ДОЛГАЯ ОХОТА (1819–1825)

ДОЛГАЯ ОХОТА

(1819–1825)

Возвратимся назад, за несколько недель до первой любовной ночи Александра и Аглаи. Точнее говоря, в прекрасный летний день 27 июня 1819 года, когда любезный и внимательный читатель может увидеть их в веселой компании друзей в лесу, по дороге на праздник в Корси. Там Александр узнаёт, что у богатого фермера Леруа, старого друга Генерала, собирается светское общество. Следует, стало быть, срочно напомнить Леруа об этой дружбе. Александр оставляет Аглаю на площади, пусть она пока потанцует без него, а он сейчас вернется.

«Вдруг, как раз на повороте дороги, в солнечном луче, омывающем их светом, показались идущие мне навстречу три особы, две из коих были мне хорошо известны, но третья — абсолютно незнакома». Речь идет о Каролине Коллар, сделавшейся позднее баронессой Каппель, ее трехлетней дочери Марии, которая в 1840 году станет несчастной героиней дела Лафаржа, и мальчике в возрасте Александра. «Этот молодой человек, высокий, смуглый, поджарый, с черными волосами, остриженными бобриком, с чудесными глазами, четко очерченным носом, с белыми, как жемчуг, зубами, с аристократически беспечной походкой, был виконт Адольф Риббинг де Лёвен, будущий автор «Vert-Vert» и «Форейтора из Лонжюмо» и сын графа Адольфа Луи де Лёвена, одного из трех шведских вельмож, обвиненных в убийстве Густава III, короля Швеции».

Оно было совершено в 1792 году во время маскарада. В результате граф Лёвен удалился в изгнание во Францию, потом в Швейцарию. «Он был молод и так хорош собой, что его называли не иначе как, красавчик-цареубийца. Он был представлен мадам де Сталь, которая пожаловала ему особую часть своей дружбы», как говорилось тогда на галантном языке времени. После 9 термидора он возвращается во Францию, честно спекулирует на покупке по крайне низким ценам упраздненных аббатств и множества замков, пустующих по причине эмиграции их владельцев. Один из них — Виллер-Элон он перепродает своему другу Коллару, который хорошо заработал тогда на поставках оружия. При Наполеоне Лёвен тихо живет то в одном, то в другом своем поместье, но второе возвращение Бурбонов вынуждает его вновь отправиться в изгнание вместе с женой и ребенком. В Брюсселе вместе со ссыльными бонапартистами — драматургом Арно, Экзельманом, Камбасересом, Кошуа-Лемером, Гарелем, будущим директором театров Одеон и Порт Сен-Мартен, он начинает издавать газету «Беглый желтый карлик»[21]. Король Пруссии, возмущенный одной из статей, требует, чтобы Лёвена либо выдали ему, либо он убрался бы во Францию, «подобно тому, как повар оставляет курице свободный выбор между вертелом и кастрюлей». Лёвен тем не менее остановился на втором рецепте и прибыл просить Коллара о гостеприимстве, не заботясь о последствиях и возлюбив Александра, «как своего второго сына». Наконец-то папа-аристократ: незаконнорожденные сиротки нуждаются во множественном числе папаш.

В настоящий момент Коллары, Лёвены и несколько мелких дворян из местных пребывают у фермера Леруа, совершая загородную прогулку. С первого взгляда во время их нечаянной встречи Александр испытывает самую живую симпатию к красавцу Адольфу де Лёвену. Чтобы поближе с ним познакомиться, а также, может быть, чтобы возобновить отношения с барышнями из хороших семей, он добивается от баронессы Каппель приглашения сначала к Леруа, а потом в Виллер-Элон. Александр с удовольствием остался бы и ночевать на ферме в тот же день, но ему надо предупредить об этому старенькую маму, а также проводить назад в Виллер-Котре докучливую плебейку Аглаю, «которой мне следовало с помощью дипломатических уловок дать понять необходимость сохранения моих отношений с семейством Коллар». Преодолевая законную ревность, Аглая предоставляет Александру трехдневный отпуск: он не должен из-за нее упускать возможность стать любимчиком всех этих хорошеньких аристократок. Неизвестно, удалось ли ему договориться о том же с мэтром Меннесоном и, если да, то был ли то оплачиваемый отпуск или без сохранения содержания.

Утром следующего дня мы видим его на дороге, большими быстрыми шагами он направляется к Корси. На берегу пруда он замечает жестикулирующего Адольфа и не удивляется: какой же поэт не жестикулирует, особенно если влюблен. Адольф, конечно же, влюблен, в Луизу Коллар, которая собирается замуж за русского. Дабы помешать этому мезальянсу, он сочинил четверостишие и собирается тайком записать его в альбом Луизы. Она прочтет, глаза ее откроются, в переносном смысле, разумеется, она отошлет русского назад к его снегам, и, кто знает… Александр умоляет Адольфа о чести первым услышать его стихи. Настоящий поэт никогда не заставит себя упрашивать:

Зачем в холодной Иберии, о, Луиза,

Укрыть столь милые черты?

Разве не поклялись нам в вечном мире

Русские, покидая нашу прекрасную родину!

Это дивно, как у Демустье, величайшего из поэтов Виллер-Котре. Александр в восторге, сам-то он стихов писать не умеет. Адольф скромно улыбается: стоит лишь влюбиться, и стихи польются сами собой. Но Александр влюблен, а у него не льются.

Обед на тридцать кувертов на лесной поляне, отъезд в Виллер-Элон. Барышни поручили врачу из замка по имени Мансо позаботиться о приятном ночлеге для Адольфа, Ипполита Леруа, двоюродного брата фермера, и Александра. В простынях у первого скрыты волоски, от которых все тело начинает чесаться; в постели второго резвятся лягушки. Поэтому Александр тщательно исследует свою кровать, прежде чем лечь. Но едва он задремал, как раздался крик петуха, заблаговременно спрятанного в шкафу, и эти вокальные упражнения не прекращались до самого утра. В семь часов утра Мансо с хитрым видом зашел справиться, все ли у них в порядке. Месть молодых людей соответствовала степени их недосыпания. Подстрекаемые Александром, они раздевают врача, завязывают его в простыню с волосками, от которых все тело начинает чесаться, и с кляпом во рту помещают по самое горло в речку на краю парка. И он мокнет там несколько часов, пока барышни его не обнаруживают. Некоторое время они дуются на любителей глупых шуток.

Пока они заняты поисками врача, Александр стоит на часах, а Адольф переписывает и подписывает свой шедевр в альбом Луизе. Довольный собой, он рассказывает обо всем отцу. Граф, пожевывая зубочистку, выслушивает четверостишие, на секунду вынимает ее, чтобы заметить, что Испания это не совсем Сибирь, а после продолжает свое занятие. Дабы не опозориться, Адольф ночной порой пробирается в спальню Луизы, берет альбом, чтобы исправить ошибку, но задевает впотьмах столик. Луиза вопит, думая, что к ней забрались воры; прибежавший на помощь ее отец вопит, думая, что обнаружил соблазнителя, Адольф жалобно оправдывается именем Поэзии. Наутро барышни все еще изволят дуться. Александр сыт по горло жизнью в замке, он удаляется, ни с кем не простившись, и ноги его больше не будет в Виллер-Элоне.

«Я возвратился в Виллер-Котре и, утомившись пребыванием в аристократических краях, откуда я так стремительно бежал, был счастлив снова оказаться в мире, который я предпочел тому, другому, и где я находил полное удовлетворение всех моих сердечных желаний и честолюбивых устремлений». С этими последними он возьмет со временем потрясающий реванш, когда гений его и успех заставят сильных мира сего искать его общества или смиряться с ним. Что же касается «сердечных желаний», он будет придерживаться своего первоначального круга общения, и среди его многочисленных любовных связей никогда не мелькнет ни хвостика, ни даже тени самой последней маркизы.

Что вовсе не мешало ему проявлять чрезвычайный интерес к мужской красоте. Так, например, с самого момента появления в Виллер-Котре отставного офицера Амадея де Ля Понса, он не мог успокоиться, пока не стал его другом. Двенадцатью годами старше Александра, Ля Понс имел черты лица совершенно женственные, мужественность которым придавал лишь след от роскошного сабельного удара. Профессиональный рантье, он призывал Александра работать, по-отечески, как и положено:

— Поверьте, дитя мое, есть в жизни нечто большее, чем удовольствие, чем любовь, охота, танцы и все безумные запросы молодости! Есть работа. Научиться работать… значит научиться быть счастливым!

В конце концов Александр будет пользоваться этим уроком как одержимый. Монтескье говаривал, что не было такого огорчения, которое не исчезло бы после часа чтения. Точно так же Александр станет утверждать, что никогда не было у него такого горя, которое не исцелила бы работа. Та работа, которую предлагала педагогика Ля Понса, состояла в изучении немецкого и итальянского языков. Александр на первый язык не клюнул, но от второго получал удовольствие. Позднее он переведет и опубликует под именем Жака Ортиса одну из книг, по которым он выучил итальянский[22].

Девиолены переезжают в Сен-Реми и сдают свой дом в Виллер-Котре Лёвенам. Теперь Александр и Адольф каждый вечер встречаются у Ля Понса. Они упражняются в стрельбе из пистолета, превратив двор в полигон, и так преуспевают в этом искусстве, что «каждый из нас, бывало, держал в руке карту, которая служила мишенью для другого», невинная забава, едва ли менее опасная, чем русская рулетка. К столь же опасным упражнениям можно отнести новые стихи Адольфа, которые он время от времени читал, стараясь больше не путать Иберию с Сибирью. Менее отважный, Александр не рискует рифмовать. Погостить к Лёвенам приезжает вместе с семьей Антуан Венсан Арно, знаменитый автор «Германика» и «Мариуса в Ментюрне». Александр не был приглашен, но случайно знакомится с драматургом во время охоты. Увы, Арно уезжает, увозя с собой в Париж Адольфа, который останется там на всю зиму.

Тем временем Пайе стал старшим клерком, сменив Ниге. Пайе богат, он не собирается становиться нотариусом и не столь мелочен, чтобы придираться к работе Александра. Более того, однажды, когда клиент оставил персоналу королевские чаевые, Пайе предлагает их проесть в «злачных местах» Суассона. Трое клерков садятся в ночной дилижанс. Пайе и Ронсен — в двухместное купе, а Александру достается «общее» место внутри экипажа. После нескольких остановок он остается наедине с мужчиной лет сорока, весьма элегантным, с обольстительными манерами, который, услыхав, что он кашляет, предлагает Александру пастилки от кашля. Завязывается беседа, мужчина спрашивает его о жизни, о работе — тема, на которую Александр вовсе не прочь поболтать перед сном, включая при этом свой шарм двуполого существа. Принял ли мужчина его непринужденную позу за приглашение? Как бы то ни было «мой дорожный товарищ от любезничанья перешел к более решительному изъявлению своих симпатий ко мне и сжал меня в своих объятьях». Александр отбивается, призывает на помощь, но дилижанс как раз катится под гору и не может остановиться. Минут через десять Александру удается прервать это странное объятие. Экипаж останавливается. Кондуктор строго препровождает мужчину на империал и, смеясь, рассказывает о произошедшем Пайе и Ронсену. Александр притворяется, что не понял, чего хотел от него пассажир вопреки предшествующему «любезничанию». В Суассоне оба клерка поднимают его на смех. Дабы доказать, что он истинный мужчина, остается лишь один способ: как следует наказать господина с пастилками от кашля. Александр ищет его, но не находит, однако волнение его не утихает: «Приключение произвело на меня столь сильное впечатление, что в продолжении целого дня я был не в себе». В его будущем творчестве для гомосексуалистов найдется место, они будут представлены жестокими или коварными, но никогда ни в карикатурном, ни в гротесковом ключе.

Он выходит из отупения лишь на «Гамлете» в бесцветной адаптации Дюси, автора, о существовании которого Александр не подозревал, так же как и о существовании Шекспира. То были провинциальные гастроли учеников парижской Консерватории драматического искусства. Главную роль играл некто по фамилии Кюдо. «У него были красивые глаза, сильный голос и такая хорошая память о Тальма, что, когда я увидел, как сам Тальма играет эту роль, у меня было большое искушение посчитать ее подражанием Кюдо». Александр зачарован. Явление отца, которого не видит никто, кроме Гамлета, «его борьба с матерью, <…> его монолог, мрачный допрос, который подозрение учиняло смерти», — все убеждало его в том, что он имеет дело с шедевром. Возвратившись в Виллер-Котре, он все еще был в потрясении.

«У всех я спрашивал:

— Вы знаете «Гамлета»? Вы знаете Дюси?»

Он написал Фуркаду, который преподавал теперь в Париже, чтобы он прислал ему копию трагедии. В три дня он выучивает пьесу наизусть, с какой целью? Судьба Гамлета, явление призрака отца, борьба с матерью предопределяют еще неясное его решение не быть ни нотариусом (для этого дела у него нет призвания, да и денег), ни сборщиком налогов с годовым жалованьем в полторы тысячи франков, к чему склоняет его мать. Что же выбрать?

В Виллер-Котре появляется бродячая труппа бедных актеров под именем Робба. В их репертуаре лишь две мелодрамы — «Адольф и Клара» и «Дезертир», поскольку их слишком мало, чтобы играть пьесы с большим количеством ролей. Александр не пропускает ни одного представления, вертится вокруг актеров и, без сомнения, предлагает им свои услуги. Как бы то ни было, благодаря этому добровольцу, труппа может поставить «Hariadan Barberousse» с Александром в роли дона Рамира. Его имя большими буквами написано на афише, и в день спектакля люди «приезжают из всех соседних городов и деревень, даже из Суассона», горячие аплодисменты, легкое опьянение, и Робба покидают город с выручкой в восемьсот франков, на что можно жить несколько месяцев. Неизвестно, получил ли что-нибудь Александр.

Адольф возвращается из Парижа вместе с Огюстом Лафаржем. Последний так и не смог найти женщину, которая заплатила бы за его обучение. Уже старик, он полностью погрузился в литературу, без всякого успеха, но и без особой убежденности и планов, плохой пример для подражания. Возвращение Адольфа для Александра событие куда более значительное, чем убийство герцога Беррийского 13 февраля 1820 года. Лувель заколол последнего из Бурбонов, чтобы вместе с ним, еще способным к деторождению, угас род. Он промахнулся, если дозволено так сказать в подобном случае, ибо после смерти отца у герцогини родится сын, министерство Деказа падет, «поскользнувшись в крови», как отважно вещал Шатобриан, и через два года смертный автор «Гения христианства» станет министром иностранных дел. Но пока что распоясываются ультраправые, ужесточается цензура, выходит закон о двойном голосе для самых богатых избирателей, публикуются «Размышления» Ламартина.

У Арно Адольф видел Скриба на вершине его славы и множество других знаменитостей разных размеров — Жуи, Пиша, Руссо, Ромье, Теалон, не говоря уже о художниках, скульпторах, актерах во главе с Тальма и мадемуазель Марс. Александр оглушен, удручен: он-то никого, кроме Рабба, не знает. Адольф заливается соловьем: он тоже написал пьесу и имел честь прочитать ее директору театра «Жимназ». Разумеется, ему отказали, но зато он побывал за кулисами, и это незабываемо. Александр поднимает голову. Пока они не завоевали Париж, почему бы не организовать здесь их собственный театр, играли бы «Гамлета», «Hariadan Barberousse», где он мог бы продолжать играть дона Рамира, и, само собой, пьесу Адольфа, может, и другие? Адольф заглатывает наживку: ну да, например, все пьесы, которые они напишут вместе. Он сказал то, чего не осмелился произнести Александр. Адольф же видит лишь выгоду в том, чтобы вынести свои первые опыты на суд жителей Виллер-Котре, прежде чем показывать их пресыщенной столичной публике. Многие, и среди них самые славные, имели смирение и мудрость поступать именно так. И Дюси? Насчет Дюси Адольф не знает, но зато абсолютно уверен в Мольере. Это имя смутно о чем-то говорит Александру, и все же он не удивился бы, если бы и карьера Дюси повторила их собственную.

Энтузиазм Александра заразителен. Аглая, Альбина Арди и Луиза Брезет быстро уверились в их врожденном таланте и неизбежной славе. Участие этих хорошеньких девушек заставило проявить активность и будущих актеров, прежде всего — Пайе. Театр устраивают на втором этаже дома, расположенного за гостиницей. Торговец лесом дает доски. Арпен изготавливает скамейки для зрителей, ближний лес поставляет элементы декораций, а семейные шкафы и чердаки — костюмы. «Дюма был незаменим. Исполнитель, режиссер, преподаватель манер и дикции. <…> Именно он задавал актерам верную интонацию, следил за выходами, подсказывал необходимые движения. Он указывал, какие именно слова должно выделить, уточнял направление взглядов, продолжительность улыбки, короче, всем нам давал понимание роли, которую каждый должен был выполнить»[23],— чувство мизансцены, удивительное для мальчика восемнадцати лет, который заявлял о своей необразованности и почти не бывал в театре. Обогащенные спектаклями, увиденными в Париже, Ля Понс и Адольф выполняют функции технических ассистентов. Поскольку в Виллер-Котре нет никаких развлечений, зал никогда не бывает пустым. Настроение Александра колеблется в зависимости от реакции публики. Если звучат аплодисменты, он похож на ангела. Если же их недостаточно, он обрекает своих актеров на адское существование.

И опять-таки именно он выбирает пьесы вне всякой зависимости от парижского влияния, от парижского эха. Так, например, либеральный поэт Казимир Делавинь торжествует в «Одеоне» со своей «Сицилийской вечерней». Александр заказывает текст, начинает читать его труппе, и ко второму акту все его очаровательные актрисы засыпают. Вывод из эксперимента: отныне играть только Дюма-Лёвена (авторы упоминаются в алфавитном порядке), хотя бы «Майора из Страсбурга», патриотический водевиль, трагическая, но возвышенная история старого служаки. Итак, майор, ставший после Ватерлоо простым хлебопашцем, бросает однажды свой плуг посреди борозды, чтобы погрузиться в чтение «Побед и Завоеваний». Увлеченный чтением, он не замечает графа и графского сына, которые случайно проходили мимо.

«Граф:

Смотри, дитя, я не ошибся:

В полях Германии витает его сердце!

Надеется он вновь французов победителями видеть…

Жюльен:

Отец! Читает о последнем он сраженье,

И потому из глаз его, я вижу, стекают слезы».

Второй водевиль — «Дружеский ужин» — не так патетичен, но от него, к несчастью, не осталось ни строчки. И, наконец, драма «Абенсерраги» на сюжет, заимствованный из «Gonzalve de Cordoue» Флориана, дополняет репертуар, который полностью заставляет забыть о смерти Наполеона, последовавшей 5 мая 1821 года.

Два-три раза в неделю Александр бывает у Аглаи в ее спальне. Собаку Муфти он приручил не без помощи куриных костей. Стоит ему появиться, как Муфти и Аглая в порядке очередности демонстрируют ему свою радость. Несколько месяцев проходит без сучка, без задоринки. Но однажды ночью на обратном пути какой-то человек с лицом, зачерненным сажей, нападает на него с палкой. Александр отнимает палку, бросает его на землю. Агрессор пытается достать свой нож. Александр скручивает ему руки, укладывает его на месте и уносит палку и нож в качестве трофеев.

«Событие это имело для особы, которая была к нему непричастна, последствия достаточно серьезные и привело меня к совершению единственного скверного поступка, в котором я мог бы себя упрекнуть за всю мою жизнь».

Нигде Александр своего обидчика не называет, а ограничивается лишь утверждением, что узнал его, несмотря на маску. С тех пор как Аглая стала его любовницей, она отказала нескольким претендентам, и видимо, то был один из них. В целях обороны при новых засадах Александр одалживает у Ля Понса два пистолета, забыв, очевидно, что со времен дела братьев Лаллеман одной парой он уже обладает.

«Было нелегко их попросить, не объяснив причины. Я объяснил. Но чтобы перед ним предстал театр военных действий, следовало как-то, прямо или косвенно, назвать ему дом, из которого я вышел, и я назвал не тот». На самом деле, «случайно взятым» оказался переулок Виллер-Котре, где находились дома Ипполита Леруа, Лёвенов и Лебегов. Случай много чего творит. Поскольку из двух первых домов Александр не мог выйти в два часа ночи, Ля Понс и все, кому он не преминул рассказать об этом приключении, сделали вывод, что он — любовник Элеоноры Лебег.

Это дочь Девиолена, рожденная в первом браке папаши Кнута, и, следовательно, не состоящая ни в каком родстве с Александром. Жена нотариуса, она хороша, умна, кокетлива. Александр был влюблен в нее, хотя она не давала ему для этого ни малейшего повода. В маленьком городке слухи распространяются быстро. «Мне следовало немедленно с возмущением развеять этот слух; мне следовало обратить клевету в справедливость, которой она заслуживала. Я виноват, что боролся с клеветой не в полную силу, из-за чего как раз и получилось, что мои тщеславные запирательства обрели тяжесть признания».

Никогда Элеонора Лебег не простит ему этого бахвальства, напоминающего аналогичную историю с племянницей аббата Грегуара. И блистательный директор театра Виллер-Котре увидит вскоре, как одна за другой станут закрываться перед ним двери домов его детства. Дверь Девиоленов вслед за дверью замка Виллер-Элон. Напрасно Мари-Луиза будет просить о снисхождении папашу Кнута. Его только что назначили хранителем лесов герцога Орлеанского, и он вот-вот получит в Париже в управление весь лесной департамент. Он отказывается взять Александра к себе на работу, во всяком случае, не сейчас, когда дочь его пребывает в такой ярости, пусть пройдет время, потом посмотрим.

Все не складывается у Александра в этом 1821 году. Граф Лёвен, про которого Людовик XVIII как будто забыл, решает вернуться в Париж. Адольф прощается с Александром, увозя с собой их общие шедевры, вскоре все театры начнут оспаривать их друг у друга, и тогда перед писательской парой откроется «карьера, усыпанная лепестками роз и банковскими билетами». Медленно потекли недели. Каждый день Александр подстерегает почтальоншу, матушку Коломб, отвратительную старушонку:

«Дружеский ужин» позаимствован у г-на Буйи, не предлагает достаточной интриги, «Майор из Страсбурга» напоминает «Солдата-хлебопашца», который только что с огромным успехом был поставлен в театре «Варьете».

Что касается «Абенсеррагов», то в каждом театре на Бульварах имеется мелодрама на ту же тему, в одном — вот уже десять лет, в другом — пятнадцать, а в третьем и целых двадцать».

Завершением черной серии была потеря Александром места рассыльного у Меннесона. Приятней было бы вообразить, что он вылетел оттуда с треском, но разумнее принять, что он был изгнан за лень и прогулы по неуважительным причинам.

Аглая печальна. В ее двадцать три года на какое будущее может рассчитывать она с Александром, неполных девятнадцати лет, краснобаем, деклассированным безработным, без копейки в кармане, таким… таким… чудным любовником, вот жестокая дилемма!

Мари-Луиза в отчаянии, но что же с ним делать?! Работая у Меннесона, он хоть что-то приносил, а теперь ничего, и ему все время нужны деньги, не говоря уже о скандалах, которые он постоянно вызывает. Соседки-кумушки сочувствуют бедненькой госпоже Дюма, такой доброй, такой набожной, право, она не заслужила, а сын у нее никудышный и готовит ей печальную старость, дай Бог нам ошибиться в наших предположениях!

Александр в Дрё, у сестры и зятя. Приглашение погостить принято, потому что «мы становимся так бедны, что экономия на моем отсутствии дома почти компенсировала страдания, которые принес мой отъезд матери». Может, Мари-Луиза надеется, что зять передаст сыну свою страсть к косвенным налогам? Или это благочестивый заговор: отправив Александра на подножный корм, уладить за это время дело с честным замужеством Аглаи?[24] Все три гипотезы не опровергают одна другую. Александр остается в Дрё два месяца, волочится за замужней дамой, впрочем, без видимых результатов, принимает участие в открытии охотничьего сезона, покрывает себя неувядаемой славой, убив трехлапого мифического зайца, почитаемого бессмертным. Об Аглае он ничего не знает, в Виллер-Котре возвращается 15 сентября, и там его встречают улыбочками:

— Ты знаешь, что Аглая выходит замуж?

За Николая Луи Себастьяна Аннике, кондитера-трактирщика, тринадцатью годами старше нее[25], лживого, человека из двух половинок, как называл его Александр, и слово отомстило сильнее, чем факты. Свадьбу сыграли 1 октября. Он две недели не выходит из своей комнаты, отупевший, обессиленный, похожий на Генерала в моменты приступов депрессии. В воскресенье он решается пойти поиграть в лапту, надеясь, что упражнения на свежем воздухе подействуют на смену настроения. Рост его теперь метр восемьдесят, то есть на шесть сантиметров ниже Генерала. Это значит, что он никогда не сможет поднять лошадь, зажав ее в шенкелях, но тем не менее его физическая сила велика. И плюс досада на сердце. Он очень сильно ударяет по мячу и попадает в плечо Савару, сыну жандармского бригадира, который падает навзничь. Попади Александр чуть выше, ему бы не встать. Александр бросает ракетку и снова запирается в комнате.

Он не хочет показываться в Виллер-Котре в день свадьбы и предлагает Гарпену заняться ловлей птиц. Друзья детства ставят свои силки неподалеку от Арамона, откуда произойдут однажды «Анж Питу» и «Консьянс Простодушный». Они сооружают себе шалаш из ветвей для ночлега. С собой они принесли еду и питье. Солнце восходит, минует день, и охота приносит обильные плоды. Гарпен уважает молчание Александра. Внезапно «из моей задумчивости меня вывели пронзительные звуки скрипки и радостные взрывы смеха. Скрипка и смех приближались, и вскоре можно уже было видеть между деревьев деревенского скрипача и свадьбу, двигающуюся из Арамона в направлении Виллер-Котре. Они шли по боковой тропинке и должны были пройти в двадцати шагах от меня: барышни в белых платьях, молодые люди в синих или черных сюртуках с большими букетами и длинными лентами!» Это была свадьба Аглаи.

Около года мрачно и размеренно протекло в Виллер-Котре. Снова осмеянный, жалкий, то укоризненные, то презрительные взгляды добрых людей; такой большой и сильный, он по-прежнему живет за счет своей старой матери, бонапартистский (или республиканский) прощелыга, я же говорила вам, душенька, эти негритянские ублюдки все бездельники. Приглашают ли его на охоту? Маловероятно, учитывая, что папаша Кнут подверг его остракизму. Итак, кроме ловли птиц с маргиналом Буду (два маргинала-пара) или с шорником Арпеном, который, по крайней мере, себе на жизнь зарабатывает, Александр бесконечно совершенствует свое мастерство на бильярде в кафе Камберлен.

Ни любовницы, ни театра, ни друзей. Вести от Адольфа приходят редко, у него «много пьес в работе вместе с Теолоном, Сулье, Руссо. Он попытается их поставить, и когда они будут сыграны, использует влияние, которое получит вследствие их успеха, и потребует, чтобы приняли и одну из наших пьес». Александр этому не верит. Он пытается работать один, но ничего не выходит из-под его пера. Ему не хватает интеллектуальной среды, стимула и поддержки, которую дает дружеское соучастие, когда ты лишь нащупываешь свой писательский путь. Ля Понс как будто перестал оказывать на него какое бы то ни было влияние. Бывший офицер — это просвещенный и добрый буржуа, а не какой-нибудь писака-авантюрист, он осмысленно потребляет творчество других, но не творит сам. Когда табачная лавочка закрывается, они на скорую руку обедают, Мари-Луиза принимается за домашнюю работу, а Александр читает или делает вид, что пишет. Она вздыхает: сил нет видеть его несчастным. Он вздыхает в унисон: скоро двадцать лет, и никакого будущего, сын недостойный, виновный, неспособный, тоскующий, не наследственная ли у него неврастения? Своими пьесами он завоевал весь Виллер-Котре. Конец аплодисментам и уважительным моментам, тщетны были все усилья, у него подрезаны крылья… Иногда он встряхивается, выныривает, бедная мама, пусть она немного развеселится, он готов на все, даже вернуться к нотариусу. Сам ли он или Мари-Луиза в конце июля 1822 года добивается у мэтра Пьера Николая Лефевра, нотариуса в Крепи-ан-Валуа, «места второго или третьего клерка, точно не помню». Начало положено, и можно уже заключать пари о финальных результатах.

«Господин Лефевр представлял собой в это время весьма привлекательного мужчину тридцати четырех — тридцати пяти лет, очень темного волосами, очень бледного лицом и очень истощенного телом. В нем нетрудно было узнать человека, который долго жил в Париже и много вкусил от его дозволенных радостей, но еще более — от запретных», и продолжал наслаждаться в ритме один раз в месяц. С этой целью он уезжал на несколько дней и возвращался всегда неожиданно, дабы его персонал был всегда настороже и не предавался недозволенным каникулам.

У Александра есть кров и пища. Есть очень милая комнатка, выходящая в сад, свободные вечера и о чем писать. Не хватает только вдохновения. На работе он томится, по Мари-Луизе скучает. В субботу он возвращается в Виллер-Котре, охотясь по дороге, две ночи проводит дома и возвращается к занятиям в понедельник утром. Свекровь его сестры живет в Крепи-ан-Валуа. Благодаря ей, он вхож в круг местных буржуа. Внимание его привлекает Атенаис Лекорнье, но без взаимности. У Александра нечего надеть, стало быть, причина столь удивительного безразличия по отношению к нему именно в поношенной одежде. Брат Атенаис — такого же роста, как Александр, и к тому же услужлив, он готов рекомендовать Александра вместе со своими мерками своему портному Бампу, 12, улица Эльдер, Париж. Александр посылает двадцать франков задатка. В обмен Бамп отправляет фрак, жилет, панталоны и чек на сто пятьдесят франков, которые можно уплатить в рассрочку по двадцать франков в месяц.

Но свежая парижская элегантность Александра не более покорила Атенаис. И он отправляется развеять свою меланхолию в Эрманонвиль. «Поэтическая сторона паломничества чуть оживила мою бедную оцепенелую музу, бледную и полузадохшуюся бабочку, выпраставшуюся из куколки в январе, вместо мая». Полупрозой, полустихами он пишет подражание Демустье. «Окрестил я это принципиально новым названием «Паломничество в Эрманонвиль». Поскольку Атенаис тупица, он посылает рукопись Адольфу для издания. «Адольф, естественно, не смог найти ей никакого применения, в конце концов потерял, никогда уже не смог найти и хорошо сделал».

Зато в обмен Адольф прислал ему «Айвенго» Вальтера Скотта в переводе 1820 года[26]. Обескураженный поначалу этой новой для него литературой, Александр тем не менее перечитал роман и почувствовал себя «мало-помалу преображенным, и в конце месяца я уже пытался сделать мелодраму из «Айвенго»[27], «мелодраму в трех актах, пышно поставленную», написанную достаточно жестко и хорошо выстроенную. Что дальше? Снова прибегнуть к помощи Адольфа? Но предшествующий опыт в этом направлении был не из счастливых. Может быть, лучше сохранить рукопись, пока не представится самому случай пристроить ее в Париже.

Случай представился в начале ноября. Мэтр Лефевр собирается в Париж, в один из своих ежемесячных загулов. Появляется Пайе, бывший старший клерк у Меннесона, соучредитель театра в Виллер-Котре, а ныне только помещик, приехавший в город справиться о ценах на зерно. Александр поведал ему свою сердечную тоску, свои авторские горести, свое отвращение к нотариальному делу и отчаяние в замкнутом круге здешней жизни. И вдруг — идея:

«— Какая же?

— Поехали на три дня в Париж.

— А твои занятия?

— Господин Лефевр сам завтра отправляется в Париж; обычно он не возвращается раньше чем через два-три дня; к этому времени вернемся и мы».

Пайе не против неожиданных эскапад, но только: он порылся в карманах, при нем не больше двадцати восьми франков. У Александра семь. Пайе качает головой, один дилижанс обойдется им в тридцать. Но Александр никогда не отказывается от идеи. У Пайе есть лошадь, у Александра ружье и собака. Если немножко побраконьерствовать дорогой, то вырученных за дичь денег хватит на жизнь. Если же появится лесник, то с лошади его легко заметить издалека, и тогда охотник с добычей успеет скрыться, а у пешего лесника не будет никаких оснований разбираться с прогуливающимся налегке. В крайнем случае достаточно монетки в двадцать су, чтобы его задобрить.

«— Ну! Ну! Ну! Недурно пущено… Мне говорили, ты пьесы сочиняешь?»

У Александра талант к плутовской комедии, осуществление этого паломничества в Париж соответствует первоначальному сценарию. Он взваливает на себя охотничье снаряжение, засовывает свое нарядное платье и рукопись «Айвенго» в чемодан, берет ружье, свистит своей собаке по имени Пирам и прыгает на круп лошади Пайе позади него. С наступлением ночи друзья останавливаются в гостинице «Круа» в Эрманонвиле. Никакой поэзии, плотный ужин, комната, все за шесть франков, остается двадцать девять. Рано утром в воскресенье они продолжают путь. В Даммартене обедают «за кролика и трех куропаток, и мы еще переплатили. Мы могли бы потребовать дать нам сдачу жаворонками». В Париж они прибывают поздно вечером с четырьмя кроликами, дюжиной куропаток, двумя перепелками и двадцатью семью франками, так как пришлось подкупить двух лесников.

В отеле «Вьё-Огюстен» Пайе известен как богатый землевладелец. Поэтому пришлось объяснить хозяину, будто он и Александр поспорили с англичанами, что доберутся до Парижа и обратно, не истратив ни единого су. Хозяин оценил дичь, дал стол и дом на два дня, на Центральном рынке он хорошо заработает. Осознав, что он, наконец-то, в Париже, Александр никак не мог уснуть и завидовал своему псу Пираму, у которого отсутствовало воображение. С семи утра он уже на ногах. Пайе отправляется по своим делам. Александр же с рукописью под мышкой бродит в поисках улицы Пигаль, где живут Лёвены. Перед Французским Театром он неожиданно останавливается: «Сулла», трагедия в стихах в пяти актах господина де Жуи» написано на афише. И огромными буквами: «Роль Суллы исполнит г-н Тальма». Александр решает, что непременно посмотрит пьесу, хоть бы и пришлось растратить остаток общих денег. Не пришлось, так как Адольф был вхож к Тальма и привел с собой Александра. Тальма занимался своим туалетом.

«Он мыл себе грудь; голова его была почти полностью выбрита, что чрезвычайно меня занимало, ибо десятки раз я слышал что в «Гамлете» при появлении призрака отца видно было, как волосы на его голове вставали дыбом».

К счастью, актер вслед за тем достаточно театрально задрапировался в плащ, что помогло Александру забыть предшествующую тривиальную сцену. Тальма ничего не стоило устроить им две контрамарки: в качестве акционера театра он имел на это право. Адольф представляет Александра как сына Генерала. Тальма смутно вспоминает отца и протягивает сыну руку. «У меня было страшное искушение поцеловать ему руку». Но он не осмелился. Этот приступ скромности, без сомнения, помешал Тальма спросить его, что же он такое драгоценное прижимает к своему сердцу.

От Тальма друзья отправляются в «Амбигю», Адольф вхож и туда по рекомендации мадемуазель Левек, «известной мелодраматической актрисы, участвующей в управлении театром»[28]. Неизвестно, поцеловал ли Александр руку ей, но она отказалась даже послушать, как он прочтет свою рукопись:

«В настоящий момент мы ставим две пьесы Пиксерекура, мы переполнены пьесами».

Обескураженный Александр оставляет «Айвенго» Адольфу на всякий случай и идет прогуляться, чтобы поразмышлять. Неутомимый ходок, Александр за полдня прошагал по всем обязательным туристическим маршрутам провинциала в Париже: Музей, Нотр-Дам, Ботанический и Люксембургский сад. Свидание с Адольфом было назначено на семь вечера в кафе «дю Руа», где собирались в основном писатели. Пришел он гораздо раньше назначенного срока, сел, заказал то, что, по его мнению, должно было стоить дешевле всего, а именно стакан водки, которую он в жизни не пробовал. Какой-то завсегдатай, судя по тому, что он ничего не заказывал, поднимается и идет к нему. Это совершенно не узнаваемый, жалкий и голодный Огюст Лафарж выпрашивает у него выпивку. Александр щедро отдает ему свой собственный стакан. Алкоголь несколько проясняет рассудок Лафаржа, типичного парижского пересмешника. Жуи — большой поэт, но только для провинциалов, и, кстати, он только подписывает то, что пишут за него его «негры». Тальма обрюзг. Не лучшего мнения Лафарж и о присутствующих в кафе современных авторах Теалоне или Фердинанде Лангле, например. Александр тяжело воспринимает поношение тех, кем он восхищается. К счастью, наконец является Адольф, быстрее в театр!

В «Сулле» есть некоторые аналогии с историей жизни Наполеона, и Тальма пользуется своим физическим сходством с императором. «Как только Тальма вышел на сцену, я испустил крик удивления. О, да! То была та самая мрачная маска человека, которого я видел проезжающим в экипаже, с головой, склоненной на грудь, за неделю до Линьи, а потом — на следующий день после Ватерлоо». Чисто литературные достоинства обеспечивают пьесе успех. В тот период активно действующей цензуры либеральная оппозиция, то есть конгломерат бонапартистов, весьма умеренных республиканцев и орлеанистов, устраивала овации при малейшем антибурбонском намеке. Александр же глаз не отводил от Тальма.

Когда занавес опустился, Адольф повел Александра в ложу к Тальма, переполненную толпящимися знаменитостями дня. Здесь были Казимир Делавинь, Люсьен Арно, Суме, Непомюсен Лемерсье, Дельрьё, Вьенне и Жуи, второй триумфатор. Весьма непринужденно Адольф пролагает себе путь к Тальма, чтобы его поблагодарить. Александр следует за ним, готовый сыграть свою роль отсталого подростка, ранимого, неловкого, наивного, потрясенного. Подобная степень восхищения не могла не растрогать Тальма, пусть юноша приходит еще, он закажет места.

«— Невозможно! Я должен вернуться в провинцию.

— Что же вы делаете в провинции?

— Стыдно сказать, я клерк у нотариуса…

И я глубоко вздохнул.

— Ба! — сказал Тальма. — По этому поводу не следует отчаиваться! Корнель был клерком у прокурора! Господа, позвольте представить вам будущего Корнеля».

И Александр еле выговорил:

«— Коснитесь моего лба, — говорю я Тальма, — это принесет мне счастье!

Тальма кладет мне руку на голову.

— Да будет так! — говорит он. — Именем Шекспира, Корнеля и Шиллера крещается раб божий Александр Дюма!»

Второй раз Александр промашки не допускает. Преодолев свою болезненную застенчивость, он хватает руку Тальма и осмеливается ее поцеловать. Актер, посмеиваясь, отбирает руку, полно, полно, «этот юноша полон энтузиазма, из него что-то обязательно получится».

На площади Пале-Рояль Александр и Адольф расстаются. Время за полночь, темно, пустынно. Александр не может сориентироваться, он не спокоен. В Виллер-Котре он слышал множество ужасных историй о ночных опасностях Парижа. И было чего бояться! Подсчитали, что так называемые опасные классы — безработные рабочие, снявшиеся с мест сельские жители без крова и без средств — составляли большинство среди сорока тысяч мошенников, пятнадцати тысяч мелких правонарушителей, десяти тысяч воров-домушников и сорока тысяч проституток, которые насчитывались тогда в столице[29]. Поэтому, увидев фиакр, Александр немедленно им воспользовался и попросил отвезти себя на улицу Вьё-Огюстен. Извозчик как будто удивился, но поскольку наш буржуа был абсолютно уверен, что его нужно отвезти именно туда, он щелкнул кнутом. Через двадцать секунд Александр был на месте и должен был, согласно ночному тарифу, заплатить пятьдесят су.

Обратная дорога в Крепи-ан-Валуа в точности повторяла обстоятельства путешествия в Париж. Александр весел, он уверен, что вернется в Париж, и, возможно, очень скоро. Адольф обещал, что добьется места для него в конторе у банкира Лаффита. В среду, сразу после обеда Пайе и Александр были на месте с добычей из двух кроликов и шести куропаток. У них еще осталось двадцать су, и они подали милостыню нищему. Однако красота жеста не рассеяла некоторого беспокойства, которое испытывал Александр. И он беспокоился не напрасно: мэтр Лефевр возвратился домой накануне. Вечером, после ужина, приняв величественный вид, он дает своему рассыльному потрясающий урок механики: «Чтобы какая бы то ни было машина функционировала регулярно, нельзя допустить остановки даже самого маленького колесика». Это простое предупреждение Александр расценил как окончательное решение. Хорошенько все взвесив, он счел, что сжег свои корабли, что теперь ни один нотариус в округе не примет его на службу, и ему остается только поискать счастья в Париже.

На следующий день он возвращается в Виллер-Котре. Что ждет его? Может, Господь поможет ему, и Лаффиту срочно понадобятся его услуги. А если нет, какой позор! Что подумает о нем мать?! По мере приближения к табачной лавочке шаги его все замедляются. Пирам же, напротив, со всех ног кидается в дом. Предупрежденная собакой, Мари-Луиза встречает его у порога. Счастливая, взволнованная. Александр не оставляет ей времени задать вопросы: просто сейчас в конторе нет работы, и он взял отпуск на несколько дней. Мари-Луиза воспринимает версию скептически. К счастью, Пирам производит отвлекающий маневр. По поводу Пирама надо сказать, что, если Буду, мастер по ловле птиц, весьма напоминал Гаргантюа, то Пирам был Пантагрюэлем среди собак. Едва вернувшись в родной город, он тут же принялся бродить вокруг лавки соседа-мясника. Телячье легкое на крюке привлекло его внимание, и он подпрыгнул, чтобы его сорвать, но зацепился за тот же крюк и повис. Александр снял с крючка эту собаку-рыбу с совершенно окровавленной мордой.

Через какое-то время Александр вынужден во всем сознаться матери. Она ни словом его не упрекнула, но прекрасно отдавала себе отчет в том, что мнение о ее обожаемом сыне как о лентяе снова подтвердилось. Он же по-прежнему подстерегает почтальона матушку Коломб, все такую же ужасную старушонку: «Я получил письмо от Адольфа. Все просьбы оказались напрасными, в конторах господина Лаффита прошло сокращение служащих; говорят, что необходимо было произвести там чистку».

Александр решил сменить тактику жизни. В архиве своего отца он берет дюжину писем нескольких маршалов из числа живущих — Журдана, Виктора, Себастьяни, с которыми у Генерала были достаточно устойчивые отношения. План у него простой: «Поехать в Париж, обойти прежних друзей отца с просьбой о нем похлопотать: не может быть, чтобы четыре или пять маршалов, в числе которых — военный министр, не сумели общими усилиями найти работу на тысячу двести франков сыну их старого товарища по оружию».

Плохо то, что на первое время жизни в Париже нужны какие-то деньги. Мари-Луиза их дать не может, она сама в отчаянном положении, ее долг поставщику составляет двести франков, а она сумела собрать только сто пятьдесят. Изголодавшийся Пирам вынужден побираться, и добивает Александра портной Бамп, специально прибывший парижским дилижансом, поскольку Александр ничего ему не платил вот уже два месяца. В самых изысканных выражениях вежливости на смеси эльзасского с идишем Бамп требует вернуть ему долг. Хотя Александр и принадлежал к донжуанской породе, но Мольера не читал и потому не смог заставить портного сыграть роль господина Диманша. Оставалось положиться на чудо. И Провидение принимает облик Пирама с его доброй мордой и благородным шрамом. Одному толстому и прожорливому англичанину, остановившемуся в гостинице «Золотой шар», уж больно приглянулась собака, которая составляла ему компанию во время бесконечных его застолий, и он теперь любой ценой хотел иметь этого dog. Большой барин, Александр уступает собаку за кругленькую сумму в сто франков, хотя англичанин явно был готов дать ему в три раза больше. Бамп отбывает со своими сорока франками. Оставшиеся шестьдесят Александр отдает Мари-Луизе в обмен на гравюры Пиранезе, некогда привезенные Генералом из Италии. Эти офорты стоят приблизительно шестьсот франков, и ими интересуется Уде, архитектор из замка. Александру удается выручить за них лишь пятьдесят, половину цены охотничьей собаки.

Два с половиной луидора в кармане — слишком ничтожная сумма, чтобы предпринять с ней решающую экспедицию в Париж. Александр предпочитает подождать, пока будут проданы отданные в наем земли и дом, полученный в пожизненную ренту, под которые Мари-Луиза постоянно занимала деньги. Может, операция принесет какие-то деньги, чтобы он смог пополнить свою кубышку? Свободного времени у него предостаточно, и он использует его частично, чтобы утешить Луизу Брезет, которую бросил Шолле, оставив ей, впрочем, кое-какие знаки своей любви. В русском бильярде он стал так силен, что папаша Картье, хозяин «Золотого шара», а также почты, в ярости и вызывает его на смертельную партию по образцу рулетки, тоже русской. И хотя при игре в бильярд случай роли не играет, за пять часов кряду Александр выигрывает шестьсот стаканов абсента. Он терпеть не может этого напитка и конвертирует абсент у папаши Картье в двенадцать бесплатных поездок в дилижансе. Таким образом он сможет достаточно регулярно навещать Мари-Луизу. Она продает земли с аукциона и полюбовно расстается с домом. Александр разочарован: «Погасив долги, за все расплатившись, мать располагала лишь двумястами пятьюдесятью тремя франками». Это значит, что Александр должен завоевать Париж со своим первоначальным капиталом в пятьдесят франков.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.