В политическом водовороте

В политическом водовороте

Новая должность требует от благодарного подчиненного графа Никиты Ивановича Панина недюжинной энергии и остроты ума. Теперь Фонвизин находится в курсе всех политических событий, вплоть до малейших деталей представляет существующий в Европе расклад сил, тонко и со знанием дела анализирует причины и возможные последствия шагов, предпринятых внешнеполитическими ведомствами всех европейских держав. В письмах отправленному в отставку и живущему в начале 1770-х годов то в Москве, то в деревне «персональному оскорбителю» императрицы Петру Панину Фонвизин подробно рассказывает о делах австрийских, прусских, польских, датских, шведских и турецких. Благодаря Фонвизину опальный генерал узнает о событиях и в традиционно дружественном России Датском королевстве — об аресте и казни в апреле 1772 года «государственных изменников», противников русско-датского сближения доктора Иоганна Фридриха Струензе и графа Брандта, и в традиционно вражеской Швеции — о назначении на должность первого министра барона Дебена и ожидающейся в мае 1772 года коронации Густава III — любящего родственника и политического оппонента Екатерины И, короля, искавшего славы «великих шведских Густавов и Карлов», в 1772 году, к великому огорчению российского правительства, осуществившего государственный переворот и вновь укрепившего королевскую власть в Швеции, во время русско-шведской войны 1788–1790 годов объявившего российскую императрицу порочной и достойной сурового наказания Семирамидой Севера, чуть позже, в разгар Великой французской революции, назвавшего свою венценосную кузину добродетельной Изабеллой Кастильской, а себя Фердинандом Арагонским, но не лукавым, а верным слову, и в 1792 году павшего в маскараде от руки заговорщика, практически ровесника Фонвизина (Густав родился в 1746 году и скончался в один год с российским комедиографом) и тоже знаменитого драматурга. Фонвизин же рассказывает Панину-младшему о зависти к российским военным успехам и аппетитах желающей «откроить» как можно больше территорий Австрии, о политических маневрах Пруссии, за союз с которой ратовал старший Панин, о намерении «не жалующей нас» Франции натравить на Россию Швецию и Турцию, о русских надеждах на верность Дании, «о положении нашем с татарами», о вероятном продолжении войны, но уже с новыми противниками, и сопровождает свои послания переводами иностранных документов, способных заинтересовать брата патрона. Кроме прочего, Фонвизин снабжает генерала письмами «Его Величества Короля Великобританскаго» к «Датцкому королю» «из Сент Жемса», «короля Датскаго к его Величеству Королю Великобританскому» или графа Остена «Его Британскаго Величества Чрезвычайному Посланнику при Дацком короле, находящемуся в Копенгаге».

Из собственных писем Фонвизина следует, что дела российские находятся в таких «критических обстоятельствах», что глава министерства и его подчиненные вынуждены трудиться не покладая рук. И это притом что Никита Панин имел репутацию человека ленивого и любящего праздность: среди отличительных черт его характера английский посланник Джеймс Гаррис называет «добрую натуру», «огромное тщеславие» и «необыкновенную неподвижность», необыкновенную настолько, что, по язвительному замечанию Екатерины, Панин «когда-нибудь умрет оттого, что поторопится»; новый же секретарь министра, по собственному признанию Фонвизина, в свое время «заслужил имя ленивца», правда, не по складу характера, а по причине мучительных головных болей, о которых, кстати говоря, он периодически рассказывает Петру Панину. Объясняя скучающему генералу причины, препятствующие исполнению его «сердечного долга», написанию обстоятельных и пространных посланий, Фонвизин ссылается на полное отсутствие свободного времени: «стечение множества дел в канцелярии его сиятельства графа братца вашего лишает меня счастия служить вам пересылкою других пьес» (дипломатических реляций. — М. Л.) (29 ноября 1771 года), «стечение важнейших дел, занимающих, можно сказать, всякую минуту моего милостивого шефа, заняло и все мое время в исполнении его повелений по долгу звания моего. Истинно, милостивый государь, тому уже с неделю, как ни днем, ни ночью нет отдохновения» (6 апреля 1772 года) или «краткость времени, к сожалению моему, не позволяет мне больше, как только всем сердцем возблагодарить ваше сиятельство за милостивое и откровенное письмо ваше от 16-го нынешнего месяца, а ответствовать на оное предоставляю себе счастье на будущей почте» (24 апреля 1772 года). В самом деле, в начале 1770-х годов Россия ведет войну с Турцией, участвует в первом разделе Польши, выстраивает отношения со Швецией, пережившей «революцию» Густава III, по мнению современных ему шведских панегиристов, навсегда покончившей с вмешательством России во внутренние дела этого северного королевства, противостоит «коварным внушениям» Франции и проискам ее и своих собственных союзников («отовсюду хлопоты, могущие иметь следствия весьма неприятные», — замечает Фонвизин в письме брату своего шефа от 26 июня 1772 года).

Работа в Коллегии иностранных дел отнимает у секретаря Панина так много сил, времени и здоровья, что в своих письмах друзьям он жалуется на крайнюю усталость и поистине каторжную жизнь. Но жизнь эта его устраивает: судя по всему, сотрудник Никиты Панина предан своему патрону до глубины души и искренне радуется его успехам. Письмо Петру Панину, датированное февралем 1772 года, Фонвизин дополняет характерно припиской: «Я не могу довольно изъяснить, с какою радостию отправляю здесь к вашему сиятельству все обещанное мною на прошедшей почте. Вы, милостивый государь, увидите тут истинное торжество братца вашего. Вдруг положение всех дел прияло для нас новый, славный и полезный оборот! Неукротимый венский двор, почитавший до сего дня все наши резоны недостойными своего внимания, приемлет их же за доказательства геометрические, почитает кондиции наши справедливыми и признает систему нашу натуральною. Все сие есть действие душевной твердости братца вашего, которому отечество наше одолжено будет миром, возводящим его на верх славы и блаженства».

Правда, утверждает П. А. Вяземский, современники Фонвизина видели в нем человека амбициозного, лукавого и неверного. Первый биограф писателя приводит и тут же опровергает известный ему «клеветнический» слух, будто бы Фонвизин хотел (по выражению Н. И. Панина, употребленному им в свое время по поводу жалкой роли елизаветинского генерал-прокурора князя Никиты Юрьевича Трубецкого) «быть угодником фаворита и припадочного человека», в данном случае — князя Потемкина. Говорили, что для потехи вознесшегося однокашника он якобы пародировал речь и манеры его врага и своего «милостивого шефа» Никиты Панина, но расположить к себе старинного знакомого не сумел. Потемкин искал случая избавиться от назойливого просителя и в конце концов прогнал его самым оскорбительным образом. Биограф Фонвизина старается быть его защитником, говорит о невинности любого «дразнения» (если нечто подобное Фонвизин и совершал), о пресловутой непредсказуемости Потемкина (способного оскорбить человека без видимой причины), о невозможности скрыть эти «представления» от окружающих и о странном в таком случае отсутствии реакции со стороны не потерпевшего бы подобной измены брату Никите Ивановичу Петра Ивановича Панина.

Проверить справедливость этого слуха не представляется возможным, хотя хорошо известно, что в глазах объективных наблюдателей Фонвизин выглядел человеком, далеким от идеала. Так, в той же относительно недавней французской биографии писателя А. Стричека приведены ценные сведения из дневника «французского дипломата при дворе Екатерины II» Мари Даниеля де Корберона. Как выясняется, во второй половине 1770-х годов Фонвизин все свое время проводит за карточным столом и проигрывает весьма крупные суммы, кажется себе чрезвычайно остроумным, но в глазах собеседников-иностранцев смотрится лишь довольно образованным. Последнее обстоятельство автор жизнеописания и тоже, как и князь Вяземский, защитник Фонвизина объясняет несовершенным французским русского автора, достаточным для качественного литературного перевода, но не для веселых и оригинальных шуток. Правда, оправдав Фонвизина, исследователь тут же добавляет, что на службе он был гневлив, а по отношению к подчиненным язвителен и деспотичен. Кажется (и здесь роль адвоката я беру на себя), несомненно расположенный к Фонвизину биограф обвиняет своего героя без особых на то оснований: по свидетельству Василия Семеновича Хвостова, на которое ссылается Стричек, его брат, Александр Семенович, служил под началом Фонвизина, но «по пылкости свойств ума своего» с начальником не ужился и оставил место. К сожалению, деталей этого происшествия мы не знаем и степень вины Фонвизина, если такая вина в самом деле была, определить не можем.

Зато об аристократическом высокомерии потомка благородных фон Визинов красноречиво свидетельствуют его выпады против низкородного Лукина, а о бесцеремонном обращении с беззащитными — рассказы очевидцев событий. Ближайший друг, неизменный консультант и торговый партнер Фонвизина Герман Иоганн Клостерман вспоминает, что в одной из принадлежащих Фонвизину книг, в «Энциклопедии», он случайно обнаружил тысячу рублей ассигнациями и что это были те самые деньги, из-за потери которых скорый на расправу Фонвизин в свое время без всякой милости уволил попавшего под подозрение человека. «…бедному слуге, с позором прогнанному, было не легче от того, что обнаружилась его невинность. Таковы большие господа», — заключает свой рассказ купец Клостерман. И это притом что сам Фонвизин своим главным качеством считает неспособность оскорбить беззащитного человека. «Сердце мое, не похваляясь скажу, предоброе, — рассказывает он в „Чистосердечном признании“. — Я ничего так не боялся, как сделать кому-нибудь несправедливость и для того ни перед кем так не трусил, как перед теми, кои от меня зависели и кои отмстить мне были не в состоянии».

Люди, любящие Фонвизина, к его слабостям, разумеется, невинным, относятся снисходительно, но их подмечают и над ними подсмеиваются. Тот же Петр Панин шутливо упрекает своего «дорогого приятеля Дениса Ивановича» в «склонности к обновкам», называет эту забавную привычку его «господствующей страстью», неприличной «при наступлении уже таких лет», и изумляется, что тридцатилетний щеголь не стыдится измученных его бесконечными заказами портных.

В письмах Петру Панину из Петербурга ветреность Фонвизина не проявляется никоим образом. Обращаясь к брату патрона, он неизменно серьезен, обстоятелен и очень почтителен («верьте, милостивый государь, что усердие мое к вам вечно в сердце моем вкоренено и что доброе мнение ваше есть одно из главных видов моего честолюбия» — 6 марта 1772 года), всегда соглашается с нравственно-философскими рассуждениями генерала, поражается его проницательности и мудрости («рассуждения вашего сиятельства об истинном источнике развращения нравов, доводящем до самого бездельства, основаны на таковой истине, с каковым проницанием ваше сиятельство вникнуть изволили в сие разнообразие причин расстройства людей, воспитанных при худых примерах и худыми людьми» — 6 апреля 1772 года), касательно политических партнеров России изрекает суровые истины («Гордость злобная всегда нестерпима, но гордость, пременившаяся вдруг в смирену низость, достойна посмеяния и презрения» — 6 марта 1772 года), если же шутит, то очень сдержанно и рассудительно («Божиим провидением все на свете управляется; сие конечно правда; но надобно признаться, что нигде сами люди так мало не помогают Божию провидению, как у нас» — 26 июня 1772 года — шутка это или сентенция, понять довольно трудно). Резкие изменения государственных курсов, дворцовые перевороты, неожиданное возвышение и внезапное падение всесильных временщиков — происходящие на его глазах европейские события кажутся молодому секретарю главного российского дипломата необычными и поучительными, и своими открытиями он спешит поделиться с почитаемым им Петром Ивановичем Паниным. «Можно сказать, милостивый государь, что история нашего века будет интересна для потомков. Сколько великих перемен! Сколько странных приключений! Сей век есть прямое поучение царям и подданным», — пишет Фонвизин о долгожданном аресте фаворита датской королевы доктора Струензе в начале 1772 года и своими последующими письмами брату своего шефа неизменно подтверждает этот бесспорный для современников тезис.

Среди корреспондентов Фонвизина значится не только интересующийся последними новостями генерал, но и многочисленные русские дипломаты, его приятели, а часто — и бывшие соученики. Среди них и секретарь посольства в Варшаве Яков Иванович Булгаков, и сотрудник того же посольства, со временем посланник в Голландии и временный посол в Париже Аркадий Иванович Марков, и посланник в Мадриде Степан Степанович Зиновьев, и уполномоченный на Бухарестском конгрессе, бывший турецкий узник Алексей Михайлович Обресков. Список корреспондентов Фонвизина, представленный Вяземским, выглядит еще внушительнее и включает родственницу братьев Паниных Екатерину Романовну Дашкову, послов в Варшаве Каспара Сальдерна («скаредному бесстыдству» которого Фонвизин не устает удивляться) и его преемника Отто Магнуса Штакельберга; посла в Лондоне, в сопровождении которого Фонвизин в 1763 году выполнял свое первое дипломатическое поручение, Алексея Семеновича Мусина-Пушкина; полномочного посланника в Константинополе и начальника Булгакова генерал-фельдмаршала Николая Васильевича Репнина; посла в Стокгольме Ивана Андреевича Остермана, посланника в Константинополе Александра Стахиевича Стахиева, генерала Александра Ильича Бибикова и т. д. С Фонвизиным всех их связывают деловые, а иногда и дружеские отношения, нередко они нуждаются в помощи и совете влиятельного и информированного панинского секретаря и сами готовы оказать услугу значительному лицу Денису Ивановичу Фонвизину. В начале 1770-х годов он активно хлопочет за друзей и родственников: устраивает дела братьев, помогает оробевшему Аргамакову и дельному Обрескову найти место или продвинуться по службе, защищает Маркова, невинно пострадавшего от своего шефа Сальдерна, и просит за «беднейших из смертных».

Кажется, оказавшись в серьезных обстоятельствах, Фонвизин и сам становится очень серьезным; «шутки в сторону», — пишет он своему приятелю Булгакову, — их общий друг Марков арестован, Булгаков нездоров и «видно, что житье ваше худенько» — до смеха ли сейчас? Но серьезность для Фонвизина (если, конечно, он не обращается к Петру Панину) невыносима: как выясняется, узнав о совершившемся в отношении Маркова преступлении, он пришел в такой ужас, что волосы на его голове должны были бы встать дыбом. Но не встали, поскольку Фонвизин носит парик, и встать не могли, поскольку волосы он уже потерял года за два до происшествия — из-за чего, собственно, парик и носит. Шутит он, и рассказывая о делах внешнеполитических, и шутит совсем не весело. В письме в Бухарест Обрескову Фонвизин говорит о тщетных попытках помирить прусского короля с городом Гданьском (в немецком варианте — Данцигом). Миссия поручена графу Головкину, который «плохой негоциатор» и с задачей не справляется. Жалко, говорит Фонвизин, смотреть на Гданьск, но жалко смотреть и на незадачливого Головкина. Шутит он и тогда, когда во время турецкой войны Павел Иванович Фонвизин отправляется в Морею и, стало быть, подвергается смертельной опасности. Однако все эти шутки не так уж и неуместны: ведь дела Маркова поправятся, Гданьск далеко, и его судьба напрямую с жизнью Фонвизина не связана, а «брат в огне не будет» — отчего же не пошутить? Другое дело — страдания разбившегося при неизвестных нам обстоятельствах брата Павла или ожидаемая опала и падение окруженного недоброжелателями покровителя — Никиты Ивановича Панина. Когда дело касается самого Фонвизина или близких ему людей, о шутках он даже не помышляет.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.