Отъезд в Хиву. Письма с дороги

Отъезд в Хиву. Письма с дороги

Быстро промчались счастливые дни, настало время разлуки. 15 февраля он пошел прощаться с родственниками, а затем мы встретились в Петропавловской крепости, где Николай хотел перед отъездом поклониться праху своих предков; у гробницы Петра Великого он вручил мне крестик и взял с меня клятву не забывать его. Заехав ко мне, он дал подробные наставления, как вести себя, написал свое завещание, отрезал прядь моих волос и положил в медальон, который носил на шее. Я была настолько потрясена, что рыдала, он обнял меня и тоже заплакал. В эту минуту, быть может, он думал и об отставке, но в России нельзя идти против воли государя.

В 6 часов великий князь должен был обедать у отца и прямо оттуда ехать на вокзал.

С дороги он присылал мне письма и телеграммы:

«Саратов.

Дорогая душка Фанни Лир, не могу выразить, что я почувствовал, когда поезд тронулся из Петербурга, и мой отец и кавалергарды обнажили головы и перекрестились. Мне казалось, что меня хоронят… Во время пути разговоры шли все о войне. Надеемся, что будем иметь дело с туркменами, народом, умеющим хорошо и стрелять годным к бою. Спрашиваю себя, может ли женщина любить меня настолько, чтобы не забыть после шести месяцев разлуки? Дай Бог, чтобы это было так»…

«Орск.

Переправились через Урал. Вступили в Азию. Прощай, Европа, Павловск, возлюбленная Фанни Лир! Прощай, любезное отечество, последний тебе поклон».

Как ни любила я Петербург, но жизнь там без него стала для меня не выносимой. Я уехала в Париж, где после долгого ожидания получила от великого князя несколько писем. Вот отрывки из них.

«Оренбург, 22 февраля 1873 г.

Вот я уже в 2.000 верстах от Петербурга, утомленный не столько санной ездой по ужасным дорогам, сколько отдыхами на скверных станциях. Всюду приемы, представления, почетные караулы, хлеб-соль и бессмысленное «ура». Только видя все это, можно понять, как могущественен император и как беспредельно обожают его все, что его окружает. Я говорю, конечно, только о народе; прочие должны притворяться поневоле — faire bonne mine au mauvais jeu[6]. Однажды какая-то старушка попросила моего доктора показать ей великого князя, говоря, что никогда ни одного из них не видела.

— Как, — сказал доктор, — даже и принца Лейхтенбергского, который пробыл здесь две недели?

— Да тот, — отвечала старуха, — родня государю с женской стороны, а этот нашей русской крови; за этого мы все жизнь отдадим!

Вот тайна нашей власти… Слышите, господа дворяне, протестуйте и беситесь, сколько угодно, но вы ничего не можете сделать без интриг и преступлений; сила царя не в ваших салонах, а в народе…

Завтра, ранним утром, в дорогу; надо проехать 1000 верст до Касалы, военной крепости, откуда начинается наш военный поход. Говорят, что против нас выступит киргизский партизан Кадык, сражавшийся с нами 3 года тому назад во время покорения Ташкента, Коканда и Бухары»…

«Иргиз, 28 февраля 1873 г.

Милая женушка, вот уже две недели, как мы расстались. Я совсем несчастен без тебя и, кроме того, мучусь. Представляю себе, как за тобой ухаживают и, благодаря твоей страсти к спектаклям и ужинам, покоряют тебя…

О. как терзают меня эти мысли!

Какое несчастье быть внуком Павла и обладать его темпераментом!..

Ставши совершеннолетним, я почувствовал, что у меня нет семьи; Мраморный дворец стал мне ненавистен, и я решил искать семьи в другом месте… Я искал подруги между всеми женщинами Петербурга и, только встретив на своем пути прекрасную, остроумную и, что важнее всего, дорожившую мною, блондинку Фанни Лир, сказал себе: «свершилось, мой home найден… Не думаешь ли ты ехать в Вену… Я так боюсь потерять тебя, что схожу с ума»…

«Форт № 1. Казалинск, 8 марта 1873 г. Берег Сыр-Дарьи в Азии.

…Итак, я назначен офицером генерального штаба азиатской армии, той самой, которая некогда должна будет перейти через Афганистан в английскую Индию… Мне поручено командовать авангардом и построить в 250 верстах отсюда форт для 300 солдат… Я все боюсь, чтобы наша связь не была чем-нибудь или кем-нибудь разорвана. Надеюсь, что в мае или июне буду послан курьером в Петербург. Раз Хива будет взята, в офицерах генерального штаба уже не будет большой надобности… Жди и будь благоразумна; не ужинай с военными, не щеголяй нарядами, не обращай на себя внимания. Это скучно и трудно, но необходимо. Мы так будем счастливы, когда снова свидимся… Теперь мы заняты отбором киргизских лошадей — маленькие, неказистые, но очень выносливые… При нашем отряде находится человек 50 степных жителей-джигитов — туркмены, узбеки, каракалпаки и даже жители Хивы, Бухары и Коканда, перешедшие на нашу сторону. Все они на конях, в национальных костюмах и вооружены с ног до головы. Они служат нам шпионами. Вчера они известили, что Хивинский хан хочет сдаться без боя. Не желал бы этого… Здесь все рады идти на Хиву; этот город за его разбои ненавистен всем и особенно уральским казакам… Пиши почаще, целую тебя тысячу раз».

«Бивак Утбас, 12 марта 1873 г.

Пользуюсь отъездом джигита, чтобы послать тебе эти строки. Мы уже отошли на 100 верст от последней русской крепости, и, значит, от последней почтовой и телеграфной станции.

Армия выступала из Касалы и благополучно перешла по надежному льду Сыр-Дарьи. Дни довольно теплые, а ночью мы зябли даже в приспособленных к местному климату киргизских палатках. Перед нами ужасный переход — 100 верст безводной пустыни, где ноги вязнут до колен в песке. Надо перейти ее в 2 дня с солдатами, посаженными на верблюдов, и запасом воды на 3.000 человек…

Постоянно спрашиваю себя: может ли быть, чтобы в наше время, где все расчётливы, молодая, красивая и страстная женщина оставалась верной своему отсутствующему возлюбленному?… Что толку в уме, в высоком положении, в деньгах, карьере, отличиях и всех благах мира, если у вас нет возлюбленной?… Без нее жизнь похожа на машину, работающую неизвестно для чего. Люби меня, как я люблю тебя, это все, чего я желаю».

«Пури-Джара-Курук, 18-го марта 1873 г.

Нынче я проснулся в сильном волнении. Я видел во сне ужин у Дорота. Ты была в большом обществе и рассыпала любезности направо и налево. Вот 10 дней, как мы видим одни только степи, т. е. пески.

Погода ужасная; 5 дней свирепствовала буря, было 6 градусов мороза, при сильном ветре. Завтра придем к месту постройки новой крепости… Здесь в основании маршрутов лежит вода. Вечером разводят большие костры. Солдаты греются около них и поют песни и я с ними. Через несколько дней буду командовать передовым отрядом, но мне лучше хотелось бы сидеть на диване рядом с тобой в нашем кабинете. О мечты, мечты!..»