Лето — осень 1941 года

Лето — осень 1941 года

22.6.41.

Тревожное утро

В субботу вечером в гарнизонном Доме Красной Армии состоялся большой концерт. Выступали приехавшие из Курска артисты и участники местной художественной самодеятельности. После представления мы, работники редакции дивизионной газеты «Советский воин», которая помещалась в том же здании на втором этаже, собрались в своей комнате. Из распахнутых окон открывался ночной вид на тихую, осыпанную звездами реку Случь. За рекой на взгорье сиял электрическими огнями небольшой украинский город Новоград-Волынский. Настроение у нас было предвыходное, веселое. Редактор, старший политрук Михальский, как бы по секрету сообщил:

— Если верить слухам, командование наше собирается на рыбалку. Комкор Рокоссовский тоже.

У присутствующих загорелись глаза.

— Может, и нам отставать не следует?

— А что, момент самый подходящий!

Я задумался. У меня на выходной был свой план — закончить уже начатый очерк о танкистах, заказанный редакцией газеты Киевского особого военного округа. Но разве можно было устоять перед завораживающей тишиной теплой июньской ночи? Нет, конечно. И я согласился:

— Ладно, махнем на рыбалку немедленно, сейчас же!

Собрались быстро, за каких-нибудь полчаса, и отправились пешком вдоль берега, выбирая поудобнее местечко. При свете фонарика нарыли червей, закинули удочки.

Перед рассветом начался хороший клев. За час с небольшим мы наловили два котелка окуней. Уже готовились развести костер, чтобы начать варить уху, как вдруг до нашего слуха донесся тревожный зов армейской трубы из ближних лагерей, расположенных на противоположном берегу. Выбежав на холм, мы увидели густую пыль, поднятую машинами на всех ближних дорогах. В небе появился незнакомый самолет. Он пролетел на большой высоте и быстро скрылся из виду. Где-то глухо трижды ударила зенитка.

— Большие учения, похоже, начинаются, — предположил Михальский.

— Да нет, — усомнился я, — на учения всегда дивизия уходила более спокойно, а сейчас много суеты и шума.

К нам с дальнего бугра бежал старшина Жигун, начальник нашей типографии.

— Война! — кричал он. — Дивизия готовится к выступлению!

Побросав удочки и котелки, мы побежали в городок. Жену свою застал я в слезах.

— Что же теперь будет? Как же теперь?

Больше всего нас тревожило то, что она оставалась одна с малолетним сыном и ожидала рождения второго ребенка.

Из Новоград-Волынского мы выступили в полдень, взяв курс на Ровно — Луцк. Следом за штабом и политотделом выехала и редакция на двух автобусах. Над головой в синем-синем небе сияло горячее солнце, по бокам дороги стояли плотные, начинающие созревать хлеба, буйно цвели пурпурные маки. Все это никак не вязалось с тем, что происходило на дороге, непрерывно атакуемой немецкой авиацией. Высокие султаны взрывов, как черные деревья, вырастали перед нами. И чем дальше уходили наши колонны на запад, тем чаще появлялись «юнкерсы».

Вскоре встретилась машина с первыми ранеными. Они сообщили, что на подходе к Ровно столкнулись с десантниками противника. Сделал запись в блокноте.

26.6.41.

На подступах к Луцку

Через трое суток дивизия вышла к реке Стырь и сразу вступила в бой. Оперативная группа штаба на рассвете выехала на новый НП, чтобы непосредственно на месте руководить действиями частей. К этой группе пристроился и я.

Ехали в штабном автобусе. Впереди следовали машина-рация и легковая с начальником штаба дивизии подполковником Черновым. При выходе из леса на Луцком шоссе колонну нашу внезапно обстреляли из пулемета и минометов. Машина с начальником штаба успела проскочить на противоположную обочину дороги и скрыться в кустах, а автобус и машина-рация оказались поврежденными. Командиры и красноармейцы, выскочив в придорожную канаву, вступили в перестрелку с противником. Но силы были неравными. Пришлось отойти в лес. Здесь из старших оказался один я, со мной три красноармейца-связиста. Стали думать, что делать с машинами, в которых остались карты с нанесенной обстановкой наших войск и штабные документы. Надо было действовать немедля, чтобы опередить врага. Но как? Мешал огонь противника.

И тут нам повезло. В лесу появились наши танки. Какая-то часть, по-видимому, меняла позиции. Внезапно из открывшегося люка выглянул политрук Юхно, мой друг по военно-политическому училищу, которое мы закончили с ним в 1939 году в Чернигове.

Я крикнул:

— Леня, выручай!

Поняв наше положение, Юхно сказал:

— Какой разговор, штабные машины нужно спасти.

Танкисты с ходу контратаковали противника, вклинившегося в боевые порядки нашей дивизии, оттеснили его обратно за реку Стырь. Особенно жарко было на переправе. Здесь, чтобы поддержать своих, немецкое командование бросило им на помощь мотоциклетное подразделение. Однако наши танки не дали мотоциклистам развернуться, смяли их на подступах к шоссе. К вечеру во взаимодействии с мотострелковыми батальонами танкисты восстановили прежнее положение.

Немалые потери понесли и наши части.

Когда бой затих, я узнал, что друг мой Леня Юхно тяжело ранен. Не медля ни минуты, я ринулся разыскивать его. Долго ходил от раненого к раненому, вглядывался в окровавленные лица, но безуспешно.

Появившийся передо мной усталый, в разорванной гимнастерке санинструктор сообщил:

— Здесь нет Юхно, его отправили.

— Куда? — спросил я. — Может, вы с кем-то спутали?

— Юхно — это наш комиссар, — объяснил санинструктор. — Я доставил его сюда и после операции погрузил в машину. Он был без сознания.

Я опустился на траву, стиснув ладонями голову.

30.6.41.

Особое задание

Прежде чем отправиться на передовую за материалом для газеты, я зашел на КП дивизии, чтобы узнать о расположении наших частей, которые всю ночь вели тяжелые бои с наступающим противником. Комдив полковник Калинин был сильно взволнован. Он ругал работников штаба за неоперативность, требовал быстрой и точной информации о ходе боевых действий. Увидав меня, сказал:

— А для вас будет особое задание. Непременно разыщите 743-й полк и доложите мне лично о его местонахождении.

Задание комдива меня сильно озадачило. Вначале я даже несколько растерялся: что же мне делать — добывать материал для газеты или искать полк? Но задание есть задание, отказаться от него я не мог. Отправился на поиски.

Сперва я попал в 489-й полк, который вел перестрелку с противником в стороне от переправы через реку Стырь. И я бы, конечно, взяв здесь материалы, вернулся в редакцию. Но не выполнить задания комдива я не мог. Раненые говорили мне: «Куда вы идете? Там же пекло». Действительно, бой на переправе был жаркий. Вели его наши бойцы с переменным успехом: то уступали свои позиции, то возвращали их. Положение осложнялось, потому что соседние части отошли от реки еще ночью и теперь противник угрожал 743-му полку окружением. Последние 250—300 метров до командного пункта полка я был вынужден пробираться буквально по-пластунски.

Первым, кого я встретил здесь, был политрук Изгурский. С ним я познакомился еще до войны, и потому мы очень обрадовались друг другу.

— Ну, если вы пробрались к нам, значит, мы не в окружении, — сказал он, улыбнувшись. — Значит, есть смысл драться и драться.

Взяв у него карту, я показал, где находится КП дивизии, и начертил свой маршрут. Изгурский немедленно доложил о моем сообщении командиру полка, а меня попросил пройти с ним по цепям обороняющихся и развеять разговоры об окружении.

Вернулся я из полка перед вечером. Моей информацией о расположении и состоянии полка командир дивизии остался доволен. Но главное — я дал в номер такой материал о боевых действиях стрелков и артиллеристов на переправе, который затем перепечатала армейская газета.

2.7.41.

Письмо

Этот пропитанный кровью тетрадный листок невозможно даже в полном смысле назвать письмом. Невозможно потому, что я не смог прочитать всего написанного, хотя старался это сделать. А впрочем, изложу все, как было.

Навязанный гитлеровцами бой застал меня на переднем крае в наскоро вырытом окопчике. Два раза противник пытался овладеть нашими позициями и оба раза откатывался назад жестоко побитым. В третий раз атака была уже слабой. Неприятель поднимался вяло и раздробленно то на левом фланге, то на правом. А в центре лишь отдельные храбрецы поднимали головы. Но тут же их срезали наши пулеметчики. Однако и наши роты понесли большие потери. Находившийся возле меня командир батальона капитан Либанидзе с досадой сказал:

— Сейчас в самый раз нанести бы контрудар, да сил маловато. Будем держаться на месте.

Пользуясь временным затишьем, я стал перебираться из окопа в окоп, чтобы поговорить с бойцами, подготовить материалы для очередного номера газеты. Санинструкторы и врачи перевязывали раненых, уносили их в тыл. Кто-то окликнул меня:

— Товарищ политрук, обождите!

Маленький синеглазый красноармеец протянул мне запачканный кровью и сильно помятый тетрадный листок.

— Вот потерял кто-то, — сказал он с сожалением. — Домой, похоже, приготовил послать и потерял. Очень чувствительное послание, товарищ политрук. Только в крови испачкано и нет адреса.

Беру, читаю, где возможно разобрать, торопливо записываю в блокнот.

«Дорогая мама, Серафима Никитична, шлю тебе большой солдатский поклон от самого себя и от окопных товарищей своих. Проклятый фашист напирает крепко. Но мы тоже не сидим сложа руки, даем отпор. Все больше норовим огнем и вручную. В этом месте без танков он, фашист, хлипок и не выдерживает. Скорей бы наши главные силы подошли. И танки наши тяжелые чтой-то задерживаются. А то, что ты боялась за меня — это зря. Никакого страха у меня нет, а даже большая злость накопилась. И ты не беспокойся, мы ему, гаду, зубы сломаем обязательно. Сейчас ночь, стрельбы нет, только виснут ракеты над головой и слышно, как фашисты на губных гармошках играют. Это они, как я понимаю, страх свой унимают. Да и земля наша для них, как ежовая подстилка, на ней спокойно не уснешь. Утром опять полезут на нас. И если что со мной случится, сильно не убивайся. Это же война. И выходит теперь кто кого. А еще у нас… будто я не в окопе, а дома на кровати и наш кот Мурик фурчит у меня под носом. Ты погладь его в темноте за меня. Он любит, и всегда у него от шерсти искры отлетают. Глаза его тоже… …как бы ты знала, мама, я очень желаю поглядеть на наш пруд за селом, на старую березу, какая нависла над водой. Я всегда забирался на нее, когда был маленький, и глядел в воду. Она пахла травой и илом, в воде… …А мой колхозный трактор вели Панову Пашку беречь как следует, чистить его каждодневно. Потому как теперь заместо тракторов заводы делают танки. Он, Пашок, хотя и несовершеннолетний, а понимающий… …Теперь, мама, обязанность моя бить фашистское зверье без жалости. И не могу я представить, чтобы какой-то поганый Фриц или Ганс предстал возле нашего пруда и расселся у нашей березы. За меня будь спокойна, я здоров и в полной силе. Пропиши это все бате на фронт.

Обнимаю. Остаюсь твой Сергунька Семенович».

Я долго искал автора письма, спрашивал у бойцов и командиров, не вспомнят ли они кого в батальоне по имени Сергей. Вспомнили трех или четырех Сергеев, но кому именно принадлежит это взволновавшее меня письмо, установить не удалось.

6.7.41.

Разговор в окопе

Ночью встретился в окопе с начальником политотдела дивизии старшим батальонным комиссаром Скряго. Он появился внезапно, когда я разговаривал с комиссаром артполка Костровым, только что раненным в плечо и голову. Мне нужно было уточнить детали боя, который затих недавно на позиции артиллеристов.

Здесь пять немецких танков атаковали одну из наших батарей, которой командовал старший лейтенант Задорнов. Танки угрожали прорваться к железнодорожному полотну, где ожидал разгрузки эшелон с боевой техникой и боеприпасами. Командир батареи был убит в первые же минуты боя. Заметив это, Костров сам поспешил к батарейцам: «Умрем, но врага не пропустим!»

Положение, однако, осложнялось. Один вражеский танк был подожжен сразу, зато другие настойчиво приближались к нашим орудиям. Вскоре еще один танк беспомощно осел в канаву и загорелся. Третий был подбит уже возле орудия. Взрыв боеприпасов в танке оглушил наших бойцов, но с позиции они не ушли.

Два танка противника все же ворвались на позицию артиллеристов. Костров подал команду, чтобы все спрятались в щели. И тут пошли в ход бутылки с горючей смесью. Оба прорвавшихся танка были подожжены непосредственно над щелями. Они все еще чадили перегоревшей соляркой. И над всей позицией царила мертвая тишина.

— Живые тут есть? — неожиданно послышался голос начподива над нашими головами.

— Есть! — ответил Костров, слегка приподнявшись, но тут же присел от пронизавшей боли.

— А это что за лазарет здесь? — спросил начподив.

— Да вот царапнуло малость, — поеживаясь, объяснил Костров. — Раны вроде невеликие. Так что можем еще повоевать.

— Э-э-э, нет, — сказал Скряго. — За то, что выполнили свой долг с честью, спасибо! А сейчас извольте немедленно отправиться в медсанбат.

— Товарищ старший батальонный комиссар, да я ведь могу…

— Никаких «могу», — Скряго повернулся к сидевшим рядом красноармейцам и приказал: — Проводите комиссара в тыл.

— Зря вы так, — с сожалением произнес Костров и, тяжело вздохнув, выбрался из окопа. — Мне бы до рассвета побыть здесь надо…

Он еще что-то говорил, но мы уже не расслышали.

— А то, что вы здесь, это хорошо, — сказал мне Скряго, когда мы остались вдвоем. — Опишите этот бой в газете поярче. И о Кострове тоже расскажите. Пример очень внушительный. — Помолчав, добавил: — Вообще, вы побольше записывайте. Останетесь в живых — боевую историю дивизии напишете.

— Сначала нужно выстоять, — заметил я.

— Сомневаетесь?

— Я не сомневаюсь. Но уж очень неровно мы воюем: одна дивизия дерется, другая не подошла еще, а противник пользуется этим, свои клинья в наши слабые места вбивает.

— Верно, вбивает, — согласился начподив. — Внезапность дала ему такое превосходство. Но это, я думаю, явление временное. Вы же видите, как мы начинаем драться. Боевого опыта приобретаем все больше. Бой становится как бы работой. Вот что важно. У фашистов же их захватнический азарт будет таять, потому что обещанной легкой прогулки у них не получится. А вы все больше записывайте. И еще вот что учтите: война должна стать нашей главной профессией, а профессия требует сил и разума без остатка.

16.7.41.

Комкор девять

Артиллерийские батареи противника били по обочине дороги. Новоград-Волынский — Житомир. Черный лес взрывов стоял плотной стеной, застилая дымом синее небо. Десять минут назад этот смерч вздымался над передовой 489-го полка. Теперь переметнулся в глубину нашей обороны. В просветах были видны растянувшиеся по полю цепи атакующих. Они то поднимались, то залегали, встреченные огнем обороняющихся. Генерал-майор Рокоссовский и комдив Калинин, десять минут назад прибывшие на НП полка, стояли, облокотившись на бруствер, и прижимали к глазам бинокли. Рокоссовский так пристально наблюдал за полем боя, что, казалось, не слышал ни близких разрывов, ни голосов стоявших рядом командиров.

— Нас засекли, берут в вилку, — сказал комдив встревоженно.

— Верно, лучше бы перейти на запасный НП, — предложил командир полка Соколов, глядя то на комкора, то на комдива.

Но Рокоссовский не отрывал глаз от бинокля. А когда на левом фланге неприятельские танки стали теснить наши цепи, он повернулся к командиру дивизии и, не повышая тона, распорядился:

— Прикажите послать туда верных ребят из резерва с противотанковыми ружьями. Пусть поработают.

Какие знакомые слова: «Пусть поработают». Рокоссовский любил повторять их на учениях и при осмотре лагерных палаток. Бывало, посмотрит, подзовет дежурного офицера и скажет: «Грязно у вас на дорожках, плохо поработали дневальные». И эти простые слова действовали сильней приказа.

Противник между тем нажимал. Захлебнувшись на левом фланге, он пытался теперь прорвать нашу оборону на правом. В нескольких шагах от комкора красноармеец-радист нервно крутил ручку аппарата, добиваясь:

— «Курган», «Курган», я «Сосна»! Где пропали? «Курган»!..

— Не отвечает «Курган»? — спросил Рокоссовский.

— Молчит, товарищ генерал-майор. Да что там, прервали, гады!

— А вы не торопитесь отчаиваться.

Телефонист снова припал к трубке и уже без нервозности стал повторять:

— «Курган»! «Курган»! Я «Сосна»!..

Спустя двадцать минут у НП появился командир артбатареи Комаров и с ним несколько красноармейцев. Комаров торопливо доложил, что немцы прорвались к дороге, а он поспешил на защиту НП.

— Не сейте панику, — повысил голос Рокоссовский и, повернувшись к командиру полка, сказал: — Соберите паникеров и атакуйте прорвавшихся с фланга! А вы, полковник, — обратился он к комдиву, — бросьте к месту прорыва свой резерв, немедленно.

С НП полка Рокоссовский уехал на броневике, когда свободной осталась одна дорога, отгороженная от прорвавшегося противника небольшим, уже горевшим лесом.

27.7.41.

Один день с Гайдаром

Меня вызвал начальник политотдела дивизии старший батальонный комиссар Скряго.

— К нам прибыли писатели, — сказал он многозначительным тоном. — Нужно уделить им внимание. Я полагаю, что лучше всего заняться этим вам. Да и расположение частей вы знаете хорошо.

Затем он подвел меня к двум незнакомым мужчинам в красноармейских гимнастерках, стоявшим под деревьями возле штабной машины.

— Аркадий Гайдар. Он же «Тимур и его команда», — услышал я басовитый шутливый голос. Но не поверил сразу, переспросил:

— Вы Аркадий Гайдар?

— А что, не похож?

Едва мы успели пожать друг другу руки, как над головой завыли вражеские мины. Уже сидя в щели, я познакомился со спутником Гайдара — поэтом Иосифом Уткиным. Оба рослые, сильные, жаждущие побыстрее освоиться с боевой обстановкой.

Узнав, что гости намерены пробыть в дивизии двое суток, я попытался договориться с ними о выступлении в нашей газете.

— Обязательно, — охотно пообещал Гайдар. — Напишу завтра же.

Уткин тоже согласился дать что-то из новых стихов.

Через час мы уже пробирались в один из полков, который только что отбил шестую за день атаку вражеской мотопехоты и танков.

На переднем крае было сравнительно спокойно.

Нам удалось побывать на самых передовых огневых точках, побеседовать с бойцами. Метрах в тридцати от артиллерийской батареи старшего лейтенанта Степанова еще дымился подбитый в недавнем бою гитлеровский танк. Гайдар упросил старшего лейтенанта разрешить подползти к машине. Тот долго не соглашался, а потом сдался и пополз вместе с нами. Гайдару хотелось еще осмотреть подбитый бронетранспортер, который стоял неподалеку от танка. Но тут стали рваться мины, и нам пришлось вернуться назад.

Вечером я ушел в редакцию, чтобы успеть сдать материалы в очередной номер газеты. Мои спутники остались в полку, пообещав на следующий день тоже прийти в редакцию.

Но встречи не состоялось. Я прождал всю ночь, намереваясь на рассвете отправиться на розыски. Меня опередила сестра, прибежавшая чуть свет из медсанбата.

— Рыбина зовет раненый писатель, — сообщила она.

У хирургической палатки на носилках лежал Иосиф Уткин. Правая рука его была забинтована.

— А где Гайдар? — беспокоился Уткин. — Его нужно обязательно разыскать.

Минут через пятнадцать раненого уложили в санитарную машину и увезли. А я отправился на поиски Гайдара. Весь день ходил по подразделениям, которые закрепились на новых рубежах. Многие красноармейцы и командиры говорили, что видели Аркадия Петровича, но где он теперь — не знали. Один раненый артиллерист сообщил мне, что в самый разгар ночного боя, когда вражеские танки и мотопехота подступили вплотную к батарее, Гайдар лежал рядом с ним и вел огонь из автомата. Затем в штабе полка стало известно, что батарея та держалась на своей позиции до последнего снаряда и отойти не успела, осталась в окружении. А что было с Гайдаром, не знал никто.