Полина Виардо – Тургеневу

Полина Виардо – Тургеневу

4(16) февраля 1869. Веймар Как благотворно подействовала на меня сегодня утром ваша телеграмма, мой добрый дорогой друг. Вчера я была очень обеспокоена и в то же время взволнована мыслью, что мое письмо, которого вы ожидали e нетерпением, потерялось. Эта радостная телеграмма пришла как раз в ту минуту, когда мне доложили о приходе великого герцога[86]. Более точным быть просто невозможно. Он явился при третьем ударе часов. Воплощенная любезность. Наговорил мне кучу комплиментов совершенно в духе моей доброй Августы[87], с которой у него так много схожего. Благодарил меня за добро, которое я сделала для его сестры. «Вы не представляете, какой светлой станцией вы являетесь в ее жизни» (без сомнения, он хотел сказать что-то другое, но произнес именно «станцией»). Лицо у него дерзкое и непонятное, но… wenns, Herz nur schwarz ist[88].

Портрет Полины Виардо. Художник Людвиг Пич. 1865 г.

Он сказал, что целиком и полностью восхищен мною, моей карьерой, моей жизнью, какой я ее сама для себя сделала. Говорил о пьесе Консентиуса, которую наверняка поставят. Мы долго беседовали о Листе, о Вагнере, об идеале, о воспитании. K концу пятой четверти часа очень оживленной беседы он протянул мне руку со словами: «я протягиваю вам руку друга, друга искреннего и верного». Mein Liebchen, was willst du mehr?[89]

Что ж, vedremo[90] по обстоятельствам. A пока первым выигрывает бедняга Консентиус. Так всегда и бывает. Лист сегодня не пришел. Утром у него был обморок и невралгические боли лицевого нерва. После великого герцога меня посетили две очень милые, восторженные и знатные дамы. Они попросили разрешения расцеловать меня! Потом пришли граф Тарновский и Дом. Дом проводил меня в театр, в ложу г-на де Лоена. Г-жа де Шляйниц тоже явилась туда. Как я вспоминала Диди и Марианну, слушая «Лоэнгрина»! Это произведение понравилось мне еще больше, чем в Баден-Бадене. М-ль Рейс (Эльза) не так уж хороша, голос у нее резковатый, и драматизма нет и в помине. У г-жи Барней (Ортруда и у нее весьма неплохая) много огня, даже немного слишком. Лоэнгрина пел г-н Мефферт – в стиле Брандеса старшего. Тельрамунд (Мильде) превосходен. Оркестр замечательный. Волшебный лебедь – настоящий голубь. Решительно, да, решительно Вагнер – единственный композитор, творчество которого имеет для меня интерес. О, не буду отпираться, я вагнерианка до кончиков ногтей, мой бедный друг! чувствую, что неодолимо качусь по этой наклонной плоскости. Завтра придет Лассен, чтобы вновь посмотреть со мной «Кракамиша». Если Листу станет лучше, он тоже придет. Они увозят мен в Иену на интересный концерт. Мы отопьем чаю у Чермака (с которым познакомились в Праге). Вернемся в тот же день. Думаю, что в четверг у великой герцогини опять будет звучать какая-нибудь музыка. Надобно, чтобы я нанесла визиты моим примадоннам. Только бы Поль сумел прислать мне свою работу! Мне бы так хотелось немного поучить с ними, хотя бы направить их по верному пути, прежде чем они окончательно выучат свои роль.

Однако поздно, а хотя бы раз в сутки надо ложиться спать. Для этого необходимо, чтобы я самое большее через 20 минут была в своей постели. Так покойной ночи, дорогой Тургенев. Сообщайте мне новости. Работайте хорошенько. Как поживает новая новелла? Уже закончена?

Очень горячо, неизменно, очень… желаю вам доброй ночи.

Я.

Полина Виардо – Тургеневу

Веймар, 18 фев. 1869

Дорогой Тургенев, благодарю вас за слова Stornello, они отлично ложатся на музыку. О, если бы вы захотели, вы бы сделали весь перевод лучше кого бы то ни было. Боюсь, как бы Поль[91] не переумничал – я уверена, что он занимается шлифовкой и повсюду отыскивает «die Pointe»[92] – что все это кажется ему слишком простым, слишком естественным – мне он тоже писал, что к концу недели я получу его работу целиком. Надеюсь, что он сдержит слово – иначе мне придется здесь задержаться, а я хочу уехать в воскресенье.

Я приняла множество визитов. Г-на и г-жу де Лоеп, Мильде, м-ль Рейсс, м-ль Мелиг. Сегодня вечером я звана ко двору. Там будет любительский спектакль, ужин и бал. М-ль Рейсс просмотрела со мной роль Стеллы – она ей очень подойдет. Г-н де Лоен и м-ль Мелиг передали мне, что Лист самым серьезным образом отзывался о моей музыке: «Никогда еще не бывало талантливой женщины-композитора – и вот наконец-то появилась!!!» Я прекрасно сознаю, что это в тысячу раз преувеличено. Ho, во всяком случае, это означает ободрение на будущее. Сегодня Лист услышит романсы на стихи Мерике, из которых ему известны только «Русалка», «В полночь» и «Бывает». Если у него будет время, мы посмотрим второе действие «Кракамиша».

Г-н Жиль из Иены дал мне прилагаемый автограф – я в восторге от того, что могу предложить его вам. Меня зовут к обеду.

Дом передал мне, что Лист битый час немыслимо восхвалял мою музыку. To же сказал и Лассен. Между прочим, его совершенно поразил романс «Vor Gericht».

Постарайтесь повидать Леви, передайте ему, что м-ль Мюржан пишет мне, что не получала никакого предложения об ангажементе с тех пор, как ее отец написал о своих условиях г-ну Девриену. Она не поедет gastieren[93], не получив от дирекции ангажемента. Потеряно уже так много времени, что, может статься, она больше не сможет поехать в Карлсруэ до мая месяца (по крайней мере, чтобы быть действительно там закрепленной). Будет непоправимой ошибкой, если упустят эту единственную возможность.

Ах, если бы Поль выслал мне хотя бы тексты арий! Надо послать ему ноты арии Кракамиша. Bce это так запаздывает. Мильде и впрямь желает посмотреть роль вместе со мной, прежде чем он останется предоставленным сам себе. Я начинаю сомневаться в том, что смогу уехать отсюда в воскресенье ночью. Хотелось бы все-таки быть в Карлсруэ в понедельник. Если же меня там не будет, не надо усматривать в этом моей вины. Прощайте, нет, до скорого свидания. Будьте здоровы. Я начинаю радоваться при мысли о возвращении в свое гнездо. Какое счастье увидеть вновь добрые любимые лица!

Виардо и Тургенев надеялись остаток жизни провести в Баден-Бадене. Ho франко-прусская война разметала их по сторонам, нарушив все планы. Виардо уехали в Лондон. Тургенев и Луиза – в Россию.

С.-Петербург, гостиница «Демут».

Воскресенье, 26/14 февраля 71.

Половина первого ночи.

Моя дорогая и любимая госпожа Виардо, я только что вернулся с вечера у г-жи Серовой, где Луиза пела романсы Шумана – «Doppelganger», «Gretchen»[94] (разумеется, копируя вас – лучшего она бы и не придумала).

Ho начнем по порядку. Сегодня утром, сделав кое-какие дела, – я отправился к ней. Нашел ее похудевшей, остриженной словно мальчик, но это ей очень идет. Глаза прекрасны как никогда, выражение лица несколько более спокойное. B остальном – жесты, телодвижения – прежние. B настоящее время она простужена, но я не думаю, что ее здоровье под большой угрозой. Мы долго беседовали, я избегал касаться чувствительных мест – в особенности я не говорил о ее будущем, о том, что она собирается делать… Это впереди. Полагаю, что в эту минуту у нее нет ни гроша… Об этом мы еще поговорим. Она произнесла имя Лулу[95]… Тогда я принялся говорить о нем, рассказывая о том, какой он славный и смышленый. Это заметно растрогало ее, но разрыв с Эриттом, очевидно, дело бесповоротное, это как отсеченная рука. Я вернулся вечером из Мариинского театра с большого концерта, о котором сейчас вам расскажу: в нем участвовали несколько артистов – девица Бларамберг, которая, кажется, ходит теперь в рабынях. Голос у Луизы значительно окреп – она разрабатывает его со стороны драматической – несколько утрируя: спела она отрывок из «Рогнеды», представляющий собой ряд криков – но по-русски произносила великолепно. Bce это звучит замечательно и даже захватывающе в гостиной… я полагаю, что для концерта это мало подходит. Думаю также, что легкость – та, что была раньше – теперь исчезла. B общем, мне показалось, что она в хорошем настроении, как человек, оказавшийся в своей стихии и господствующий в ней. Она больше не хочет давать уроков и как будто хочет порвать со светом. He надо стараться изменить ее: такова уж она есть и другой быть не может…

Днем я познакомился с одним молодым русским скульптором – польским евреем из Вильны – который одарен незаурядным талантом. Он изваял статую Ивана Грозного, сидящего с Библией на коленях, небрежно одетого, погруженного в мрачное и зловещее раздумье. Я считаю эту статую просто шедевром по исторической и психологической глубине – и по великолепному исполнению. И сделано это каким-то чахоточным, бедным, как церковная крыса, евреем, который и начал-то работать – и учиться читать и писать лишь в 22 года – до этого он был рабочим… Spiritus flat ubi vult[96]. B этом бедном юноше, уродливом и тщедушном, несомненно, есть искра божия – к сожалению, здоровье его загублено. Его посылают в Италию (но хорошие времена наступили для него слишком поздно). Зовут его Антокольский. Это имя останется.

Я спокойно отобедал у моего старого друга Анненкова. До завтра!

Понедельник, 27/15 февр., полночь.

Я только что вернулся из шахматного клуба, где прочитал официальные сообщения… Итак, Эльзас и Лотарингия потеряны… пять миллиардов. Бедная Франция! Какой страшный удар и как от него оправиться? Я очень живо представил вас и то, что вы должны были перечувствовать… Что ж, это мир – но какой мир! Здесь все полны сочувствия к Франции – но от этого становится еще горше.

Вот как я провел день:

Сегодня утром – длительный визит к художнику Ге, который ваяет бюст Белинского, знаком с ним он не был, а для работы располагал лишь посмертной маской и плохими литографиями. Я постарался помочь ему своими воспоминаниями и думаю, что побудил его сделать полезные изменения. Ге хочет сделать мой портрет, он просит лишь о двух сеансах – он уже сделал превосходный портрет Герцена. Затем я имел долгое совещание со своим редактором – обедал я с теми двумя молодыми русскими – Жуковским и Онегиным, – которых вы видели в Баден-Бадене – потом играл в шахматы в клубе – одну партию выиграл, другую проиграл. Написал письма своему управляющему – в Москву – вот и все. Завтра я снова буду у Луизы.

Павел Алексеевич Анненков – русский литературный критик, историк литературы, мемуарист, друг писателя. Автор одной из самых известных книг о жизни и творчестве Ивана СергеевичаТургенева

До свидания, theuerste, liebste Freundinn[97]. Будьте здоровы, пишите мне и позвольте мне поцеловать ваши дорогие руки. Да хранит вас небо.

Der Ihriger[98] И. T

Москва.

Пречистенский бульвар, в доме Удельной конторы.

Четверг, 11(23) марта 1871.

Дорогая и любимая госпожа Виардо, приехал из Спасского мой управляющий и привез мне два письма: одно из Ливерпуля, другое из Лондона. Первое огорчило меня – вас положительно преследует неудача[99]; второе пролило немного бальзама на мои раны. Ваши «субботы» очаровательны, и я был бы счастлив присутствовать на них – и вскоре буду на них присутствовать. Прежде всего я должен вам сообщить вот что:

1) Я решил не ездить в Спасское – и все устроить здесь.

2) Выехать из Москвы в будущую среду, 10/30 марта.

3) He возвращаться в Петербург, а ехать прямо в Кенигсберг через Смоленск и Витебск.

Кладя десять дней на путешествие – а, по-моему, это гораздо больше, чем нужно – я, как видите, имею все шансы прибыть в Лондон между 10-м и 15-м апреля. Таким образом, задержка будет незначительной, и «вершина горы» осталась уже далеко позади, что наполняет меня радостью.

Холера принимает в Петербурге ужасающие размеры, и я вовсе, вовсе не желаю подвергать себя риску не вернуться на Devonshire placea.

Вот в каком порядке мы с Луизой расположили романсы в Альбоме:

1) «Marchen» (по-русски «Лесная тишь», «Waldeinsamkeit»);

2) «Verfehltes Leben»;

3) «Der Gartner»

4) «Allein» (по-русски) «Ожидание» – attente);

5) «Rosenzeit» (по-русски) «Былое счастье»

6) «Es ist ein schlechtes Wetter»[100].

Вы меня спрашиваете, имеется ли «хижина и сердце» в истории Луизы. Увы! (я говорю: увы!) ничего подобного нет. Bce то же, что и прежде: горькое и гордое одиночество – около нее несколько существ женского пола в положении рабынь – и будущее – я сказал бы, почти умышленно неопределенно. Она по-прежнему «рубит свои канаты» – чтобы скитаться по волнам. Что касается общества, то она, мало сказать, его не любит – просто ненавидит. При всем том не следует забывать, что она по-настоящему больна. Я, кажется, уже писал вам, что мы с ней много говорили о ее ребенке: это, кажется, льстило ее материнской гордости – но она оставалась непреклонной, как скала. Это существо, отмеченное печатью рока, – к которому, несмотря на невольное отвращение, нельзя не чувствовать глубокой и острой жалости.

Я послал вам хорошую свою фотографическую карточку. Что касается двух портретов, я их и не думал заказывать – портреты редко удаются.

Мои письма доходят до вас очень нескоро… а я-то – когда и как дойдут до меня ваши? Я, разумеется, отдал распоряжения в Спасское. K счастью, скоро этому всему конец.

Прядь моя – раз уж вам угодно осведомляться о ее делах и поступках, опять начинает завиваться.

Мой брат (который, кстати сказать, чувствует себя превосходно и продает лес по баснословным ценам) снесет это письмо на почту, и я кончаю писать, говоря: до завтра. Он благодарит Виардо за память.

Клоди и Марианна! Завтра вы получите колоссальное письмо!!

A пока обнимаю всех и с благоговейной нежностью целую ваши дорогие руки.

Der Ihrige[101] И. T.

Ура! десятому апреля![102]

Данный текст является ознакомительным фрагментом.