Глава девятнадцатая Вымогатель

Глава девятнадцатая

Вымогатель

После двухмесячного отсутствия я прибыл 12 ноября 1924 г. из Лондона в Берлин. 18 ноября после обеда незнакомый мне человек позвонил по телефону и попросил меня дать ему интервью. Я ему заявил, что в моем официальном положении представителя валютного управления заграницей я не хочу давать никаких интервью о политических или валютных вопросах. Он попросил меня все-таки его принять, у него якобы есть несколько незначительных вопросов, с которыми он хотел бы ко мне обратиться. Добавил, что говорит с Виттенбергплац. Я разрешил ему прийти, в 4 часа он уже был у меня. Незнакомец передал свою визитную карточку, на которой значилось: «С. Кристи, журналист». Беседа велась на русском языке.

Кристи задал мне несколько вопросов общего характера (как обстоит дело со стабилизацией советской валюты, в каком положении дисконт советских векселей заграницей и пр.), причем я сразу понял, что у него нет даже и самого слабого представления о трактуемых им предметах. Я спросил его, для каких газет предназначается этот материал.

К. «Я работаю не для русской газеты, я сотрудничаю для „Манчестер Гардиян“, для „Форвертс“ и для „Репюблик“».

Л. «Можете ли Вы мне показать соответствующие удостоверения?»

К. «Нет, я не постоянный корреспондент этих газет, поэтому у меня нет официальных удостоверений. Теперь я пишу, главным образом, совместно с другими лицами, для американской газеты „Чикаго Трибюн“. Мы работаем теперь над биографиями выдающихся представителей советской республики, в особенности тех, которые служат заграницей. Вы занимаете очень большой пост и насколько мне известно, Вы не коммунист. Относительно Вас у меня собран от разных лиц весьма богатый материал, правильность которого мне желательно было бы проверить. Я узнал, что Вы недавно приехали в Берлин, и мне бы очень хотелось представить Вам имеющиеся у меня данные с тем, чтобы Вы обратили мое внимание на ошибки, может быть, вкравшиеся в мою работу».

Я был несколько изумлен, но продолжая находиться под впечатлением, что имею перед собой репортера, заявил ему, что у меня нет ни малейшего интереса видеть свою биографию в какой бы то ни было американской газете. Он возразил мне на это, что все-таки лучше будет, если он покажет мне все, что у него есть, и начал мне задавать различные вопросы: действительно ли я весной 1919 г. бежал из России в Швецию, знаком ли я с таким-то писателем, с такой-то артисткой и пр.

Характер вопросов меня сильно озадачил, и я начал подозревать, что ему нужно было только выудить какие-нибудь сведения из моей личной жизни, чтобы их потом использовать в связи с моим официальным положением. Между прочим, он заметил, что времена, мол, плохие, что он очень нуждается и старается заработать где только возможно. Во всяком случае, не исключено, что опубликование находящегося в его руках материала вызовет весьма нежелательные последствия как в отношении моего теперешнего положения, так и для моей будущей карьеры на советской службе. Вслед затем он начал прочитывать по своей записной книжке некоторые малоинтересные выдержки из якобы имеющегося у него материала. Под конец он сказал, что, конечно, в случае нужды весь этот материал может просто-напросто потеряться, само собой разумеется, под условием, чтобы его денежные интересы при этом не пострадали. Он не отказывается также и от того, чтобы дать мне весь материал для просмотра, но опять таки за известное вознаграждение.

После этого мне стало ясно с кем я имею дело, и я ответил, что мне нечего бояться и что он может спокойно опубликовать все, что хочет. Мне только было бы интересно посмотреть на то письмо в подлиннике, в котором какая-то дама сообщает ему о моем якобы бегстве в Швецию.

Я проводил его в переднюю. При прощании, стоя еще в передней, он сказал мне, что хочет сообщить мне свои условия, а именно: я должен ему уплатить 250 долл. наличными при условии вручения мне всего материала, и 150 марок, если он даст мне для прочтения одно это письмо.

Чтобы выиграть время, я сказал ему, что он может мне позвонить дня через два, в четверг утром. Уже на пороге он добавил:

«Я думаю, что это будет лишним, но я все-таки предупреждаю Вас, что если Вы вздумаете кому-нибудь рассказать о моем предложении относительно покупки материала, я, конечно, буду категорически отрицать Ваше утверждение».

В четверг утром Кристи позвонил мне по телефону и мы сговорились, что он придет ко мне в 9 часов вечера. В течение дня я успел переговорить со своим адвокатом, которому изложил сущность дела. Он сказал мне, что в этом случае во имя общего интереса нужно действовать беспощадно, этот человек обыкновенный вымогатель и его необходимо немедленно задержать. Я должен обратиться к уголовной полиции своего полицейского участка, там уже мне укажут, как мне держаться в отношении моего посетителя. Вне всякого сомнения полиция пошлет мне на дом одного из агентов в назначенный для посещения час. После обеда я был в уголовном отделении своего участка, рассказал там, в чем дело, и мне обещали послать к вечеру двух агентов. Знание русского языка было необходимо, поэтому я попросил также присутствовать моего знакомого Б. Я.

Оба агента и Б. Я. пришли ко мне в половине девятого вечера. Агенты были того мнения, что Кристи вообще не придет. На всякий случай мы с агентами подробно обсудили предстоящий разговор с Кристи и всю тактику поведения с ним.

За несколько минут до девяти часов Кристи позвонил по телефону в присутствии полицейских агентов и спросил, желаю ли я еще видеть письмо, может ли он без опасения прийти ко мне и не встретит ли он у меня кого-нибудь. Я ответил, что я один дома. Он потребовал от меня честного слова, что, действительно, у меня никого нет и что никаких неприятностей у него не будет. Давать честное слово мне было крайне неприятно, я прикрыл трубку рукой и быстро переговорил с агентами. Они заявили, что я должен исполнить это требование, иначе его не поймаешь. Я тут же решился и сказал, что отказываюсь дать честное слово по телефону, но что я дома один. Он спросил, кто его впустит в дом. Я ответил, что дам швейцару соответствующее распоряжение. Он сказал, что через 40 минут будет у меня. В 9 ч. 40 м. он опять протелефонировал, сказал, что он находится внизу и вновь спросил, может ли он спокойно подняться и не грозит ли ему какая-нибудь встреча. Я опять заявил, что он может не беспокоиться и что я уже передал швейцару, чтобы тот его впустил. В 9 ч. 50 м. раздался звонок и я открыл дверь. Агенты уже до этого расположились по местам, один из них и Б. Я. стояли в гостиной за раздвижными дверями, которые отделяли гостиную от кабинета, а другой агент спрятался в открытом чулане рядом с передней.

Я прошел с Кристи из передней в кабинет, и он уселся в специально для этой цели приготовленное кресло, а именно лицом к раздвижным дверям, так что каждый звук его голоса достигал ушей спрятавшихся за дверями людей. Кроме того, раздвижные двери были не вполне закрыты, между ними была оставлена очень узкая щель, которую Кристи заметить не мог, так как гостиная была абсолютно темна, а кабинет освещен. Я сидел в кресле спиной к раздвижным дверям, лицом к Кристи. Весь разговор велся в очень спокойном тоне, без всякого повышения голоса.

Л. «В чем дело, что Вы от меня хотите?»

К. «Должен Вам сказать, что я был смущен, когда сегодня вечером позвонил Вам по телефону. Мне показалось, что Вы с кем-то совещались, так как Вы прервали разговор. Но теперь мы одни и можем все спокойно обсудить. Между прочим, у меня есть теперь Ваша фотографическая карточка».

Л. «Принесли ли Вы весь материал с собой?»

К. «Да, конечно».

Л. «Прежде чем рассматривать имеющийся у Вас материал, я бы хотел выяснить Ваши условия и прийти с Вами к соглашению. Одним словом, сколько Вы хотите за то, чтобы портфель был якобы потерян, а материал передан мне на руки?»

К. «Я уже Вам говорил, я хочу 250 долларов».

Л. «А если я прочту только одно письмо относительно Швеции, Вы хотите 150 марок?»

К. «Совершенно правильно».

Л. «Чем же я гарантирован, что Вы во второй раз не предложите мне тот же материал с целью выкупа?»

К. «Я могу ручаться только любовью к своей матери, что это никогда не случится. Я знаю, что совершаю очень некрасивый поступок, в особенности по отношению к моей редакции, которая меня к Вам послала, но что прикажете делать? Когда человек нуждается, он ищет заработка там, где его можно найти».

Этим закончился наш разговор. Я встал, подошел к двери, ведущей в переднюю, открыл ее и громко позвал: «Лиза!» Это был условный пароль, по которому агенты должны были приступить к исполнению своих обязанностей. Раздвижные двери немедленно отворились, один агент и Б. Я. появились из гостиной, а другой агент вошел в комнату из передней. Кристи совершенно остолбенел, без сопротивления дал себя обыскать, оружия при нем не оказалось, а найденные при нем бумаги были агентами отобраны и положены в его же портфель.

Очень взволнованный, Кристи спросил меня по русски, не зная, что один из трех присутствующих также владеет этим языком:

«Кто это такие? Чекисты? Куда они хотят меня вести? Что теперь будет? Уж не в советское ли посольство они хотят меня препроводить?»

Я ему заявил, что его поведут не в советское посольство, что эти господа агенты германской уголовной полиции, с которыми он должен следовать в местный участок. Тогда он потребовал у них удостоверения. Оба агента показали ему свои значки. Когда он убедился в том, что перед ним действительно агенты германской уголовной полиции, он обратился внезапно ко мне и сказал, видимо успокоенный, по русски:

«Ах, вот как! Ну, тогда я дело поверну по другому! Не я требовал у Вас денег, а Вы мне предложили деньги. Это самая обыкновенная провокация. Я об этом заявлю в полиции. Теперь будьте благонадежны, завтра же весь материал будет опубликован!»

К невероятному его ужасу, Б. Я. ответил ему на это по русски:

«Вот это прекрасно. По крайней мере мы знаем теперь Ваши намерения!» и сейчас же перевел агентам последние сказанные Кристи слова.

Сейчас же после своего задержания, Кристи заявил, что его зовут Семен Михайлович Дружеловский и что он состоит директором политического информационного бюро «Руссина», помещающегося в Берлине на Пассауерштрассе 8 и поставившего своей целью борьбу с Третьим Интернационалом.

Вслед затем мы все отправились в участок, где были подвергнуты краткому допросу. По окончании допроса Дружеловского увели, и агенты, которые сами не могли читать по-русски, позволили мне просмотреть наскоро взятый у Дружеловского материал. Я нашел мою фотографию, снятую в 1905 г., и карандашом написанное письмо одной женщины к другой, не снабженное ни числом, ни указанием места отправки, ни подписью, в коем говорилось о том, что я весной 1919 г. бежал из России в Швецию. Кроме этого я в бумагах нашел статью на нескольких страницах, озаглавленную «Один из советских воротил!» Статья не была закончена, она была только начерно набросана и содержала наряду с фактами, отвечающими действительности, целый ряд неправильных данных, а также пустые намеки, напр., на мою якобы многолетнюю близкую дружбу с берлинским советским послом Н. Н. Крестинским, которой и объясняется получение мною — иностранцем — такого высокого поста на советской службе и т. д.

В течение следующих дней мои показания были запротоколированы в полицейском участке и в Полицейпрезидиуме в Берлине. В Полицейпрезидиуме мне пришлось пробыть несколько минут вместе с Дружеловским в присутствии агента уголовной полиции. Дружеловский сказал мне по русски:

«Прошу Вас, откажитесь от жалобы, которую Вы подали. Я обещаю Вам всем святым, что я ничего против Вас больше предпринимать не буду. Вы можете в этом совершенно не сомневаться».

Я ему ответил:

«Мне лично совершенно неинтересно Вас преследовать. Если прокуратура откажется от Вашего дальнейшего преследования, то этим все дело и для меня заканчивается».

Через несколько времени я получил официальное уведомление о том, что дело Дружеловского направлено к прекращению. Уже впоследствии до моего сведения дошло, что Дружеловский выступал с разных сторон в роли политического шпиона и что он предлагал для покупки иностранным правительствам якобы настоящие советские документы, на самом деле им же самим сфабрикованные. Некоторые из этих документов были выставлены на полицейской выставке в Берлине осенью 1926 г.

Летом 1928 г. в парижском издании большой американской газеты появилось сообщение, что Дружеловский при переходе им эстонско-советской границы был захвачен советскими властями и расстрелян.