Наталья Банк СВЕТ ЕГО ОКНА

Наталья Банк

СВЕТ ЕГО ОКНА

Среди писателей истинно ленинградских не только по месту рождения, не только по интересам и темам, преобладающим в творчестве, но и по всему человеческому, гражданскому облику одним из первых мы называем имя автора этой книги Льва Васильевича Успенского. Он того же поколения, что Ник. Чуковский, М. Слонимский, М. Зощенко (три-четыре года разницы не в счет), — из славной, теперь уже почти легендарной когорты деятелей советской культуры — ровесников века. Автор «Записок старого петербуржца», сберегший до наших дней яркие картины жизни города в начале столетия, Л. В. Успенский встретил в Петрограде Великую Октябрьскую революцию, воевал за Ленинград на Ораниенбаумском «пятачке» в годы Великой Отечественной войны. С Ленинградом связана вся судьба писателя, его разносторонняя деятельность ученого-лингвиста, переводчика, журналиста, работа в довоенных «Еже», «Чиже», «Костре», участие в тридцатые годы — вместе с Я. И. Перельманом — в создании Дома занимательной науки, сплочение сил писателей, выступающих в жанре научно-художественной, фантастической и приключенческой литературы, рачительная забота о молодых талантах. Блестящий знаток и летописец нашего города, Л. В. Успенский и сам вошел в его историю, стал неотъемлемой частью его духовной жизни, его культуры. Именно так воспринимали Льва Васильевича — уже при его жизни — поэты Ольга Берггольц и Михаил Дудин, художник Андрей Мыльников, литературовед Владимир Орлов…

До сих пор, к сожалению, нет мемориальной доски на доме № 41 по Красной улице, которую Л. В. Успенский знал еще как Галерную. Здесь писатель жил и работал на протяжении многих лет. Отсюда начинались его далекие увлекательнейшие маршруты по ленинградским улицам, набережным, площадям; отсюда расходились радиусы путешествий в прошлое города. Сколько находок совершал писатель во время этих воображаемых и реальных путешествий, сколько разгадывал тайн города (тайн его островов, фонарей, его каменных львов), какие интересные страницы былого открывал нам в своих книгах! Высокий, седой, сутуловатый, тяжело опираясь на палку (все-таки она понадобилась с годами!), Лев Васильевич шел по Ленинграду. Его узнавали, на нем останавливали взгляд, его видная, массивная фигура как-то удивительно соответствовала стилю города, самому ленинградскому пейзажу.

В этом посмертном однотомнике Л. В. Успенского оказалось трудно представить ленинградскую сторону творчества писателя. Но не сказать о ней нельзя. Л. В. Успенский писал о Ленинграде, его замечательной истории, революционных традициях и нынешних днях, о его людях — романы «Пулковский меридиан» и «Шестидесятая параллель» (совместно с Г. Караевым), рассказы, очерки, воспоминания. Написал и такие книги — «Ленинград. Из истории города» (с братом В. В. Успенским), «На 101 острове» (в соавторстве с К. Н. Шнейдер), где образ города возникает как бы на грани научного исследования историка и творческого воображения писателя. Ведь «о городе, подобном Ленинграду, можно говорить на тысячу ладов», и Л. В. Успенский выбирал, пробовал свой лад. Поэзия города в книгах Л. В. Успенского укреплена на прочном фундаменте и в переносном, и в буквальном смысле слова — когда писатель рассказывает, «на чем стоит Ленинград», и выясняется, что он, «как сказочный богатырь, возлежит на каменном ложе с толстым матрасом кембрийской глины, поверх которого постлана тоненькая, но мягкая перина песка и торфа». Писатель по-своему воспитывает в людях эстетическое чувство: он объясняет гармонию, отличающую архитектурные ансамбли города, планировку его улиц и площадей…

Перед составителями однотомника была непростая задача: что и как отобрать из прозы Л. В. Успенского, чтобы читатель, особенно молодой человек, впервые открывающий для себя этого писателя, составил о нем достаточно полное представление. Ведь произведения Л. В. Успенского образуют целую библиотеку. И дело не только в их количестве: от детективного романа «Запах лимона», давно ставшего библиографической редкостью (он вышел в 1927 году в харьковском издательстве «Космос»), до последних книг, изданных при жизни писателя, — «Беда с этим козликом. Рассказы о правописании», «По закону буквы» — десятки наименований. Дело еще и в том, что чтение прозы Л. В. Успенского приобщает человека к различным областям знаний — истории и географии, археологии и языкознанию.

Особенно широкую известность получили книги Л. В. Успенского по лингвистике. «Слово о словах», «Ты и твое имя», «Имя дома твоего», этимологический словарь школьника «Почему не иначе?», «По закону буквы» вместе с многочисленными статьями, очерками о культуре речи образуют единственную в своем роде научно-беллетристическую эпопею о жизни русского языка, сложной, долгой, изменчивой, полной драматизма, а порой и курьезов. Из этой эпопеи в однотомник вошли реже других издававшиеся: «За языком до Киева» («Загадки топонимики») и «Хорошо или правильно?» («Культура речи»). По ним можно судить о стиле языковедческой прозы писателя, об особенностях рассказа, приемах раскрытия темы и т. д.

В союзе Успенского-исследователя и Успенского — художника, писателя, беллетриста функции, как можно заметить, всегда строго распределены. Мысль ученого руководит композицией книг, определяет их ясную, такую четкую — в чтении — конструкцию, систематизирует огромный многоязычный материал, ведь родной язык у Л. В. Успенского показан в сложных взаимоотношениях с языками — соседями, родственниками, свойственниками, предками. Писатель приглашает к исследованию законов языка, вовлекает широкого читателя в самый процесс исследования, увлекает, будит творческую мысль. Он разговаривает с читателем, строит повествование по принципу цепочки вопросов — и отвечает на них, но не единолично, а опираясь на мнение своих союзников, единомышленников, людей самых разных профессий, которые благодаря писателю стали внимательнее, бережнее к родному языку, уважительнее в повседневном обращении с ним.

Л. В. Успенский пишет о трудном просто, ясно, обнажая суть проблемы:

«…Иностранцам часто кажется, что русским просто живется — ставь ударение, где вздумаешь. На деле наше положение несравненно сложнее, чем, скажем, у француза или турка. Русскому человеку приходится „в голове держать“ бесконечное разнообразие мест ударения, не подчиняющееся никаким видимым правилам. В самом деле, если лошадь — л?шадь, то маленькая лошадь должна быть л?шадка, а она почему-то лош?дка. Почему?»

Писатель не уходит от этих многочисленных, на каждом шагу возникающих «почему?». Лингвистическая проза Л. В. Успенского приобщает людей к прекрасному и очень нелегкому труду по добыванию научной истины.

Ученые-лингвисты высоко ценят научную сторону лингвистической прозы Л. В. Успенского. На вечере памяти писателя в Центральном Доме литераторов 25 апреля 1980 года Л. И. Скворцов, доктор филологических наук, заведующий сектором культуры русской речи Института русского языка АН СССР, говорил о том, что в своих книгах Л. В. Успенский дает не полунауку, а науку целиком, говорил о научной достоверности, первичности материала в словарях, которые писатель составлял (словарь летчиков, этимологический словарь школьника и т. д.). Выступавшие на вечере высказывались о том, что Л. В. Успенский достойно нес звание писателя-филолога, весьма уважаемое в России, если вспомнить имена В. И. Даля, Н. С. Ашукина, а ближе к нашим дням — Л. Я. Борового, Б. В. Казанского и др.

Однако пропаганда науки всегда была для Л. В. Успенского, по его признанию, искусством. Характерно, что К. А. Федин, например, назвал «Слово о словах» не трактатом, не исследованием — «увлекательной повестью о своеобразных „приключениях“ слов в истории русского и других языков». В книгах Л. В. Успенского вершит свой праздник вдохновенная поэзия науки. Рассказ о жизни языка, об именах людей и географических названиях (топонимах), даже о такой прозаической материи, как правописание, то лиричен, то патетически приподнят, то блещет юмором. Писатель как бы перелагает на язык природы звучные и загадочные географические имена, говорит о сибирских речках, что они «бегут по тайге и по карте, как стайка веселых лесных девчонок, и шумят, и журчат по-своему». Он пишет о любопытных явлениях топонимики, пользуясь образами «морскими», «речными», «снежными»: «поземка ничего не означающих слов, имен без тени значения», которая «запорошила просторы нашей Родины»; «дождь географических имен»; язык народа, «обкатывающий и оглаживающий» при бесчисленных повторениях названия, которые состоят из нескольких слов, «как морской прибой обкатывает остроугольные камешки, превращая их в круглую гладкую гальку». Писатель не перегружает подобными метафорами текст, они уместны в рассказе о причудливых именах, нанесенных на карту Родины, неотделим от размышлений о природе страны, о ее людях.

Перечитывая лингвистические работы Л. В. Успенского, мы находим там — в поэтическом, образном выражении — идеи, удивительно созвучные дням сегодняшним. Есть в США озеро «Лак-Ки-Парль» («Озеро, которое говорит»), имя озеру давал француз («…в нем — ропот маленьких волн в береговых корнях, свист ветра в тростнике, крик утки в утреннем тумане…»). И есть в верховьях суровой северной русской реки отвесный утес по имени Говорливый камень.

«Как жаль, — размышляет писатель, — что эти два имени разделены континентами и океаном, что Говорливый камень не может побеседовать с озером, которое разговаривает… А может, не жаль? Может быть, это радостно, что и там, и тут, в Европе и Америке, человек создал такую похожую красоту имен».

Родство имен — родство людей на земле — мирное сотрудничество государств — вот мысль-основа многих страниц языковедческой прозы Л. В. Успенского.

Работы Л. В. Успенского о языке пробуждают интерес человека к истории, уважение к прошлому. Географическое имя, говорит писатель, — это «надпись на могильной плите, полуистершийся священный иероглиф — драгоценная памятка прошлого», это «экспонат великого музея топонимики». Какой величавый, торжественный образный ряд! Так не случайно: ведь топонимы любой страны, нашей в частности, рассуждает писатель, — ценности исключительные. Они хранят память о прошлом народа, об истории Родины, иное географическое имя — как окошко, через которое «можно заглянуть в жизнь», протекавшую несколько тысячелетий назад. С именами городов, рек, селений нельзя обращаться беззаботно, своевольно менять их, безграмотно искажать. Восстановить географическое название так же трудно, как фреску работы Андрея Рублева или Феофана Грека.

«Упразднить старое имя — это то же, что… на древнем холсте написать веселенькими красками новую картину — еще одну копию шишкинских „медведей“ или „Девятого вала“ Айвазовского».

Каких бы специальных вопросов языкознания он ни касался, на страницах своей прозы Л. В. Успенский выступает как публицист. Энергичный полемический язык прозы пропитан иронией, подчас нескрываемо злой — и поделом! — зачем, упраздняя в 40-е годы имена «с немецким душком», не вернули Шлиссельбургу его исконного звучного имени Орешек, а нахлобучили на него чудовищное сложносокращенное, противное духу русского языка: Петрокрепость; почему из Петергофа сделали точную кальку немецкого слова, такое же нерусское Петродворец?

Методу скорой перестраховочной расправы с непонятными, «темными» — за давностью лет — географическими названиями в повествовании Л. В. Успенского исподволь противопоставляется другой — метод тщательного изучения редких или примелькавшихся имен городов и селений, разных загадок топонимики.

Лукавый, добрый, терпеливый в растолковывании самых трудных проблем, писатель знал цену шутке, веселому слову. Рассказам о языке неизменно сопутствовал юмор. Поводы для веселой издевки, тонкого авторского злословия возникали то и дело. Л. В. Успенский умел писать о сложном остроумно, весело. Как выходят из положения языки, в которых имена существительные не различаются по родам, например английский, чтобы указать пол животного? Они вырабатывают приемы косвенного указания пола, на наш взгляд забавные, потому что «в применении к нашим обыкновениям это могло бы звучать как „котоваська“ и „котомашка“ или „котодяденька“ и „кототетенька“». Комический эффект производит и необычный, вольный перевод иностранных имен на русский язык (Септимий Север значит «Семеркин из Суровых»!) и обратный перевод — «разоблачение» некоторых имен, казавшихся исконно русскими («приветствуя учителя физики: „Петр Никитич, здравствуйте!“ — вы, собственно, произносите: „Здравствуйте, Камень Победителевич!“»), и непривычные смешные «ботанически-зоологические» имена, которые придумывает писатель по аналогии с существующими: если есть «Роза Львовна», отчего же не быть «Фиалке Леопардовне» или «Настурции Гиппопотамовне»?! Остроумные изобретения Л. В. Успенского напоминают образы из «Записных книжек» Ильфа: оба писателя росчерком пера набрасывают выразительный портрет, комический, а случается, и откровенно издевательский.

Мы улыбаемся умному замечанию Л. В. Успенского по поводу суеверия наших предков, которые боялись навлечь на ребенка злых духов и прикрывали его красивое, нежное или горделивое имя другим, непривлекательным или то же самое имя переводили на иностранные языки:

«…окрестили Хоздазатом („дар божий“), а зовут Феодором (тоже „божий дар“)… Оба слова значат одно… но ведь навряд ли злые духи хорошо знают иностранные языки…»

Покоряет легкость, с которой Л. В. Успенский — по ходу сюжета — обращался то к мифологии, то к истории флота, наводил справки у археологов и «птицеведов», цитировал древних и современных поэтов. Но это — легкость, оплаченная годами упорного труда, свидетельствующая о глубокой, всесторонней образованности писателя. Прекрасная научная школа, которую Л. В. Успенский прошел в 20-е годы под руководством своих учителей Л. В. Щербы и Б. А. Ларина, В. М. Жирмунского и Б. М. Эйхенбаума на Высших курсах искусствоведения, обязывала бесконечно пополнять и совершенствовать знания. В кабинете Льва Васильевича за стеклами стеллажей ряды книг самых необходимых, постоянных спутников писателя-ученого: энциклопедии, справочники, словари. И еще одно серьезное подспорье в работе над лингвистической эпопеей и другими произведениями — уникальная картотека, которую Л. В. Успенский собирал, создавал много лет: здесь в алфавитном порядке сотни топонимов и специальный ящик, отведенный под имена (с подразделами «Имена советские», «Имя в литературе», «Имя в пословицах Даля» и другие), здесь карточки с названиями улиц и… ботанический словарь Пушкина.

Через всю жизнь пронес Л. В. Успенский благодарную память о своих учителях, пользовался любым случаем рассказать о них, сослаться на их опыт. Пожалуй, чаще других он называл Льва Владимировича Щербу, — не его ли знаменитая лекция, которую профессор начал с анализа вымышленной фразы о «глокой куздре», стала первой завязью «Слова о словах» (кстати, одна из начальных глав этой книги, напечатанная в 1936 году в «Пионере», так и называлась — «Глокая куздра»).

Л. В. Успенский щедро делился богатыми познаниями — и в книгах, и в публичных выступлениях, он был великолепным рассказчиком, свободно собеседующим с любой аудиторией. Его всесторонняя образованность никогда не подавляла людей, общавшихся с писателем: настоящий интеллигент, он обладал демократизмом, тактом и уважением к своим читателям, слушателям, многочисленным адресатам (почта Л. В. Успенского насчитывает тысячи писем).

Вероятно, и об этих сторонах личности Л. В. Успенского размышлял человек одного с ним поколения, известный советский поэт Павел Григорьевич Антокольский, когда говорил, что Лев Васильевич — «очень редкий сейчас тип писателя и деятеля», поясняя:

«Дело не в труде его, не в трудоспособности, не в объеме сделанного, но в нравственном облике и нравственном поведении».

Облик Л. В. Успенского, писателя и деятеля, просто человека, с наилучшей стороны раскрывается в его письмах. Они составляют особый раздел однотомника. Их нельзя было не включить в эту книгу, выходящую, когда автора уже нет среди нас и когда хочется как можно полнее, правдивее воссоздать его образ, показать разные грани его личности. Переписка занимала в жизни Л. В. Успенского очень большое место. Сложенные вместе, ответы писателя его адресатам по количеству страниц равняются нескольким объемистым томам, дополняют хорошо известные книги Л. В. Успенского — и лингвистические, и «Записки старого петербуржца». Иногда Лев Васильевич сетовал: сколько успел бы написать, сколько замыслов осуществить, если бы не письма! Сетовал, но продолжал аккуратнейше отвечать, не разрешая себе проволочек. Лишь во время болезни письма скопились, но, едва оправившись от инфаркта, педантично определив хронологию пришедшей почты, писатель постепенно ответил всем, кто к нему обращался. В нашем однотомнике приводятся письма последних лет жизни Л. В. Успенского, совсем малая часть его эпистолярного наследия, однако в ней, как в капле воды, отразились черты личности писателя — его обязательность, вежливость, уважение к чужому мнению, желание дать наиболее исчерпывающий ответ на вопрос. Л. В. Успенский не заискивал перед адресатами: должным образом реагировал на чью-то бесцеремонность, чванство (было и такое). Но подавляющее большинство писем давало писателю силы, новые импульсы для работы.

Читая этот раздел однотомника, думаешь о культуре эпистолярного общения, ныне почти утраченной. Л. В. Успенский — среди тех писателей, которые напоминают нам об этой культуре — не роскоши, а насущной необходимости в духовной жизни общества.

В нашей литературе Л. В. Успенский — это пример писателя-труженика. Отвечая на анкету журнала «Вопросы литературы», он заметил однажды, что его работа почти никогда не строится на «творческих озарениях». В ней были, конечно, свои озарения, но чаще, как правило, она подчинялась обдуманному плану, это диктовалось спецификой занятий Л. В. Успенского, его интересов писателя-ученого, писателя-просветителя.

С годами поле деятельности Л. В. Успенского становилось все шире. Он обратился к публицистике. Область тревоги писателя — духовный мир современного человека, уровень его культуры, состояние книготорговли и библиотечного дела, отношение к наследию прошлого. Это все темы актуальных, острых статей Л. В. Успенского, рассыпанных по страницам журналов и газет. А цикл радиопередач «Мир и мы»! Адресованные детям размышления вслух о проблемах морали, о взаимоотношениях человека с природой, беседы, исполненные лиризма, тончайших наблюдений, с удовольствием и пользой для себя слушали и взрослые. Тексты этих радиопередач, по всей вероятности, основа книги, задуманной писателем.

Современник и участник многих замечательных событий нашего века, Л. В. Успенский все чаще доверял читателю воспоминания о прошлом. Были подготовлены к изданию дополненные новыми главами «Записки старого петербуржца». Одновременно шла работа над книгой с условным названием «А мне — глаз вон» и над книгой рассказов «Записки старого скобаря». Словечко это Лев Васильевич всегда произносил с удовольствием и сам называл себя скобарем. Рассказы из этого цикла вошли в настоящую книгу. За живыми узорчатыми зарисовками быта, нравов, характеров Псковщины 1917–1923 годов встают неповторимые, невыдуманные картины времени. Такой помнил и любил Псковщину писатель, живший подолгу в детстве и юности в небольшом псковском имении Костюриных (девичья фамилия матери), а позднее работавший в тех местах землемером. В этих рассказах, как говорил сам писатель, беллетристика сливается с занимательной лингвистикой. И он очень гордился знанием своеобразного псковского — «скобского» — говора.

Но еще не все псковские новеллы (одна из последних работ Льва Успенского) увидели свет. На письменном столе Льва Васильевича остались страницы неопубликованной прозы — густая машинопись, тщательно испещренная авторской правкой. Здесь же — натруженная, служившая писателю верой и правдой многие годы пишущая машинка «Континенталь»…

Окно кабинета выходит на Неву. За окном — набережная Красного Флота, мост Лейтенанта Шмидта, здание Академии художеств на противоположном берегу, дорогой, постоянно вдохновлявший писателя Ленинград. Вспоминаются строки из письма ко мне воронежского поэта Алексея Прасолова. Испытывавший великое почтение к нашему городу, к его культуре, поэт высказал мысль, что прекрасные книги Л. В. Успенского о языке должны были родиться именно в Ленинграде:

«…не случайно там, на севере, в том же городе, билось другое благороднейшее сердце, в трагическую минуту сказавшее: „Но мы сохраним тебя, русская речь, великое русское слово!“ В Петербурге сошлись все речевые потоки России — чистый народный язык северных россов, выкристаллизованный Пушкиным, роскошь южнорусского — многоцветного, певучего, раздольного, пророчески звучного — того, что у Гоголя, и срединного — по-орловски хлесткого, по-пензенски звонкого — и бог весть еще каких только там не сошлось!..»

Гореть и гореть свету в окне кабинета, выходящего на Неву. Ведь это самый верный, самый добрый и гуманный свет — свет знаний, которые всю жизнь нес людям, продолжает нести и теперь своими книгами неутомимый пропагандист науки, писатель-просветитель, старый петербуржец — ленинградец Лев Васильевич Успенский.

Наталья Банк