ДОЛИНА ДЕМОКРАТИИ

ДОЛИНА ДЕМОКРАТИИ

Повесть «Приключения Гекльберри Финна» тесно связана со всем, что написал Твэн за десятилетие с 1874 по 1884 год. Она представляет собой высшую точку творчества писателя за эти годы и является кульминационным пунктом всей деятельности Твэна как художника.

Прошло много лет с тех пор, как Твэн начал писать о путешествии на плоту вниз по великой реке Миссисипи Гека и его друга, беглого негра Джима. Твэн уже был не молод, его детство и юность остались далеко позади. От них отделяла его, точно непроходимым рубежом, гражданская война. Твэн много работал в это десятилетие. Кроме «Тома Сойера», «Жизни на Миссисипи» и «Гека Финна», он написал несколько пьес, «Принца и нищего», книгу о путешествии в Европу и целый ряд рассказов; он читал лекции на самые различные темы. Но в основном весь этот период был связан с Долиной демократии, с жизнью царственной Миссисипи, Миссисипи его детства и юности, оставившей неизгладимое воспоминание.

Этот период начался работой над «Томом» и пришел к концу вместе с окончанием «Гека». Попутно Твэн написал «Жизнь на Миссисипи». Эта книга явно распадается на две части. Первая — идиллическое описание работы лоцмана на Миссисипи до гражданской войны и вторая — записки о путешествии Твэна по реке через двадцать лет после гражданской войны. Вторая часть полна горечи разочарования. Сияющий, светлый поэтический мир первой части независимо от желания писателя разрушался во второй, которая, несмотря на отдельные поэтические места, показывала скучную и лицемерную современную действительность. Но обе части книги о Миссисипи были необходимым этапом в творчестве Твэна, без которого не могли быть созданы «Том» и «Гек», Твэн начал работать над «Томом» до того, как у него появилась мысль описать привольную жизнь лоцманов на Миссисипи, но завершена была повесть «Приключения Тома Сойера» лишь после окончания «Старых времен на Миссисипи». К «Геку» Твэн приступил задолго перед тем, как решил продолжать книгу о Миссисипи, но потребовались новое путешествие по родной реке и работа над второй частью очерков о Миссисипи для того, чтобы появилась книга «Приключения Гекльберри Финна».

«Том Сойер», как говорил сам Твэн, — «просто гимн, написанный прозой, чтобы придать ему светский вид», Это идиллия, рисующая девственную природу, прекрасных, радостных, простодушных людей. В «Томе Сойере» отражено как бы утро Америки, такое же чудесное, как то, которое описано в начале второй главы этой книги. «…Утро пришло, и весенняя природа засияла, свежая, кипящая жизнью. В каждом сердце была молодость, из уст изливалась музыка. Радость была на каждом лице, в каждом шаге была эластичность». Страна Тома Сойера, страна прошлого, детства, долины Миссисипи до гражданской войны — это обетованная страна.

Радость жизни выражается ярче всего в сцене пребывания Тома и его сверстников на «необитаемом» острове, вдали от людей, от людского жилья. Юные «пираты» целиком сливаются с природой.

«После обеда вся разбойничья шайка двинулась на песчаную отмель за черепашьими яйцами. Мальчики тыкали палки в песок и, где находили мягкое местечко, там опускались на колени и рыли руками.

Из иной ямки добывали сразу по пяти-шести десятков яиц. Яйца были совершенно круглые, белые, чуть поменьше грецкого ореха. В этот вечер у них был роскошный ужин из печеных яиц, и так же великолепно пировали они на следующее утро, в пятницу. После завтрака они играли в чехарду и прыгали по отмели, гонялись друг за другом голые, шалили в воде, борясь с сильным течением, которое порою сбивало их с ног, что еще больше увеличивало их веселье. Иногда они собирались все вместе, ладонями плескали друг другу в лицо, причем каждый подкрадывался к врагу, осторожно отвернув лицо, чтобы самому не быть забрызганным. Затем они вступали в рукопашную, победитель хватал побежденного за голову и заставлял его глубоко нырять, а потом ныряли все трое, превратившись в сплошную гирлянду белеющих рук и ног, и когда снова появлялись над речной поверхностью, то и пыхтели, и фыркали, и смеялись, и отплевывались, и жадно хватали воздух».

«Том Сойер» — это апофеоз мальчишеской вольницы, рассказ о прекрасном в жизни каждого человека, о полной нестареющего очарования наивности детства.

В этой идеализированной картине жизни маленьких аграрных поселений на «широком вольном Западе», говорится и о страшном — об убийствах, о злодеях. Вот сцена на кладбище. Мальчики видят, как появляются люди с лопатами и выкапывают гроб из свежей могилы. Они являются свидетелями предательского убийства врача. В пещере, куда забрались дети, появляется рука страшного индейца Джо. В конце книги Джо погибает в пещере от голода.

Многое во всех этих ужасах — от реальной жизни, от действительного прошлого колонизируемых окраин Америки с их беззаконием, кровавой борьбой за существование. Но в гораздо большей степени эти случаи, нагроможденные во второй части «Тома», навеяны «захватывающей» детской литературой, обычной для того периода. Благополучный конец книги — дети находят клад — воспринимается как прямое развитие условностей надуманного увлекательного сюжета, рассчитанного на. очень юного читателя.

«Том Сойер» — детская книга. Дурные люди, изображенные в этой повести, нарисованы так черно, что их сразу отличишь от всех прочих.

Повесть о Геке начинается точно простое продолжение «Тома Сойера». Геку не нравится добродетельная строгость, царящая в доме сердобольной вдовы Дуглас, куда он передан на воспитание, ему не сидится на месте. Неутомимый Том берет на себя инициативу в организации новых приключений. Но Том и Гек сразу же выступают здесь совсем в новом свете. Озорство Тома все еще носит характер забав, милых и наивных, ограниченных детским миром. Не случайно Твэн все время подчеркивает источник фантазии Тома — книги. Все эти бесстрашные кровожадные разбойники ничего общего с жизнью не имеют. Том живет в мире фантазии, ему ничего не стоит вообразить, например, что школьники воскресной школы на прогулке в лесу — это караван богатых арабов. Он заимствует свои волшебства из «Дон-Кихота» и «Волшебной лампы Аладдина» и упрекает Гека в невежестве за незнание книжных правил поведения разбойников. Но в этой книге Том бледен, он не играет почти никакой роли. Центральная фигура здесь Гек.

С первых же страниц Гек выглядит живым, полнокровным, убедительным. Его чувства сложны и глубоки, его фантазия реалистична. Да и можно ли назвать фантазией стремление человека жить свободно, так, чтобы его не стесняли, не мучили?

В повести рассказывается, как Гек скрывается от вдовы Дуглас и от своего пьяницы отца и вместе с беглым негром Джимом отправляется в путешествие по великой американской реке. Со своего плота Гек и Джим как бы обозревают Долину демократии. Они знакомятся с жизнью маленьких деревушек и помещичьих усадеб на Юге. Им встречаются на пути бандиты и просто ловкие обманщики, их ожидают всевозможные приключения. Книга явно распадается на ряд самостоятельных эпизодов: история с грабителями, которых в конце концов спас Гек, представление, устроенное жуликами, выдающими; себя за актеров, кровавая месть на Юге, попытка проходимцев обманным образом получить наследство. Заключительный эпизод касается «побега» Джима в штате Арканзас, где его посадили в заточение как беглого.

С безжалостным реализмом нарисована уже первая сцена встречи Гека с отцом. В «Томе Сойере» отец Гека, о котором автор сообщал мимоходом, казался просто занятным бродягой. Теперь роль этого бродяги и пьяницы в судьбе ребенка показана со всей серьезностью.

Отец Гека куда-то пропал. Попав в строгий дом вдовы Дуглас, Гек с трудом приспособился к новой жизни. Его обучили грамоте, он спал на чистой постели, ежедневно мылся, обедал, но Гек не переставал с грустью думать о свободе, которой он пользовался, живя в своей лачуге. Об отце, однако, Гек вспоминал, как о кошмаре. Побои, зуботычины, пьяный бред полубезумного старика не вселяли в Гека нежности к отцу. С ужасом думал мальчик о возможности его возвращения. Он не верил, что навсегда избавлен от встречи с отцом. И Гек не ошибся.

Вот как рассказывает он сам о появлении отца:

«Я притворил за собой дверь. Потом обернулся и вдруг увидел его. Раньше я всегда боялся его — он так часто бил меня. Мне сперва показалось, что я и теперь испугался, но через минуту я увидел, что ошибся. То есть после первой встряски, если можно так выразиться, когда у меня даже дыхание занялось, — он появился так неожиданно, — но тут же я почувствовал, что вовсе не боюсь его».

Читатель вместе с Геком по-настоящему встревожен. У отца «длинные, нечесаные и грязные волосы, глаза, сверкающие, точно из-за густых зарослей», лицо «белое, как травяная жаба, как рыбье брюхо». Самые кровавые сцены в «Томе Сойере» едва ли создают такое жуткое настроение, как картина встречи Гека с отцом.

Последние часы пребывания с отцом для Гека просто мучительны. «Отец с диким видом озирался во все стороны и вопил что-то про змей… Он вскочил и стал метаться по хижине… Мало-помалу он выбился из сил и некоторое время лежал тихо, только стонал, потом совсем затих и не издавая ни звука». Затем отец стая гоняться «за мной по всей хижине со складным ножом, называя меня ангелом смерти, и говорил, что убьет меня… Он скоро заснул… И как медленно и тихо тянулось время!»

Ни одним словом не выражает Гек любви или даже жалости к своему отцу. С решительностью и сосредоточенностью взрослого он задумывает и осуществляет побег.

Наконец, Гек на воле. Он встречает негра Джима. Вдвоем они «вывели плот и поплыли в тени, вдоль острова, в мертвой тишине». На смену романтической выдумке, столь же не страшной, как не страшны кровавые клятвы разбойничьей шайки Тома, приходит жизненная правда.

Нельзя, конечно, поверить, что Гек в книге, названной его именем, лишь немного старше Гека, оруженосца блестящего Тома Сойера. Гек живет жизнью взрослого человека, чувствует, как взрослый, знающий цену страданиям, у него острый, не детский взгляд.

Негр Джим, убежавший от своей хозяйки, узнав, что она собирается продать его на плантации далекого Юга, а вместе с ним и Гек мечтают доплыть на своем плоту до места впадения в Миссисипи притока Огайо, ведущего в свободные штаты, штаты старого американского Востока, где Джим станет свободным. Но ночью плот минует место впадения Огайо. Вверх по течению плыть нельзя, а на берегу беглый негр будет сейчас же пойман, и невольные путешественники вынуждены плыть все дальше, в районы хлопковых плантаций, помещичьих усадеб, в районы самого жестокого рабовладения.

Долина реки Миссисипи в годы до гражданской войны сохраняла еще особенности «границы», впервые осваиваемой территории, но чем дальше к югу, тем сильнее отражались американские феодальные нравы, нравы, создаваемые взаимоотношениями помещиков-рабовладельцев, негров-рабов и обездоленных «бедных белых».

В долине реки Миссисипи, где жил в свое время Гек из книги «Том Сойер», все дышало довольством и прелестью. В «Гекльберри Финне» мир поворачивается к Геку — и Твэну — своей теневой стороной. Фермерский быт оказывается далеко не столь поэтичным. Вот как описывает Твэн ферму в штате Арканзас, которую посетил Гек.

«У Фелпса была одна из этих маленьких, захудалых хлопковых плантаций, а они все одинаковы. Брусчатая ограда вокруг двора, примерно, в два акра; перелаз из колод, отпиленных от бревен и поставленных стоймя, ступеньками, словно бочонки разной высоты, чтобы перелезать через ограду и чтобы женщинам становиться, когда они садятся на лошадь; несколько чахлых полосок травы на широком дворе, но большей частью все голо и гладко, как старая шляпа со стертым ворсом; большой бревенчатый дом с тремя флигельками, для белых, — тесаные бревна с трещинами, замазанными глиной или известкой; эти полосы глины когда-то давно были побелены; кухня, сложенная из круглых бревен, с большим широким крытым переходом, соединяющим ее с домом; бревенчатая коптильня позади кухни; три маленькие бревенчатые хижины для негров в ряд, по ту сторону коптильни, и одна хижина отдельно, у задней стороны ограды, и несколько построек за ней; возле маленькой хижины ящик для золы и большой котел для варки мыла; у двери кухни скамейка с ведром воды и фляжкой; тут же собака, сидящая на солнце, еще несколько спящих собак там и сям, в углу три развесистых дерева; у ограды в одном месте несколько кустов смородины и крыжовника; по ту сторону ограды — сад и арбузная гряда; дальше начинаются хлопковые поля, а за полями — лес».

Хотя Твэн говорил в своей автобиографии, что ферма Фелпса — это ферма дяди Кворлза, перенесенная на тысячу километров к югу, однако, картина арканзасской фермы не создает впечатления богатства, изобилия, которыми напоена повесть о раннем детстве Сэма — «Том Сойер». Ферма Фелпса не похожа и на ферму Кворлза, этот рай земной, как она описана в автобиографии Твэна. На захудалую ферму Фелпса и на жителей маленьких земледельческих поселений Долины демократии Твэн смотрит теперь глазами человека, который не может отрешиться от своих последних впечатлений, полученных при поездке по Миссисипи. Разочарование людей, близких к земле, в том, что принесла им жизнь, рост капитализма в сельском хозяйстве, приближающееся исчерпание свободных земельных фондов, новые сомнения в значимости американской демократии — все это придало картинам фермерской жизни, нарисованным Твэном через десяток лет после «Тома Сойера», иные, мрачные тона.

Когда Твэн писал «Тома Сойера», ему было почти сорок лет, он успел много повидать в своей жизни и уже начинал ощущать, что не все ладно в его родной стране. Но в «Томе Сойере» он сумел уйти от действительности, в страну детства. Хотя в «Геке Финне» тоже рассказывается о годах до гражданской войны, но в этой книге Твэн смотрит на жизнь глазами человека послевоенного периода.

По сравнению с «Томом Сойером» в «Геке» резко снижается весь тон повествования. Это уже не восторженный гимн.

Вот сцена религиозного митинга, в котором принимает участие население деревушки, куда попали Гек и Джим. Вначале пение гимнов хором, говорит Твэн, «звучало как-то величественно; их было так много, и они пели с таким увлечением». Но то, что произошло дальше, вызывало только отвращение. «Некоторые стали завывать, а другие выкликать… Нельзя было понять, что говорил проповедник… Люди… стали петь и кричать и бросались на солому совершенно как безумные». В образах «короля» и «герцога» — негодяев, завладевших плотом Гека и Джима и заставивших их быть свидетелями и жертвами своих мошеннических проделок, романтика бродяжничества, опоэтизированная в «Томе Сойере», отрицается. «Король» и «герцог» — просто корыстные, гнусные люди, не вызывающие ни малейшей симпатии.

Плот продвигался все дальше на юг, и все разительнее становился контраст между великолепием природы и убогой жизнью людей.

Путешественники пристали у городка в глубине штата Арканзас. Они находятся в «устье маленькой речки, скрытой, словно туннель, под кипарисами». И городок этот, расположенный в таком прекрасном месте, получает у Твэна, пожалуй, самую четкую и убийственную характеристику во всей американской литературе прошлого века. Вот каков этот преемник родного поселения Тома Сойера:

«Почти все лавки и дома были там старые, ветхие лачуги, которые никогда не были крашены; стояли на сваях на три или четыре фута над землей, чтобы их не затопляло во время разлива реки. Около домов были маленькие садики, но в них, казалось, были только сорные травы, белена, подсолнухи, кучи золы, старые, истоптанные сапоги и башмаки, осколки бутылок, тряпье и отслужившая свой век жестяная посуда. Заборы были сделаны из разных сортов досок, приколоченных в разное время; и все они покосились в разные стороны, а калитки в — них висели на одной петле — да еще кожаной. Некоторые заборы были когда-то побелены, но герцог говорил, что, наверно, во времена Колумба. Почти во всех садах гуляли свиньи, а люди гнали их оттуда.

Все лавки помещались на одной улице. Перед ними были устроены белые домотканые навесы, и приезжие привязывали своих лошадей к столбам этих навесов. Под навесами стояли пустые ящики из-под мануфактуры, и бездельники торчали здесь целый день, вырезая на них что-нибудь своими складными ножами; они жевали табак, разевали рты, зевали и потягивались — изрядная компания оборванцев. На них обычно были надеты желтые соломенные шляпы шириной с зонтик, но не было ни пиджаков, ни жилетов; они называли друг друга Билль и Бак, и Хэнк, и Дж», и Энди и говорили лениво и тягуче и употребляли немало бранных слов. И у каждого столба стоял, прислонившись, бездельник и держал руки в карманах штанов, кроме тех случаев, когда приходилось вынимать их, чтобы взять жвачку табаку или почесаться. И весь разговор, который они вели между собой, был:

— Дай мне жвачку табаку, Хэнк.

— Не могу — у самого только одна осталась. Попроси у Билля!»

Улицы этого городка «были сплошной грязью, там не было ничего, кроме грязи — грязи черной, как деготь, глубиной в фут в некоторых местах и глубиной о два-три дюйма во всех местах. Повсюду с хрюкавшем бродили свиньи. Иной раз грязная хрюшка с целым выводком поросят бродит по улицам и ляжет прямо поперек дороги, так что людям приходится обходить ее, а она лежит, развалясь, закроет глаза и шевелит ушами, пока поросята сосут, и вид у нее такой довольный, точно она за это жалованье получает. Но тут какой-нибудь бездельник крикнет: «Ату, Тидж, куси ее» — и свинья с ужасным визгом мчится прочь, и одна, а то и две собаки висят, вцепившись ей в уши, и еще несколько десятков собак мчатся за ней; тогда все бездельники поднимаются со своих мест и любуются этим зрелищем, пока оно не исчезнет из виду, и смеются и очень благодарны за это шумное развлечение. Потом они снова усаживаются и сидят, покуда не случится собачья драка. Ничто не вызывает у них такого оживления и не доставляет такого удовольствия, как собачья драка, разве только облить скипидаром бродячую собаку и поджечь или привязать ей к хвосту жестяную сковородку и смотреть, как она будет мчаться, пока не издохнет».

Это не бедность поселений пионеров в новых краях. Это загнивание, распад. Вместо домов — старые лачуги, вместо энергичных предприимчивых людей — бездельники, теряющие человеческий облик. Именно людей из этого городишки издевательски обманули «Давид Гаррик младший» и «Эдмунд Кин старший», то-есть те же «король» и «герцог», объявившие спектакль, на который «женщинам и детям вход воспрещен». О жителях этого городка «король» говорил: «Разве все дураки в городе не на нашей стороне, и разве это не огромное большинство во всяком городе?» В деревушках на Миссисипи нет больше идиллии.

В этом городке аристократ полковник Шерборн хладнокровно убил безвредного пьяницу, простого деревенского жителя Боггса, а затем обратился с презрительной речью к толпе, собравшейся судить его судом Линча: «Средний человек трус… Ваши газеты так часто называют вас смелым народом, что вы воображаете, будто вы действительно смелее других…»

С горькой иронией Твэн говорит не только об этом маленьком арканзасском городке. Голос Шерборна — голос Твэна — слышен далеко за пределами этого городка, за пределами долины Миссисипи. Твэн выступает в роли критика, сурового критика действительности.

По-видимому, тот источник, из которого писатель черпал силы, чтобы создавать идиллические картины американской жизни, — глубокая вера в будущее американской буржуазной демократии, несмотря на все ее недостатки, — теперь если не иссяк, то во всяком случае замутился.

В повести о Геке показаны также помещики с американского Юга. Они бутафорски красивы, эти «благородные аристократы» Гренджерфорды и Шепердсоны, «джентльмены с головы до ног». Но феодально-рабовладельческое прошлое американского Юга осуждено на вымирание, и в «Гекльберри Финне» процесс вымирания находит себе физическое выражение. Роды Гренджерфордов и Шепердсонов враждуют между собой, кровавая месть уносит представителей и того и другого рода. Мальчик Гренджерфорд так рассказывает о гибели своего четырнадцатилетнего кузена от руки старика Шепердсона:

«Кузен ехал верхом через лес, по ту сторону реки, и у него не было с собой никакого оружия, что было чертовски глупо; и вот в пустынном месте он слышит позади себя конский топот и видит, что старик Болди Шепердсон гонится за ним с ружьем в руках, и его седые волосы развеваются по ветру; и вместо того, чтобы соскочить с лошади и кинуться в кусты, Бад решил, что сможет обогнать старика; и вот они играли в пятнашки миль пять или больше, и старик все догонял его; в конце концов, Бад увидал, что это бесполезно, и тогда он остановился и повернулся лицом, чтобы пуля попала спереди, понимаешь, и старик подъехал и пристрелил его. Но он недолго радовался своей удаче, потому что наши прикончили его на той же неделе».

Рассказ звучит почти пародией. Но Гек — свидетель гибели всех Гренджерфордов, кроме одной дочери, которая выходит замуж за Шепердсона. Это кажется неправдоподобным, однако, взаимоуничтожение южных аристократов было такой же явью, как и тошнотворно-сентиментальные стихи, которые писали их благонравные дочки.

В «Геке Финне» Твэн поднялся на уровень реалиста — сатирика, дав художественную картину трудной, далеко не гармоничной, даже жалкой жизни вольных фермеров Долины демократии, вскрыв разложение и гибель рабовладельческого американского Юга.

Книга «Приключения Гекльберри Финна», конечно, повесть «е только для детей. Это произведение писателя, умудренного большим житейским опытом, произведение, отразившее серьезные перемены в Твэне, большие изменения в родной ему стране.

Ряд высказываний Твэна свидетельствует о том, что он высоко ценил задачу реалистического отображения действительности. «Ничто не может меня сделать более гордым, чем признание моей «подлинности», — говорил Твэн еще в первые годы своей литературной деятельности.

— Я стремился к этому так долго и добился этого наконец. Мне безразлично — буду ли я писать с юмором, или патетически, или красноречиво, или что-либо в этом роде, — моя конечная мечта и желание — быть «подлинным», считаться «подлинным».

К тому времени, когда Твэн закончил «Гека», ему уже было почти пятьдесят лет. Он успел изучить свою родину, ее людей. Недаром Твэн говорил, что американский писатель может начать писать по-настоящему лишь пос-м того, как ой «впитывал в себя действительность по меньшей мере четверть века».

Сатирическое или критическое направление, которое, по словам Чернышевского, в русскую художественную литературу прочно ввел Гоголь, в американской литературе началось с Твэна — писателя, который, по отзывам вульгарной американской критики, стремился только утешить человека, окрасить ему действительность. Твэн был учителем американских писателей конца XIX и начала XX века, подошедших к американской действительности с критериями критического реализма. Он проложил путь и для Крейна, и для Дрейзера, и для современных революционных писателей Америки.

Разоблачая, бичуя, сатирически отражая действительность Америки, Твэн исходил из идеалов демократического гуманизма. Даже в «Томе Сойере» есть элементы протеста против того, что душит жизнь, любовь к солнцу, лесу, реке, чистому воздуху, что здоровой, мощной природе противопоставляет скуку и ханжество воскресных школ и церкви. Марк Твэн издевается над чванливым мещанством, над ложью, лицемерием. Том и все его приятели завидовали Геку, ибо «…ему не надо было ходить ни в школу, ни в церковь, ему некого было слушаться, над ним не было господина. Он мог удить рыбу или купаться, когда и где ему было угодно, сидеть в воде, сколько ему заблагорассудится. Никто не запрещал ему драться. Он мог не ложиться спать хоть до самого позднего вечера. Весною он первый из всех мальчиков начинал ходить босиком, а осенью обувался последний… Словом, он обладал всеми радостями, которые делают жизнь прекрасной…»

Гек и в первой книге с большим трудом, чем Том, уживается в мире добродетели. Он жалуется, что «вдова… все время… молится, Том, молится, чтобы ей пусто было».

В книге, названной его именем, Гек Финн видит, что люди неладно живут в этих арканзасских городках в Долине демократии. Они бедны, дома их убоги. Они не имеют мужества противостоять полковникам Шерборнам. Гек не понимает причины этого, не умеет помочь делу, но ему не по себе. Его гнетет то, что люди малодушны, жестоки друг к другу, склонны к лицемерию и обману. Будучи свидетелем мошеннических проделок «герцога» и «короля», он говорит: «Я отроду не видел ничего противнее».

Гек полон глубокой любви к людям. Ему хочется, чтобы жизнь была иной, чтобы люди не причиняли друг другу столько зла. Когда разъяренная толпа хватает, наконец, мошенников «короля» и «герцога», вымазывает их дегтем и осыпает перьями, когда их несут верхом на шесте, Геку становится жаль даже «этих несчастных плутов. Мне показалось, что я уже никогда не смогу сердиться на них. Это было страшное зрелище».

После гибели Гренджерфордов Гек не морализирует. Он только говорит: «Я не стану рассказывать все, что произошло. Мне опять сделается худо. Лучше бы мне совсем не вылезать на берег в ту ночь, чем видеть такие ужасы, я никогда не отделаюсь от них. Очень часто я вижу их во сне».

Реакции Гека на обиды и несправедливости часто наивны и логика объяснений детская, но суть их всегда человечна, правильна. Этот здоровый в своих инстинктах, не обремененный тяготами цивилизации босоногий мальчуган естественно чуток, правдив и благороден. Он, разумеется, лжет, сколько требуется, и даже делает это с увлечением, когда вынуждают обстоятельства, — а в последних нет недостатка, — но совесть у него чиста. Он всем сердцем хотел бы быть хорошим, даже в том смысле этого слова, который придает ему вдова Дуглас, но это ему почти никогда не удается.

К моменту окончания «Гека» прошло два десятка лет со времени освобождения негров-рабов, но никто до Твэна не писал о неграх с такой задушевностью и в то же время так правдиво, без сентиментальности. Как относились на Юге к неграм, видно хотя бы из знаменитого по своей выразительности и краткости диалога между Геком и сердобольной женой Фелпса. Гек рассказывает, что на пароходе выбило взрывом головку цилиндра.

«— Боже милостивый, кто-нибудь пострадал?!

— Нет, мэм, убило негра.

— Ну, это счастье, потому что иногда при этом попадает людям».

Гек нежно любит своего товарища по путешествию — негра Джима.

С исключительной человечностью написана сцена, где Джим вспоминает свою семью, оставленную им при побеге. Рассказ Джима о том, как он наказал свою дочь, принадлежит к лучшим страницам мировой литературы.

«Мне так тяжко сейчас, — говорит Джим, — потому, что я слышал там на берегу, точно затрещину или оплеуху, и это мне напомнило, как я обидел мою маленькую Лизабет. Ей было всего-то четыре годочка, и она заболела скарлатиной, и ей было очень худо; но она поправилась, и вот раз она стоит около меня, и я ей говорю:

— Затвори дверь.

А она и не подумала; стоит себе и вроде как бы улыбается мне. Я разозлился и снова говорю, громко так говорю:

— Ты что — не слышишь? Затвори дверь!

И она все так же стоит, вроде как улыбается. Я совсем взбесился. И говорю:

— Я тебе покажу!

И дал ей пощечину, да так, что она отлетела. Потом я ушел в другую комнату и был там минут десять, а когда я вернулся, дверь все еще была открыта, а ребенок стоял как раз у двери, повесил голову и плачет, и слезы у него так и текут. Ну, я прямо взбесился и хотел уже броситься на ребенка, но тут как раз, — эта дверь отворялась наружу, — как раз подул ветер и захлопнул ее за спиной ребенка, — бах! — и, боже ты мой, ребенок даже не пошевельнулся. У меня дыхание захватило, и я почувствовал такое — такое, — я даже не знаю, что я почувствовал. Я выбрался из комнаты, весь дрожа, обошел кругом, медленно приотворил дверь, тихо и осторожно просунул голову за спиной ребенка, да вдруг как крикну: «бум!» — громко, как только мог. А она и не пошевельнулась. Ох, Гек, тут я разревелся, схватил ее на руки и говорю: «Бедняжка! Боже милостивый, прости бедного старого Джима, потому что он сам себе не простит никогда, во всю свою жизнь!». Она стала совсем глухая и немая, Гек, совсем глухая и немая, а я так с ней поступил!»

Книга о Геке, как и «Приключения Тома Сойера», отражает демократическое мироощущение Твэна. Но в «Геке Финне» демократия уже не представляется писателю в виде раз навсегда дарованной идиллии. Демократия находится под угрозой. Твэн издевается над рабовладельческими нравами аристократического Юга, с кровавой местью, дуэлями и безнаказанными убийствами. Гек — явный республиканец, он высмеивает монархию. Он говорит, что жулики — «герцог» и «король» — «ничем не отличаются от настоящих королей и герцогов». Твэн выступает за демократию, за лучшие идеалы буржуазной революции, против монархии и феодализма.

Действенный демократизм требует мужества, способности пойти войной на несправедливость, невзирая на любые трудности и невзгоды, вопреки всем традициям. И Гек проявляет себя не только как человек сострадательный, но и как человек мужественный.

На протяжении многих дней своего путешествия по Миссисипи Гек озабочен дилеммой — передать или не передавать Джима в руки властей. Он не сомневается в том, каков его долг, — ведь Джим убежал от своей хозяйки.

Когда путешественники находятся у самой границы штатов, где Джим может стать свободным человеком, Гек испытывает особенно сильные угрызения совести. «Раньше я не задумывался над тем, что делаю, но теперь я очнулся — совесть мучила меня сильнее и сильнее. Уж как я ни старался себя убедить, что ни в чем не виноват, что не я заставил Джима сбежать от законной владелицы, — все напрасно: каждый раз совесть восставала и говорила мне: «Но ведь ты знал, что он сбежал, ты мог сойти на берег и донести кому-нибудь». Понятие «добра» и «зла» в рабовладельческих штатах носило вполне определенный характер. Гек не посещал церкви и воскресной школы, не останавливался перед тем, чтобы присвоить кусок хлеба или фрукты для утоления голода, но даже этот бродяжка был уверен, что помочь беглому негру — значит пойти не только против установленных законов, но и против совести.

Гек говорит: «Совесть нашептывала мне: «Что тебе сделала бедная мисс Ватсон, что ты позволил ее негру сбежать на твоих глазах и не промолвил ни словечка? Что тебе сделала дурного эта бедная старуха, что ты мог поступить с нею так низко?.. Я почувствовал себя таким подлецом, таким несчастным, что мне захотелось умереть…»

Решимость Гека выдать Джима, того Джима, ноги которого он готов был целовать, Джима, с которым он спал и ел, несколько ослабла лишь после того, как Гек услышал горячие слова благодарности негра по отношению к тому, в ком он видел избавителя: «Джим вам никогда этого не забудет, Гек! Вы лучший друг мой — такого у меня от роду не бывало; теперь — вы единственный друг старого Джима на белом свете!»

После того как Гек и Джим проскочили мимо устья притока Огайо, с каждой милей, которую они плыли по течению к югу, все меньше становилось надежд на избавление Джима от судьбы раба, притом беглого раба, подлежащего страшному наказанию. И все же мысль о том, что он поступает неправильно, скрывая беглого негра, продолжала мучить Гека. Когда «король» и «герцог» продали негра в рабство, Гек собирался было написать владелице Джима о случившемся, но потом передумал, ибо «подумайте только, что станется со мной! Всюду разблаговестят, что Гек Финн помогал негру бежать на волю; и если мне придется потом встретить кого-нибудь из того города, я готов буду сгореть со стыда. Вот всегда так, — человек сделает низкий поступок, а потом и. не хочет брать на себя последствий… Чем больше я это обдумывал, тем сильнее грызла меня совесть и тем больше я сознавал себя низким, скверным и жалким!..»

В конце концов Гек все же написал мисс Ватсон, хозяйке Джима, — уж слишком мучила его совесть. Он верил, «что люди, которые поступают так, как я поступил с этим негром, идут в вечный огонь». Может быть, следует напомнить, что в этих строках Твэн пишет о муках совести Гека по поводу того, что он не предал Джима.

Написав записку, Гек испытал облегчение, он «почувствовал себя чистым и свободным от греха, как никогда еще в жизни…» «Как хорошо, что все так обошлось, — говорит себе Гек, — а ведь я чуть было «е погиб и не попал в ад».

Но поневоле Гек снова начинает вспоминать, каким другом был для него негр Джим, как он любил Гека, как ласкал и заботился о нем. И вслед за этим следуют прекрасные строки, принадлежащие к лучшему, что когда-либо писал Марк Твэн:

«…Тут я случайно оглянулся и увидал свою записку… Я взял ее и подержал в руке, дрожа от волнения: ведь тут я должен был сделать выбор на веки вечные, между двумя путями, и я это знал!.. С минуту я размышлял, затаив дыхание, а потом говорю себе:

— Ладно, уж лучше попаду в ад, — и разорвал бумагу».

Решение Гека пойти в ад — место вполне реальное в его понятии, — на вечные муки ради негра, ради своего ближнего, ради борьбы с тем, что в глубине души он считал несправедливостью, поднимает образ этого «босяка», помощника блестящего Тома Сойера, на необычайную высоту.

В книге нет слов восхищения перед Геком — повествование ведется от имени самого Гека, а иронически сдержанный Твэн вообще предпочитает обходиться без комментариев. Но в последних главах приводится факт, который бросает особый свет на поведение Гека.

На ферму Фелпса, куда попали Гек и Джим, Твэн неожиданно перебрасывает самого Тома Сойера. Фермер узнал, что негр — беглый, и Том с Геком решают помочь Джиму скрыться. Освободить негра было бы довольно просто, но изобретательный Том всяческими способами пытается романтически осложнить побег и тем самым мучает Джима. И вот Гек не может понять, как это Том «при его воспитании» соглашается помочь негру бежать из рабства. Он не может поверить, что Том, подобно ему самому, готов ради восстановления справедливости пойти против всех правил морали «лучших людей» своей деревни. И Гек правильно оценивает своего приятеля. Ведь на поверку выходит, что Том согласился оказать помощь Джиму в побеге лишь после того, как узнал, что Джим отпущен его владелицей на свободу. Твэн роняет это замечание мимоходом. Он сам как будто не придает ему значения. Но теперь ясно, что «побег» нужен не Джиму, а Тому, потому что он любитель приключений, и вся затянувшаяся история с освобождением Джима начинает казаться возмутительной. Нет, Том не согласится пойти в ад, чтобы спасти беглого негр?.. Том достаточно «благоразумный» мальчик.

Гек, проявляющий исключительное моральное мужество, стоит на неизмеримо большей высоте, чем Том, умный милый шалун, который не нарушит важнейших правил буржуазной добропорядочности.

Твэн любит Гека Финна, честного, смелого героя своей повести.

Вместе с простодушным, но глубоко человечным, беззаветно преданным своим друзьям и по-народному мудрым негром Джимом Гек представляет то положительное начало, которое, несмотря на все грустные картины, придает книге «Приключения Гекльберри Финна» утверждающий характер, рождает веру в лучшее будущее человечества.

Твэн не забывал, что книгу будут читать дети, будет читать американский читатель, воспитанный на «благополучных концах», он еще верил, что проблемы, стоящие перед Америкой, относительно легко разрешимы и что возможен благополучный конец и для приключений Гека и Джима. Повесть кончается на счастливой ноте — Джима освобождают, он получает вольную. Но на какие ухищрения приходится итти Твэну, чтобы добиться счастливого завершения повести! Все эти совпадения — Гек случайно попадает на ферму дяди Тома Сойера — Фелпса, его, конечно, принимают за Тома, наконец, появляются сам Том и тетя Полли, — все эти подражания при «спасении» Джима образцам приключенческой литературы, вся наивность, которую проявляют при этом бесцветные Фелпсы (родные братья блестяще обрисованных жителей арканзасских городков), — все это скучно, безвкусно, неслаженно.

Жизнь уже не могла дать Твэну реального благополучного конца для повести о Геке, и он прибегнул к приему, искусственность которого очевидна для каждого читателя этой замечательной повести.

Гениальный Уолт Уитмэн, чувствовавший биение жизни на всем континенте Америки, спрашивал еще в 1870 году, почему в американской литературе не находят отражения свежесть, мужественность, здоровье, подлинная действительность Миссисипи, Запада, Юга? Воинствующий американский демократ, поднимавший идею демократии на необычайную, неприемлемую для «позолоченного века», высоту, Уитмэн требовал создания нового положительного образа американца, в противовес образам, созданным рабовладельческой аристократией Юга. Он говорил, что ждет нового слова только от фермеров, шахтеров, народа.

Марк Твэн, который всей своей жизнью был подготовлен к тому, чтобы отразить «подлинные умственные и физические факты», как выражался Уитмэн, жизни огромных колонизируемых территорий Америки, своей повестью о Геке вписал в американскую литературу одну из тех страниц, отсутствие которых Уитмэн так остро ощущал.

«Гекльберри Финн» — глубоко поэтичная повесть; жизнь прекрасной Миссисипи отразилась в ней во всем своем многообразии и противоречиях.

Твэн видит людей глазами художника. Лучшие образы Твэна — от Гека и Джима до полковника Шерборна, Боггса, «короля» и «герцога» — точны и нарисованы скупыми мазками.

Речь Твэна в «Геке» и других лучших его произведениях — ясная, прямая, сжатая. Хоуэлс справедливо говорил, что. Твэн «умеет найти неуловимое, изменчивое золотое зернышко — нужное слово». Твэн гордился своей способностью работать над словом (хотя делал это далеко не всегда), гордился тем, что может писать такие диалоги, по которым каждый узнает, из какой местности происходит говорящий. Творчество Твэна — целая эпоха в истории развития американского литературного языка. Богатство и законченность языка Твэна определились с особенной ясностью в повести о Гекльберри Финне. Твэн, наравне с Уитмэном, ввел народный язык в художественную литературу, обогатил ее энергичными, точными и меткими оборотами народной речи.

Мастер сжатой характеристики, увлекательный рассказчик, Твэн в то же время тонкий художник поэтического пейзажа. Сохраняя все своеобразие языка беспризорного мальчугана, он дал такие, например, замечательные картоны природы, нарисованные в книге Геком:

«…Нигде ни звука — полная тишина, точно весь мир спит, только изредка, может, заквакают лягушки. Прежде всего вдали за рекой появлялась туманная линия, — это были леса на том берегу, больше ничего нельзя было разглядеть; потом бледное пятно на небе; потом бледное пятно расширялось; река вдали становилась светлее и была уже не черная, а серая; можно было различить проплывающие темные маленькие точки — баржи и тому подобное и длинные черные полосы — плоты; иногда слышался скрип весел и заглушенные голоса; было так тихо и слышно далеко, далеко; потом можно было различить на воде струйку, — посмотришь на нее и знаешь, что в этом месте есть коряга; быстрое течение разбивается о нее, и поэтому у струйки такой вид; и видишь, как туман клубами поднимается с воды и восток розовеет, и река тоже, и вдруг замечаешь на опушке леса, вдали, на той стороне реки, бревенчатую хижину, вероятно, лесной склад, и возле нее бревна навалены так, что любое можно зацепить багром; потом сразу поднимается приятный ветерок и издалека овевает прохладой и свежестью, и приятно пахнет лесом и цветами; а иногда пахнет и совсем по-другому, потому что кругом валяются дохлая рыба, мусор и тому подобное, и все это здорово гниет; а потом наступает день…»

Характерна для Твэна реалистичность, художественная правдивость описаний, верность их образу Гека, от имени которого ведется повествование. Ведь именно суровый реалист Гек мог от запаха леса и цветов перейти к запаху дохлой рыбы.

Любопытно сравнить это описание восхода солнца с другим, которое дается в «Жизни на Миссисипи».

«Сначала выразительная тишина, глубокое молчание повсюду. Потом — жуткое ощущение одиночества, отрезанности, удаленности от суеты и суматохи мира. Украдкой пробивается рассвет: плотные стены черного леса мягко сереют, и широкие полосы реки открываются и становятся виднее, вода глаже стекла, над ней — призрачные венчики беглой мглы, ни малейшего дыхания ветра, ни один листок не пошевельнется; глубокое, бесконечно радующее спокойствие. Затем чирикнет птица, за ней — другая, и скоро чирикание сливается в ликующий взрыв музыки. Птиц не видать, — вы просто плывете среди песни, которая как будто льется сама собой. А когда свет становится сильнее, развертывается такая чудесная, такая мягкая панорама, какой и не вообразить. Ближе к вам — яркая зелень густой, непроницаемой листвы, дальше она — от оттенка к оттенку бледнеет; на ближайшем мысу, в миле от вас или более, — листва кажется светлой, как нежная Весенняя поросль, на следующем мысу — листва почти бесцветна, а дальний мыс, на много миль, до самого горизонта, спит на воде, как смутное облако, и его почти не отличить от неба над ним и вокруг него. А все пространство реки — как зеркало; призрачно отражаются в нем листва и извилины берегов и дальние мысы».

И в описании арканзасской деревушки, и в картинах природы Твэн дает свежие, красочные образы, глубокие и правдивые, поднимающиеся на ступень обобщения.

Твэн, юморист «дикой западной» школы, даже в «Томе Сойере» и «Геке Финне» во многом остается верным себе. Превосходным образцом западного юмора, юмора «границы», является сцена на плоту, перенесенная Твэном из «Гека Финна» в «Жизнь на Миссисипи».

Гек Финн попадает на чужой плот, где становится свидетелем перебранки двух трусов, пытающихся запугать друг друга и тем самым избежать настоящей драки. Один кричит:

«У-ух! Я настоящий старый убийца, с железной челюстью, стальной хваткой и медным брюхом, я — трупных дел мастер из дебрей Арканзаса! Смотрите на меня! Я тот, кого называют «Внезапной смертью» и «Всеобщим несчастьем». Рожденный бурей и землетрясением, сводный брат холеры и родственник черной оспы со стороны матери! Смотрите на меня! Я проглатываю девятнадцать аллигаторов и бочку виски на завтрак, когда я в добром здоровье, или бушель гремучих змей и мертвеца, когда мне нездоровится. Я раскалываю несокрушимые скалы одним взглядом и могу перереветь гром! Отойди все назад! Дайте моей мощи простор! Кровь — мой излюбленный напиток, и стоны умирающих — музыка для моего слуха! Обратите на меня ваши взоры, джентльмены, и замрите, затаив дыханье, — я сейчас выйду из себя!»

Драться этот поглотитель аллигаторов не собирается. Его противник, впрочем, не уступает ему ни в трусости, ни в хвастовстве.

«У-ух! Склоните головы и падите ниц, ибо приблизилось царство скорби! Держите меня, ибо я чувствую, как рвутся из меня мои силы! У-ух! Я — сын греха, не давайте мне воли! Берите закопченные стекла, вы все! Не рискуйте смотреть на меня простым глазом, джентльмены!

Когда я в игривом настроении, я запасаюсь меридианами широты и долготы, вместо сети, и ловлю китов в Атлантическом океане! Я почесываю голову молнией и убаюкиваю себя громом! Когда мне холодно, я подогреваю Мексиканский залив и купаюсь в нем, а когда жарко — обмахиваюсь полярной бурей; когда мне захочется пить — я хватаю облако и высасываю его, как губку; когда мне хочется есть — брожу по земному шару, и голод ползет за мной по пятам. У-ух! Склоните головы» падите ниц! Я накладываю ладонь на солнце и — на земле наступает ночь; я откусываю ломтики луны и ускоряю-смену времен года; если я встряхнусь — горы рассыпаются. Созерцайте меня через кусочки кожи — не пробуйте взглянуть простым глазом! Я — человек с каменным сердцем и лужеными кишками! Избиением небольших общин я развлекаюсь в свободные минуты, а истребление народов — это моя основная профессия! Необъятные просторы великой американской пустыни принадлежат мне: убитых мною я хороню в моих собственных владениях!»

В этих классических примерах западного хвастовства Твэн следует образцам народного юмора, нашедшего выражение в рассказах о былых героях Запада и Миссисипи — Крокете, Майке Финке и Беньяне. В сцене на плоту особенно много от Крокета, который, как рассказывали о нем, однажды, когда земля примерзла к своей оси и перестала вертеться, а солнце застряло между двумя кусками льда, помог земле и солнцу выйти из трудного положения.

Во всех произведениях Твэна, даже самых поздних, много от безудержного в своей выдумке западного юмора, юмора вранья, фантастики, самых красивых девушек, самых уродливых собак во всем Кентукки, на всей Миссисипи, во всем мире.

О великанах — «полу-лошадях, полу-аллигаторах» рассказывали за много лет до рождения Твэна. Даже библейские легенды в устах негров, этих первых американских юмористов, звучали как типичные повествования «границы». Вот, например, отрывок из «истории» Давида и Голиафа.

«— Что это такое, старый царь Саул? — спрашивает маленький Давид.

— Это старый Голиаф.

— Чего он хочет?

— Он хочет драться.

— Но ты ведь царь, не правда ли? Разве ты не можешь помочь ему удовлетворить его желание?

— Кто, я? — говорит Саул. — Я женатый человек. Конечно, я его не боюсь, но у меня жена и целое семейство».

Наконец, Голиафу надоедает словесное препирательство. Он выступает вперед и говорит, точно матрос с Миссисипи: «Я помесь дикой кошки… Я полон злобы и готов к драке».

Твэн не только впитывал в себя с раннего детства фольклор американского Запада, он изучал его, коллекционировал анекдоты, народные сказания, суеверия, приметы.