снижается для посадки…

Продувная бестия, этот Такэ!

А главное – его хитрость удается: я вижу, как команда на неприятельском аэродроме беспрерывно подбрасывает в огонь магния, чтобы облегчить посадку нам, мнимым французам…

Я дергаю два раза рукоятку бомбодержателя.

Первая бомба, а потом вторая – летят вниз…

Мы несемся дальше, прямо вперед…

Я успеваю перегнуться через борт и посмотреть вниз: там вспыхнуло два раза, совсем близко у огня… Я доволен…

Я хлопаю Энгмана по правому плечу, что означает: вираж вправо. Мы подлетаем, во второй раз, к красному огню. И снова та же картина…

Бомбы третья и четвертая… Они попали, кажется, не плохо… Отлично! А теперь – на фронт…

Я невольно усмехаюсь, потому что огонь внизу все еще не погас… Мужайтесь, господа французы!…

И только тогда, когда мы отлетаем уже на порядочное расстояние, пламя внизу раскидывают и втаптывают в землю…

Неприятный сюрприз для противника!

Разведка, по-видимому, дала у него маху: мы во второй раз перелетаем фронт, не испытав на себе ни действия зенитных орудий, ни нервирующего света прожекторов…

Как бы то ни было, мы с наслаждением потягиваемся на наших сиденьях: успех всегда делает людей счастливыми, – но и голодными…

Я еще раз приказываю Энгману убавить газ.

– Хорошее дело, Такэ! Теперь мы полетим назад в Сарло и еще раз перескочим через фронт… Пока мы идем против юго-западного ветра, надо забрать высоту в три тысячи метров, тем более, что скоро покажется солнце… Сперва мы облетим наш участок, а потом, на обратном пути, постараемся встретить французскую эскадрилью… Сперва труд, а потом – забава…

Энгман кивает головой и снова дает газ.

Через двадцать минут мы опять перелетаем фронт у Сарло… Зенитные орудия нас обстреливают, но очень неудачно… Мы на них не в претензии.

Сегодня у французов мало интересного.

Движение поездов незначительное, ангары, по большей части, закрыты, аппаратов в воздухе не видно…

По случаю воскресенья, быть может?

Или они принимают участие в полете эскадрильи?…

Я ударяю Энгмана по левому плечу и правой рукой описываю круг перед его глазами. Потом указываю рукой на север: домой!

Впрочем, нет… Стоп!… Вон там, из вокзала, как раз выходит поезд…

Я нагибаюсь внутрь самолета, чтобы занести поезд на мою железнодорожную карту, и вдруг… дергаюсь всем телом с такою силою, что ударяюсь головой о ящик с бомбами… Энгман закрывает газ.

Что случилось?…

Я высоко подпрыгиваю на своем сидении и слежу взором за протянутой рукой пилота: справа, перед нами, держит путь маленький биплан… Друг или враг? Так как корпус у него сплошной, то, на первый взгляд, нельзя сказать этого с уверенностью…

Но вот таинственный самолет поворачивает к югу, и тут, при свете раннего утра, я ясно вижу, как ярко сверкает металлический кожух его машины… Биплан с вращающимся мотором: значит – француз!… Через несколько секунд нам уже виден весь его широкий бок… Я моментально приставляю бинокль к глазам… Так оно и есть: французская трехцветка у руля поворотов…

Значит, Ньюпор…

Кажется, он нас еще не заметил…

Хорошо, погоди же, молодчик! И я невольно улыбаюсь, когда горячий Энгман, не задумываясь, ударяется вслед за ним… Храбрый малый!

– Закрыть газ! – кричу я ему. И прибавляю: – В атаку!

Мой пилот покачивается взад и вперед… Прекрасный случай! Такого Ньюпора, маленького и проворного, мы еще ни разу не имели перед нашим пулеметом…

Наш мотор снова затягивает свою железную песню…

Энгман включает пулемет и изгибает спину для прицела… Я удивительно спокоен и напряженно смотрю вперед…

Мой пилот охвачен охотничьей лихорадкой. Ему хочется взять совсем близкий и рискованный прицел… Я с силою хлопаю его по плечу…

– Не глупите, Такэ!…

Энгман кивает головой и слегка передвигает руль поворотов.

Готово!…

Он нажимает спуск – и таканье пулемета дребезжит французу во фланг. Чудеснейшая музыка!…

Я громко вскрикиваю от радости. Ньюпор, в первый момент, так ошеломлен, что Энгман успевает закатить ему больше шестидесяти выстрелов. Но вдруг он становится на нос и падает на сто метров вниз.

Я подумал, было: «подбит!» – но в то же мгновенье противник снова дал руль высоты, моментально перешел на. горизонтальное положение и обратился против нас…

При всем нашем, разочаровании, что нам не удалось подбить врага, мы невольно восторгаемся его блестящим лётным искусством… Наверное, «пушка». [6]

Пока Ньюпор сердится на дерзость германца, осмелившегося напасть на него, я поворачиваю мой пулемет и осыпаю француза новым градом пуль.

Почти одновременно француз круто вздергивает свою машину, так что она становится совсем отвесно к земле, и дает по нас около сорока выстрелов – все вверх и мимо… Только по таканью его пулемета я замечаю, что он стреляет.

Вслед затем он снова ставит свой аппарат на нос и – прежде чем я успеваю пустить ему вдогонку десяток пуль – он. маневрирует с обезьяньей ловкостью, пикирует под нас. и делает вираж вправо, да так круто, что машина его стоит буквально на кончике крыла; затем, через секунду, он снова высоко вздергивает ее и – «так-так-так-так!» – справа и снизу на нас опять сыплется град пуль…

На этот раз француз взял лучший прицел…

Я слышу, как его пули свистят очень близко, так близко, что я их явственно различаю сквозь рев мотора, и в то же мгновенье одна из них больно ударяет меня в левую руку и, точно от толчка, отскакивает от дула пулемета…

Не повезло!…

Мне даже некогда посмотреть, не ранен ли я, потому что в тот же момент шустрый Ньюпор снова показывается над нашим правым крылом…

Но я уже взял его на прицел…

«Так-так-так-так!» – несется ему навстречу залп моих пуль. На этот раз, по-видимому, посчастливилось и мне. По крайней мере, француз начинает вдруг круто планировать, к югу.

Ура!

Надо, поскорее посмотреть, что приключилось с моей рукой… Я снимаю перчатку… Кажется, отделался благополучно, – только сильно покрасневшее место там, где пролетела пуля. А когда я начинаю рассматривать свою меховую перчатку, то вижу маленький прорез, длиною в полсантиметра, точно сделанный острым ножом… Да, счастливо отделался…

Я толкаю Энгмана и киваю ему в зеркало. Он отвечает мне, и я, с чувством удовлетворения, хлопаю в ладоши.

Это должно означать: «Да, брат, чистая была работа!»

Но и мы, наверно, получили пару пуль, так же, как и француз, потому что был момент, когда они просвистели дьявольски близко…

Я внимательно осматриваю все вокруг… Ага! Вон одна – в левом крыле… А вон и вторая!… Правда, на расстоянии одного метра… Но зато третья пробоина уже ближе: в обшивке корпуса, у сиденья наблюдателя, с правой стороны, на высоте колен… Чорт возьми! – на левой стороне еще одна дырка, несколько ниже… Значит, я, действительно, был в самом центре обстрела!… Ну, и везет же тебе, Гейдемарк!…

Но где же сидит та пуля, которая оцарапала мне руку?

Я внимательно гляжу вверх и… ощущаю сильный запах бензина.

Чорт возьми! Неужели прострелен бак!…

Я нагибаюсь к сиденью пилота и смотрю на бензиновые часы: они показывают 30 литров.

Значит, все в порядке…

А как обстоит с разносным бензиновым баком?

Я снова вскидываю голову вверх… Да, действительно, наше драгоценное топливо вытекает обильной струей, мгновенно распыляемой сильной воздушной тягой…

Я осматриваюсь с молниеносной быстротой.

Дело дрянь!… Я вижу, что весь корпус и поверхность руля уже мокры от вытекающего бензина…

На все эти наблюдения у меня уходит меньше секунды…

Я наклоняюсь вперед к Энгману:

– Закрыть газ!

Рев мотора затихает, и только через жиклер бензин слегка шипит в цилиндрах – ровно настолько, чтобы клапаны работали, а пропеллер продолжался бы вертеться.

Энгман поворачивается и вопросительно смотрит на меня.

– Разносный бензиновый бак прострелен!

Пилот смотрит вверх и кивает головой.

– Не выключить ли мне и зажигание?

Я размышляю несколько мгновений.

Это, во всяком случае, рискованно: ведь тогда, по всей вероятности, мотор и пропеллер остановятся совершенно, а в воздухе пустить его в ход мы не сможем, – другими словами, мы будем вынуждены сделать где-нибудь посадку…

Но… лучше сесть где угодно, чем свалиться, в дыму и пламени, с высоты 3000 метров, как это случилось пять дней тому назад с командиром северо-восточной эскадрильи…

– Да, выключить зажигание!

Энгман нагибается влево и поворачивает выключатель магнето вниз…

Мотор останавливается, а вместе с ним и пропеллер. Пилот делает рукою жест, выражающий сожаление… Я пожимаю плечами: да, досадно… Теперь нам, наверно, придется спуститься где-нибудь в открытом поле, потому что в воздухе завести мотор нельзя: на этот счет у нас обоих нет никаких сомнений… Впрочем, кроме потери времени, вынужденная посадка не вызовет никаких других осложнений. Зато самая страшная опасность: сгореть живьем – исключена.…

Все это происходит очень быстро: в каких-нибудь пятнадцать секунд после того, как я выпустил в француза последнюю пулю.

…В француза?…

С быстротой молнии, я поворачиваюсь кругом: Ньюпор исчез… Вероятно, и ему влетело от меня порядком… И других самолетов тоже не видно… Я снова смотрю вперед… Высотомер показывает 2800. Значит, мы еще беспрепятственно перелетим через фронт… И действительно, под нами уже светится сеть французских резервных позиций, а их зенитные орудия уже щедро осыпают нас гранатами и шрапнелями…

2500 метров…

Значит, мы сможем сделать посадку вне пределов досягаемости французской артиллерии…

Две тысячи пятьсот метров… Это означает, при тихой погоде, планирующий спуск на протяжении свыше двенадцати километров, а сегодня, при встречном ветре, – около десяти.

2200 метров…

Я рассматриваю простреленный бак. А нельзя ли его законопатить?…

Я быстро вытаскиваю из кармана несколько пучков пакли и наматываю ее на острие отвертки. Очень осторожно пробую заткнуть ею обе пробоины. Удалось!… Но потом, когда я, так же осторожно, вынимаю инструмент, к нему пристает, к сожалению, и пакля, и вся струя накопившегося бензина вырывается наружу… От силы воздушного течения горючая жидкость испаряется в одно мгновенье, сковывает мои-лицо и руки ледяным холодом и покрывает льдом стекла защитных очков. Я сдвигаю их вверх и пробую еще раз заткнуть отверстия в баке…

1800 метров… Надо поторопиться… Хорошо еще, что мы выбрались из зоны обстрела зенитных орудий, и я могу спокойно работать.

На этот раз я вытаскиваю отвертку из бака с чрезвычайной осторожностью… Чудесно! Пакля прочно держится на острых краях пробоин… Ура! я показываю на мой успех Энгману. Он смотрит вверх и радостно кивает головой.

– Попробуйте еще раз! Может быть, мотор заработает! – кричу я ему на ухо. – Поставьте-ка самолет покруче на нос!

Он делает утвердительный знак и ставит оба магнето на вспышку. Потом он нажимает изо всех сил, так что тросы начинают гудеть и свистеть. У меня такое ощущение, точно желудок и сердце подкатили мне к самому горлу! Я невольно хватаюсь руками за подкосы кабана…

Энгман дает контакт с молниеносной быстротой. Безрезультатно!… Еще раз! Опять безрезультатно: пропеллер ни на волосок не продвинулся… мотор онемел.

Мой пилот пожимает плечами и снова приводит аппарат в нормальное для планирующего спуска положение.

1200 метров…

Крутой спуск лишил нас нескольких сот метров высоты. Когда я ищу глазами, где бы нам спуститься, из бака снова брызжет вдруг струя бензина… Энгман вынужден нагнуть голову, чтобы не быть ослепленным… У меня моментально становятся мокрыми пробковый шлем и кожаная куртка… Бензин разъедает мне глаза, точно огонь, и опять леденит мне лицо и руки…

Когда зрение, постепенно, снова возвращается ко мне. я опять осматриваю бак и вижу, что между обоими пробоинами зияет широкая трещина. Кроме того, из бака вытекает еще новая струя: есть, значит, третья пробоина.

Я опять выдергиваю паклю, чтобы ветер подхватил струю бензина и отнес ее назад, – иначе вся жидкость попадет Энгману в лицо…

900 метров…

Пора позаботиться о месте для посадки.

Первый вопрос: каков ветер на земле?

Я опять нагибаюсь к пилоту.

– Видите вы там дым от локомотива, который стоит на свободном пути? Внизу – южный ветер…

Энгман кивает головой. Мы испытующе осматриваемся кругом.

Вдруг я пугливо и, вместе с тем, радостно вздрагиваю…

– Посмотрите-ка туда! По ту сторону села… вон то место… справа от стога сена… Это старый аэродром, где раньше был расположен 123-й отряд… Там мы и сядем.

Энгман соглашается со мной…

400 метров…

Положение, как будто, улучшается… Времени у меня достаточно, да и навряд ли может теперь случиться что-нибудь неожиданное… Я сделаю посадку там, внизу, подожду, пока из разносного бака не вытечет весь бензин, а потом, о оставшимися тридцатью литрами в главном баке, заведу пропеллер, – и мы сможем полететь домой…

Мне любопытно знать, справится ли с такой посадкой Энгман собственными силами. Я не могу ему ничем помочь… даже не смею: ведь я бы только помешал ему.

Энгман делает вираж влево – по направлению к месту спуска. Я быстро схватываю оба конца предохранительного пояса и задвигаю скобу… На всякий случай… Если бы мы опрокинулись, то я, описав кривую, был бы с силой выброшен вперед. А такое сальто-мортале – прекрасный повод для того, чтобы сломать себе шею, несмотря на наличие плотного черепа и защитного шлема…

Ровно и красиво планируя, наша белая птица спускается. Вот колеса ее касаются земли – и в то же мгновенье, от сильного толчка, Энгман получает сильную струю бензина прямо в глаза… Он ослеплен и не замечает неровностей почвы на нашем пути… Мы налетаем на них, крепкие резиновые амортизаторы на оси тележки пружинятся и, с проворством обезьяны, которое еще сохранил наш самолет, он подскакивает высоко в воздух…

У меня мелькает в мозгу болезненная мысль: «Жаль, если мы разобьемся именно теперь!»

Как полено дров, мы опять падаем вниз и скользим при этом с правого крыла… Весь аппарат страшно трещит… Машина стоит на носу… Я крепко цепляюсь руками за бортовые стенки – и, в то же мгновенье, мы переворачиваемся.…

Как ласочка, я выползаю из-под самолета. Мне уже не надо расстегивать пояс: от силы падения он просто разорвался.

Энгман, в свою очередь, с трудом карабкается из-под своего сиденья.

И у него пояс разорван, а его самого швырнуло со страшною силою вперед. Носовым платком он старается унять хлынувшую изо рта и носа кровь…

Мы молча обходим вокруг нашей мертвой птицы.

– Жалко, Такэ… Я так радовался, что мы сейчас полетим домой.

Мой пилот совершенно подавлен…

– Да… господин обер-лейтенант… все было так хорошо… и вдруг этот проклятый бензин… прямо в глаза!…

И он снова обтирает носовым платком льющуюся кровь…

– Ну, теперь уже нечего печалиться… Как-никак, а в воздушном бою нам очень повезло. Вы посмотрите только: одна пробоина справа в моем сидении, а другая – слева. А вот эти три штучки в разносном баке тоже проскочили как раз между мною и вами… А вон еще та пробоина вверху: ведь через нее можно почти просунуть целую руку в бак. И все сошло благополучно…

Энгман кивает головой…

А теперь посмотрим наши повреждения.

К сожалению, их очень много. Верхнее правое крыло сильно пострадало. Тележка совершенно сплющена. Пропеллер превращен в щепки, глушитель и выхлопная труба смяты, корпус искривлен.

– Да, собственно говоря, испорчено все, кроме мотора. По-видимому, он не пострадал, а это уж очень важно.

– Придется и его отдать В починку, – говорит Энгман.

– Да, придется…

Между тем, со всех сторон к нам сбегаются солдаты.

– Где ближайший телефон? – спрашиваю я одного из них.

– Тут, в деревне, господин обер-лейтенант.

Пять минут спустя, я уже связался с начальником моего авио-отряда. Я докладываю ему, в кратких словах, о результатах нашей разведки и о воздушном бое.

Он рад, что мы отделались благополучно…

– Я пришлю вам старшего механика на легковом автомобиле – говорит он, – а кроме того, два грузовика с людьми для починки самолета. До свиданья!

– До свиданья, господин капитан!…

В ожидании помощи, мы сидим на обломках нашей любимой птицы.

У меня ноет сердце… Я медленно обхожу вокруг самолета и поглаживаю его пробоины, – эти почетные раны, которые он получил в воздушных боях и под обстрелом: неприятельской артиллерии…

Вдруг мы настораживаемся. С севера доносится хриплый лай лопающихся шрапнелей и гранат, выбрасываемых зенитными орудиями. А вскоре, невооруженным глазом, мы можем сосчитать вражеские самолеты: одиннадцать штук. Это возвращается домой французская эскадрилья.

А за ней вдогонку несется стая германских летчиков.

«Так-так-так-так!» – звучит сверху вниз.

А мы беспомощно стоим на земле и завидуем нашим счастливым товарищам.

– Жаль – говорю я.

И Энгман подтверждает:

– Очень жаль…

Я со смехом утешаю его:

– Ничего, Такэ: завтра нам дадут новую птицу, и мы еще посмотрим…

А через несколько дней мой храбрый пилот и дорогой товарищ Энгман, после тяжелого воздушного боя, погиб смертью героя.