Глава двадцать седьмая ПОСЛЕ ТЮРЬМЫ

Глава двадцать седьмая

ПОСЛЕ ТЮРЬМЫ

«Из-под стражи освободить и полностью реабилитировать…»

Пятого марта 1953 года обитатели Владимирского централа проснулись раньше обычного.

Режим в тюрьме был таков: в 5.00 — подъём; ломоть хлеба с тёплым жидким чаем; 20 минут прогулки по двору размером 4?6 метров; обед — каша с рыбой, вернее, мелкими костлявыми рыбками, которых называли «весёлыми ребятами»; вечером — чай с хлебом, если хлеб оставался с утренней пайки. Раз в десять дней — душ. Единственная настоящая тюремная радость. Правда, и эту радость администрация приправляла ложкой дёгтя: в душ чаще всего поднимали и вели среди ночи.

Давно известно, что в тюрьмах все новости узнают раньше, чем на воле.

Двенадцать монашек, то ли хлыстовок, то ли ещё какой секты, уже были на ногах. Они оделись и, сбившись в углу возле своих топчанов, шёпотом, молились. К этому шёпоту в камере давно привыкли. Но вскоре, ещё до подъёма, в коридоре послышались голоса надзирательниц. Голоса звучали необычно — взволнованно, даже испуганно. Шаги торопливые. Надзирательницы бегали по коридору, гремели засовами и ключами. Что-то там происходило.

И вот небеса разверзлись: умер Сталин.

Во Владимирскую тюрьму это известие пришло в следующей интерпретации: Сталин покончил с собой.

Монашки снова сгрудились и, опустившись на колени, продолжили молитву. Их всех — двенадцать — арестовали и направили сюда после того, как они, узнав, что их духовный наставник по имени Христос начал сотрудничать с органами НКВД, ушли от него и уединились в развалинах какой-то старой усадьбы среди прикарпатских лесов.

Это была одна из последних масштабных операций генерала Абакумова. 19 февраля 1951 года Абакумов направил Сталину совершенно секретную докладную записку «О необходимости выселения из западных областей Украины и Белоруссии, Молдавской, Латвийской, Литовской и Эстонской ССР участников антисоветской секты иеговистов и членов их семей». «Результатом этой записки стала организованная МГБ и МВД операция „Север“ по выселению Свидетелей Иеговы, а также представителей других религиозных объединений (адвентистов-реформистов, иннокентьевцев, Истинно-Православной церкви); операция началась 1 апреля 1951 года. Депортация уложилась в сутки». Некоторые, особо упорные, с подозрением на сотрудничество с немецкими властями в период оккупации, были осуждены и получили различные сроки.

«Двенадцать монашек», как их называли в камере, где сидели Русланова, Фёдорова и другие, были единым существом. Они получили одинаковые «сроки» и все злоключения горькой судьбы, свалившейся на их плечи, переживали купно.

Когда весть о смерти Сталина достигла стен Владимирского централа, «двенадцать монашек», не веря в случившееся, в ужасе ждали конца света.

Когда умирает вождь, его ближайшее окружение начинает делить наследство. Наследство Сталина поделили так.

Один из основных претендентов на власть член Политбюро ЦК КПСС, глава МВД Лаврентий Берия 26 июня 1953 года был арестован по обвинению в шпионаже и заговоре с целью захвата власти. По официальной версии: расстрелян по приговору Специального судебного присутствия Верховного суда СССР 23 декабря 1953 года.

Смерть Берии — загадка истории. Среди множества версий его гибели верна одна. Но — какая? Сейчас ясно только то, что в борьбе за власть более ловким и удачливым оказался Никита Хрущёв. На Берию свалили все грехи, которые почти в равной степени принадлежали всем: и Маленкову, и Кагановичу, и Молотову, и Микояну, и конечно же Хрущёву. После смерти Сталина Берия, как глава МВД, своими приказами по министерству и предложениями в виде записок в Совет министров и ЦК КПСС стал усиленно инициировать серию законопроектов и «политических преобразований, прямо или косвенно изобличающих сталинский режим и репрессии 30–50-х годов вообще, впоследствии названные целым рядом историков и специалистами „беспрецедентными“, или даже „демократическими“ реформами».

Хрущёв, прекрасно понимая опасность инициатив своего соперника, тоже не сидел сложа руки — сколачивал группу против Берии. 26 июня 1953 года он созвал внеочередное совещание Совета министров СССР, на котором «поднял вопрос о соответствии Берии занимаемой должности и снятии его со всех постов». Большинство членов ЦК и высокопоставленных военных поддерживали Хрущёва. Никита Сергеевич знал об этом, поэтому на совещании вёл себя напористо и смело. Хрущёв обвинил Берию «в ревизионизме, антисоциалистическом подходе к ситуации в ГДР и шпионаже в пользу Великобритании в 20-х годах». Берия пытался оправдываться, но в дело вмешался маршал Жуков. С группой офицеров он арестовал Берию прямо во время заседания Совмина.

И эта история — арест Берии — тоже имеет несколько версий. И роль Жукова в них преподносится по-разному. Но наша тема — другая.

Берия был обвинён «в шпионаже в пользу Великобритании и других стран, в стремлении к ликвидации Советского рабоче-крестьянского строя, реставрации капитализма и восстановлении господства буржуазии», «в моральном разложении, злоупотреблении властью, а также в фальсификации тысяч уголовных дел на своих сослуживцев в Грузии и Закавказье и организации незаконных репрессий».

На июльском пленуме Центрального комитета почти все члены ЦК выступили с заявлениями о вредительской деятельности Берии. 7 июля постановлением пленума ЦК Берия был освобождён от обязанностей члена Президиума ЦК КПСС и выведен из его состава.

Двадцать третьего декабря 1953 года Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР под председательством маршала Ивана Конева рассмотрело дело Берии и его ближайших помощников («банда Берии») и приговорило всех к смертной казни. Приговор привели в исполнение в тот же день.

Русланова к тому времени была уже на свободе и узнавала о главных событиях страны из газет и сообщений по Всесоюзному радио.

Двадцать пятого апреля 1953 года генерал Крюков написал письмо в Центральный комитет КПСС. Пока он сидел, в стране изменилось многое. Даже партия называлась уже иначе. Крюков знал, что его письмо не затеряется, что его прочтут. Потому что ещё в марте из Свердловска в Москву был возвращён маршал Жуков. И не просто возвращён, а вернулся в столицу, можно сказать, с триумфом — назначен первым заместителем министра обороны СССР и главнокомандующим Сухопутными войсками. По существу, он был восстановлен в той же должности, которую занимал до «трофейного дела». Через два года Жуков станет министром обороны СССР.

Своё письмо генерал Крюков послал по двум адресам: в ЦК и Жукову.

«В 1948 г. 18 сентября я был арестован органами МГБ. В 4 часа утра ко мне на квартиру явилось человек 5, предъявили ордер на арест, подписанный министром МГБ. 15 минут мне было дано на сборы, после чего я был направлен во внутреннюю тюрьму МГБ. Обыск на квартире производился без меня, а также и без моей жены, которая отсутствовала. Дочь мою 13-летнюю отправили к моей сестре.

После соответствующей обработки в тюрьме я был вызван к заместителю начальника следственной части полковнику Лихачёву, который сразу мне заявил: „Помни, что ты уже не генерал, а арестант и разговоры с тобой будут коротки. Если ты будешь запираться в своих показаниях, будем бить тебя как Сидорову козу. Иди сюда“, — и Лихачёв подводит меня к окну, из которого видна улица: „Вон видишь там народ, вон где подследственные, а ты уже осуждён, от нас на свободу возврата нет, дорога одна — только в исправительные лагеря“.

Из кабинета Лихачёва меня повели к министру МГБ Абакумову. Он прямо заявил: „Не будешь давать показания, искалечим на всю жизнь и всё равно добьёмся от тебя нужных показаний“.

Следователь мне прямо заявил: „Ну, был у министра, предупредили тебя, так давай сразу приступим к делу, и я ещё раз даю тебе совет, не упорствуй, чтобы не было хуже“.

Итак, на протяжении месяца я проводил бессонные ночи в кабинете следователя. Обычно вызывали на допрос часов в 10–12 дня и держали до 5–6 часов вечера, затем в 10–11 часов вечера и до 5–6 часов утра, а подъём в тюрьме в 6 часов утра. Я понимал, что это тоже один из методов следствия, чтобы заставить меня говорить то, что нужно следователю, и причём так, как это ему нравится. Из бесед со следователем я понял, что меня обвиняют в участии в каком-то заговоре, во главе которого якобы стоит маршал Жуков.

Меня перебрасывают в Лефортовскую тюрьму, и только что я прибыл, как меня повели к следователю. Следователь сразу вынимает из портфеля резиновую палку и показывает её мне, говорит: „Видишь? Или начнёшь говорить, или же она сейчас ‘походит по тебе’“. Я заявил: „Я не отказываюсь давать показания, но я не знаю, что вам показывать, я ничего не знаю о заговоре и сам никакого участия в нём не принимал, давать же ложные показания я категорически отказываюсь“.

Следователь задаёт вопрос: „Бывал на банкетах Жукова и Будённого и др.?“ — „Да, бывал“. — „Восхвалял Жукова? Какие тосты говорил за него?“ — „В чём же заключается моё восхваление Жукова? Я не знаю, где бы это воспрещалось участие на банкетах, причём официальных“. — „Все ваши банкеты — это только фикция одна, это не что иное, как собрание заговорщиков. Будешь говорить или нет?“ — „Никаких ложных показаний я давать не буду“. Капитан Саморин ударил по ногам и повалил меня на пол. И началось зверское избиение резиновой палкой, причём били по очереди, один отдыхает, другой бьёт, при этом сыпались различные оскорбления и сплошной мат. Я не знаю, сколько времени они избивали меня. В полубессознательном состоянии меня унесли в „бокс“.

И так меня избивали в течение четырёх дней и днём и ночью. На пятый день меня вызвал полковник Лихачёв. Первый вопрос, который задал мне Лихачёв, был: „Ну, и после этого ты будешь упорствовать?“ Я заявил: „Я ложных показаний давать не буду“. — „Ну что же, начнём опять избивать. Почему ты боишься давать показания? Всем известно, что Жуков предатель, и ты должен давать показания, и этим самым ты облегчишь свою участь, ведь ты только ‘пешка’ во всей этой игре. Подумай о своей участи и начинай давать показания“. — „Сколько бы вы меня ни били, я никаких ложных показаний давать не буду. Я категорически вам заявляю, что я ни о какой организации ничего не знаю. И никакими и никогда антисоветскими делами не занимался. Я только не понимаю, где я нахожусь — в МГБ или у врагов Советской родины. И сколько бы вы меня ни били, из меня вы врага Советской власти и партии не сделаете. Моя совесть чиста перед Партией и Советским правительством“. За это время был составлен ряд протоколов, и все они были составлены так, как считал нужным сам следователь. Вначале я категорически отказался подписывать эти протоколы. Посыпались вновь различные репрессии, и я, прямо надо сказать, смалодушничал. Уж очень тяжёлое состояние у меня было.

Избитый, голодный, приниженный, бессонные ночи давали тоже себя знать. Я не выдержал и подписал. До сих пор я себе простить не могу. Но у меня теплится надежда, что придёт время и я смогу сказать правду, почему я подписал…

25 апреля 1953 г. З/к КРЮКОВ».

Это письмо бывшего генерала, а в апреле 1953 года всё ещё «З/к КРЮКОВА», было не столько просьбой пересмотреть его дело, сколько покаянием человека, офицера, пусть и бывшего, жившего с мыслью о том, что он оговорил своего друга, боевого товарища. Вот почему он сразу же второй экземпляр письма послал маршалу Жукову.

Жуков получил письмо и начал действовать — он передал заявление генерала Крюкова Хрущёву и приложил к нему свою записку:

«ЦК КПСС Товарищу ХРУЩЁВУ Н. С.

Ко мне поступило заявление бывшего командира кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Крюкова В. В., арестованного в 1948 году, с просьбой передать его в ЦК КПСС.

Крюкова В. В. я знаю с 1931 года как одного из добросовестнейших командиров, храброго в боях против гитлеровских захватчиков.

Прошу Вас, Никита Сергеевич, по заявлению Крюкова дать указание.

2 июня 1953 года. Г. Жуков».

Дела подобного рода тогда решались быстро.

Уже на следующий день Хрущёв направил заявление генерала Крюкова членам Президиума ЦК КПСС:

«ЧЛЕНАМ ПРЕЗИДИУМА ЦК КПСС

В ЦК КПСС прислал заявление бывший генерал-лейтенант Крюков В. В., осуждённый в 1951 году. Такое же заявление он прислал маршалу Жукову с просьбой передать его в ЦК КПСС.

В своём заявлении Крюков пишет о том, что следствие шло три с лишним года и проводилось недопустимыми методами с применением мер физического воздействия. Он просит пересмотреть его дело, а также дело его жены Руслановой.

Посылаю Вам заявление Крюкова. По этому вопросу необходимо обменяться мнениями. Следовало бы проверить и пересмотреть это дело.

3 июня 1953 г. Н. Хрущёв.

Разослано: т. Маленкову Г. М.

т. Берия Л. П.

т. Молотову В. М.

т. Ворошилову К. Е.

т. Булганину Н. А.

т. Кагановичу Л. М.

т. Микояну А. И.

т. Сабурову М. З.

т. Первухину М. Г.».

Военная коллегия Верховного суда СССР пересмотрела вынесенное в 1951 году обвинительное заключение в отношении генерала Крюкова: «На предварительном следствии к нему применялись извращённые методы ведения следствия, в результате чего он вынужден был дать ложные показания, как в отношении себя, так и в отношении других лиц, и что имущество, которое у него обнаружено на квартире, в преобладающем большинстве не является государственным, а принадлежит лично ему и его жене — Руслановой, о чём имеются соответствующие документы…»

Определение Военной коллегии Верховного суда было таким: «Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 ноября 1951 года в отношении Крюкова Владимира Викторовича отменить и дело о нём производством прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления, и Крюкова из-под стражи освободить, считая его полностью реабилитированным».

Генерал Крюков был спасён.

До сих пор существуют противоречивые сведения о том, кто же первым вернулся из заточения, генерал или певица. Мария Дмитриевна Литвинова-Вознесенская, со слов своей матери, рассказывала о продуктовых посылках, которые генерал Крюков присылал своей жене во Владимирскую тюрьму.

Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова говорит о том, что вначале в Москву вернулась Русланова.

Из воспоминаний Маргариты Владимировны Крюковой-Руслановой:

«У нас была домработница Лена, при которой арестовывали папу. Она любила меня. После нас Лена работала у генерала Малиновского. Так вот она прибежала ко мне и говорит: „Маргуша, в течение двух недель папа с мамой вернутся, жди. Бумаги уже пошли!“».

Маргарита Владимировна рассказала о том, что родители дружили с семьёй писателя Погодина: «С Николаем Погодиным и его женой Анной Никандровной, милой, очаровательной женщиной. А я дружила с их детьми — Танькой и Олегом. Олег потом стал сценаристом, по его сценарию делали „Хождение по мукам“. В этом же подъезде жили и Катаевы, с ними родители тоже были в добрых отношениях. Вообще, подъезд у нас был шикарнейший: мы жили на шестом этаже, а под нами — Петров, под Петровым — Ильф. В соседнем подъезде жили Пастернак, Агния Барто. У нас, детей, была одна учительница музыки, одна англичанка. Но лучшей маминой подругой была Нина Ольшевская[91], изумительная актриса МХАТа, мама Алексея Баталова и жена Виктора Ардова. Близкий, сердечный друг, они очень совпадали и по складу ума, и по уровню культуры. Подружились давно и через всю жизнь эту дружбу пронесли. Мама из тюрьмы к ним пришла, не знала, где я».

Надо отдать должное маршалу Жукову: прибыв из Свердловска в Москву, он сразу начал действовать, чтобы вытащить из лагерей и тюрем всех, кого посадили по его делу.

Вскоре вернулся генерал Телегин.

Накануне возвращения своего боевого товарища из лагеря Жуков позвонил жене генерала Телегина и сказал: «Здравствуйте, Мария Львовна! Пеките блины — Костя возвращается».

Генерал Телегин пережил многое. Тюрьма и лагерь подорвали его здоровье. На допросах его били так, что он забыл имена своих детей. Как уже говорилось, у Константина Фёдоровича их было четверо: двое своих, двое приёмных.

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПРЕЗИДИУМА ЦК КПСС О РЕАБИЛИТАЦИИ ГЕНЕРАЛОВ И АДМИРАЛОВ СОВЕТСКОЙ АРМИИ

13 июля 1953 г.

№ 15. п. 1 — О пересмотре дел на осуждённых генералов и адмиралов Советской Армии.

Утвердить представленный тт. Булганиным, Руденко и Чепцовым прилагаемый проект постановления.

Приложение к прот. № 15, п. 1.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК КПСС

1. Обязать Военную Коллегию Верховного Суда Союза ССР пересмотреть дела на осуждённых генералов и адмиралов, имея в виду:

а) прекратить дела и полностью реабилитировать генералов и адмиралов: Романова Ф. Н., Цирульникова П. Г., Чичканова А. С., Галича Н. И., Гельвиха П. А., Мошенина С. А., Ляскина Г. О., Голушкевича В. С., Жукова И. И., Тимошкова С. П., Самохина А. Г., Минюка Л. Ф., Туржанского А. А., Васильева А. Ф., Жарова Ф. И., Ильиных П. Ф., Эльсница А. Г., Токарева С. Ф., Мрочковского С. И., Буриченкова Г. А., Попова Д. Ф., Ширмахера А. Г., Бычковского А. Ф., Ухова В. П., Телегина К. Ф., Ворожейкина Г. А., Терентьева В. Г., Филатова А. А., Кузьмина Ф. К., Иванова И. И., Крюкова В. В., Власова В. Е., Петрова Е. С., Бежанова Г. А., Лапушкина Я. Я., Вейса А. А., Клепова С. А.;

б) снизить наказание до фактически отбытого ими срока и освободить из-под стражи осуждённых бывших генералов: Калинина С. А., Герасимова И. М., Ротберга Т. Ю.

2. Обязать МВД СССР:

а) прекратить дела и полностью реабилитировать генералов: Жукова Г. В., Гуськова Н. Ф., Дашичева И. Ф., Варенникова И. С., Сиднева А. М., Ильина В. Н., Глазкова А. А., Меликова В. А., Потатурчева А. Г., Гончарова Л. Г., Наумова И. А., Паука И. X., Тамручи В. С., Соколова Г. И.;

б) прекратить дела и освободить из-под стражи членов семей осуждённых генералов, подлежащих полной реабилитации.

3. Обязать Министерство обороны СССР обеспечить назначение положенных пенсий семьям полностью реабилитированных генералов и адмиралов, умерших в заключении: Глазкова А. А., Меликова В. А., Потатурчева А. Г., Гончарова Л. Г., Наумова И. А., Паука И. X., Тамручи В. С., Соколова Г. И., Ширмахера А. Г.».

Некоторые исследователи и этот документ, и действия маршала Жукова комментируют как попытку заретушировать «трофейное дело», в котором, мол, он выглядел весьма и весьма неприглядно.

Но не станем возвращаться к «трофеям» и трясти меха и гобелены в надежде, что оттуда что-нибудь выпадет. Ту роскошь давно уже съела моль…

Домой, к семьям, возвращались боевые генералы, лагерники, которых судьба переквалифицировала в бригадиров, заведующих клубами, истопников, тачечников и лесорубов. Возвращались целые семьи.

Генерал Крюков вернулся домой очень больным человеком. Вначале крепился изо всех сил, не подавал виду.

Тридцать первого июля 1953 года Особое совещание при МВД СССР пересмотрело дело Руслановой:

«Принимая во внимание, что материалов о причастности Л. А. Крюковой-Руслановой к деятельности какой-либо антисоветской группы в деле не имеется, а её высказывания носят обывательский характер и не могут быть квалифицированы как проведение антисоветской агитации; учитывая также, что её виновность в присвоении государственного имущества следствием не установлена,

ПОСТАНОВИЛО:

Постановление Особого совещания при МГБ СССР от 28 сентября 1949 года и 7 июня 1950 года в отношении Крюковой-Руслановой ОТМЕНИТЬ, дело прекратить, из-под стражи освободить и полностью реабилитировать».

В Москву Русланова вернулась в августе 1953 года.

Домой её вёз грузовик. По Владимирскому тракту. Зачем-то заехала в Костерёво — железнодорожный посёлок, где во время войны стояли крупные танковые и механизированные воинские части. Здесь они формировались в бригады и дивизии и отправлялись по железной дороге на фронт. Сюда Русланова не раз приезжала с концертами.

Есть легенда о том, что великая певица в столицу въезжала шумно, с триумфом, по пути из Владимира давая концерты. Мои поиски эту легенду не подтвердили.

В Костерёве она переночевала. Но — никакого публичного выступления. Тем более концерта. Тюрьма — не место для репетиций и подготовки к концертам. Да и с голосом у неё была серьёзная проблема, она его частично потеряла. Холодный тюремный карцер, нервное перенапряжение, нечеловеческие условия перенаселённой камеры сделали своё дело. Выглядела тоже неважно. Сильно постарела. Осунулась. Похудела. Поседела.

В Москву она приехала с двумя документами — справкой об освобождении и справкой о реабилитации. Стала думать, кто бы мог её приютить. Хотя бы на первых порах. Квартиру конфисковали, все личные вещи тоже. Поехала на Ордынку, к Ардовым.

Писатель и священнослужитель Михаил Ардов в своих мемуарах рассказывает: «Тем летом произошло событие, которое предвещало наступление хрущёвской „оттепели“. В нашей квартире на Ордынке раздался звонок, мама открыла дверь и увидела перед собою высокую женщину, в тёмном платье, в платочке и с узелком в руках… Вглядевшись, мама ахнула — это была исхудавшая и измученная тюрьмой Лидия Русланова.

Эта замечательная певица была дружна с моими родителями, а потому, освободившись из заключения, она пришла именно на Ордынку. (Собственная её квартира в Лаврушинском переулке, разумеется, была занята, туда вселился какой-то важный чин с Лубянки.)

Сама Лидия Андреевна впоследствии рассказывала, что Ардов, верный своему весёлому нраву, едва поздоровавшись с нею, произнёс:

— Лидка, я тебе сейчас новый анекдот расскажу…

А дня через два-три после этого события на Ордынке появился и муж Руслановой — генерал Владимир Викторович Крюков. Тут надобно заметить, что до настоящей, массовой реабилитации было ещё далеко. Но Крюков и Русланова пострадали из-за своей близости к Жукову, и маршал добился их освобождения сразу же, как только Берия был низвергнут».

Здесь необходимо заметить, что в возвращении Жукова в Москву большую роль сыграл именно Лаврентий Берия. Схватка за трон началась чуть позже, и она развела двух союзников — Хрущёва и Берию, сделала их заклятыми врагами. Один из них должен был пасть.

О Викторе Ефимовиче Ардове[92] в писательских кругах в своё время ходили самые противоречивые слухи. Впрочем, кажется, Надежда Яковлевна Мандельштам всё расставила на свои места. В начале 1990-х вышли её воспоминания. В них есть страницы, посвящённые Ардову: «Сегодня чем старше человек, тем прочнее в него въелись „родимые пятна“ прошлой эпохи. Седобородый хохмач Ардов, у которого в начале революции расстреляли отца, написал судьям, разбирающим гражданский иск Льва Гумилёва, длинное послание, в котором сообщил про судьбу его отца, Николая Степановича, и о том, что сам Лёва много лет провёл в лагерях: по политической статье… Я не сомневаюсь, что Ардову пришлось столько раз отказываться от собственного отца, что предательство Гумилёвых, отца и сына, ничтожная веха в его славном пути…»

Комментировать слова Надежды Яковлевны Мандельштам, видимо, нет необходимости.

Читатель же вправе вздохнуть и даже воскликнуть: «Многие в те годы друг на друга писали!..»

Всё же необходимо уточнить: Русланова, оказавшись по приезде в Москву бездомной, решила остановиться не у Ардова, а у его жены и своей давней подруги Нины Антоновны Ольшевской.

Ольшевская переживала свою трагедию: во Владимире были арестованы её родители. Отец Антон Александрович был убит во время допросов. Мать Нину Васильевну, только что вернувшуюся из лагеря, больную, она выхаживала как могла.

Здесь, у Ольшевской, Русланова познакомилась с Анной Андреевной Ахматовой. Ахматова тоже жила у Ольшевской. О чём они разговаривали, какие беседы вели, свидетельств не сохранилось. То время научило людей не оставлять копий своих откровений. Сын Ахматовой Лев Николаевич Гумилёв отбывал второй срок в лагерях. Летом 1953 года из Камышлага он был переведён в Омск на строительство нефтеперерабатывающего комбината.

Руслановой, только что вернувшейся оттуда, и Ахматовой, сын которой всё ещё находился там, было о чём поговорить.

Лидия Чуковская в предисловии к «Запискам об Анне Ахматовой» написала: «В те годы Анна Андреевна жила, заворожённая застенком, требующая от себя и других неотступной памяти о нём, презирающая тех, кто вёл себя так, будто его и нету».

Алексей Баталов вспоминает: «В этой абсолютно антисоветской квартире на Ордынке собирались антисоветские люди. И Русланова после тюрьмы к нам заходила. А потом её мужа я привёз из Бутырки на машине и они жили в детской комнате, а я поэтому спал на полатях».

А вот что вспоминал о тех днях младший сын Ольшевской Михаил Ардов:

«С Лидией Андреевной Руслановой у моих родителей были очень близкие отношения. Настолько близкие, что, освободившись из заключения, она и её муж В. В. Крюков приехали к нам на Ордынку и первые недели жили в нашей с братом так называемой детской комнате.

В своё время кто-то, скорее всего сами „компетентные органы“, пустил слух, что Русланову и Крюкова посадили за мародёрство. На самом же деле их арест — часть кампании, которую Берия, а может быть, и сам Сталин вели против Жукова, потому что Крюков был одним из самых приближённых к маршалу генералов. Об этом свидетельствует и само их освобождение. Жуков добился этого сразу же после падения Берии. Русланова и её муж появились на Ордынке летом 1953 года, когда ни о какой реабилитации никто даже и не мечтал.

Сначала вернулась Лидия Андреевна[93]. Исхудавшая, в тёмном платье, которое буквально висело на ней. Самые первые дни она не только не пела, но и говорила почти шёпотом. Если кто-нибудь из нас ненароком повышал голос, она умоляла:

— Тише… Тише…

Почти весь свой срок она просидела в общей камере печально известного Владимирского централа.

И только через несколько недель она стала потихонечку, про себя, напевать.

С её имени был сейчас же снят запрет, и впервые после длительной паузы её песни зазвучали по радио.

— Да, — говорили москвичи, — не тот уже у Руслановой голос…

А мы на Ордынке только посмеивались, ведь все записи были те же, старые…»[94]

И там же:

«Я запомнил одну историю, которую Русланова привезла из Владимирской тюрьмы. Там с ней в одной камере сидела тихая и кроткая, как белая мышка, старушка-монахиня. А срок она получила за террор. До тюрьмы она жила в каком-то городке вместе с подругой, тоже монахиней. Они занимали небольшую квартирку в двухэтажном каменном доме. Как-то собрались эти старушки солить огурцы или квасить капусту. Будущая узница пошла в храм ко всенощной, а подруга осталась дома, надо было запарить кадку. Способ этого запаривания таков: в полную кадку воды бросают большой кусок раскаленного железа, вода закипает — и деревянный сосуд готов к употреблению. На беду свою, старая монахиня нашла где-то оставшуюся после войны противотанковую гранату и приняла её за простую гирю. И эту самую „гирю“ она положила в топку печи, чтобы раскалить докрасна. Последовал взрыв, обрушилась часть дома, и сама эта старушка погибла. А подруга её по возвращении из храма была арестована и получила срок за террористический акт».

Михаил Ардов рассказывает и такой эпизод, послевоенный, относящийся, по всей видимости, к 1945–1948 годам, то есть к долагерно-тюремному периоду: «И ещё одно моё детское воспоминание…

Трёхэтажный кирпичный дом с портиком и колоннами… И это всё ещё не оштукатурено, идёт стройка…

Это Баковка, под Москвою, строят здесь дачу для Руслановой и генерала Крюкова.

А мы с братом Борисом смотрим на двоих рабочих, которые несут носилки с кирпичами. У них мирный и покорный вид, а мы глядим на них с любопытством и ужасом. Ведь это — пленные немцы, фашисты…»

Использование труда военнопленных для собственных нужд — это конечно же история с запахом… Но, возможно, генерал Крюков оплачивал этот подряд, имея дело с какой-нибудь строительной конторой, где рабочими были пленные немцы. Они тогда работали во многих организациях, связанных со строительством. «Разрушали — стройте!» По сравнению с «подрядными работами» солдат и сержантов Российской армии на дачах и на строительстве особняков нынешних генералов и даже полковников — это чепуха, детские шалости.

Маршал Жуков снял для своего друга генерала Крюкова и Руслановой номер в гостинице Центрального дома Советской армии, и теперь они жили отдельно.

Августина Константиновна Телегина, дочь генерала Телегина, вместе с родителями не раз бывала в гостях у Крюкова и Руслановой в их просторном гостиничном номере. Она рассказывала, как однажды в номере погас свет. Электричество было отключено во всей гостинице. Минуты тянулись за минутами, а электричество не давали. И тогда Русланова тихонько запела старинную тюремную песню. Ей тут же подтянул генерал Крюков. Все остальные молчали, оцепенев. Когда включили свет, генерал и певица сидели оба в слезах…

Алексей Баталов вспоминал другой случай: «После нескольких дней свободы и пребывания на Ордынке Лидия Андреевна и Владимир Викторович отправились на птичий рынок. Там они скупали птиц, продаваемых в клетках, и тотчас выпускали их на волю, потратив все имеющиеся деньги».

Обретя свободу, Русланова сразу же принялась хлопотать о своих коллегах — конферансье Алексееве и гармонисте Максакове. Самое первое письмо она отправила заместителю министра внутренних дел. «Оба осуждены в связи и на основании моих вынужденных показаний», — писала Русланова.

Вскоре их дела пересмотрели. И Алексеев, и Максаков вернулись из лагерей.

Вернулась и верная лагерная подруга Зоя Фёдорова.

Когда Зое Фёдоровой зачитали постановление об освобождении, она растерялась и первые минуты не знала, как на это реагировать. Невозможно было поверить, что всё позади.

Дежурный офицер, видимо, заметив её смятение, спросил:

— Куда вы поедете? Где собираетесь жить? Мы должны это знать.

Она пожала плечами, а потом, вскинув голову, гордо сказала:

— Теперь это уже не ваше дело. Моей сестры в Москве нет. Друзья… Не знаю, захотят ли они меня видеть. Впрочем, вас это не касается.

— Понимаете… — Дежурный офицер был вежлив и терпелив. — Нам необходим более конкретный ответ. Неужели у вас нет ни одного верного друга, такого, который готов был бы принять вас?

Она не спешила с ответом. Верный друг у неё был. Но она знала и другое — жизнь сложна, и вчерашним друзьям, скорее всего, не до неё, судьба в последние годы настолько жестока к ней, что, пожалуй, не пожалеет и в этот раз. Но что делать? Куда ехать? К кому? Где просить угол для ночлега?

— Есть, — неуверенно сказала она. — Русланова, певица. Но я не знаю, что с ней сталось.

Офицер улыбнулся:

— Она в Москве. Уже давно на свободе.

— Но у меня нет ни её адреса, ни даже телефона.

Офицер снял телефонную трубку, принялся куда-то звонить.

Даже если он, этот вежливый офицер, действительно знает номер телефона её бывшей однокамерницы, думала Зоя Фёдорова, пожелает ли та видеть её?

— Товарищ генерал, — произнёс, мгновенно собравшись, дежурный офицер.

Какой генерал? Неужели Лидин муж, генерал Крюков?

— В этом нет необходимости, товарищ генерал, — продолжал дежурный офицер. — Мы её привезём сами.

Машина мчалась по улицам Москвы. Зоя Фёдорова смотрела в окно: дома, прохожие, витрины магазинов, трамваи, заполненные пассажирами, станции метро… Везде люди — весёлые, жизнерадостные, молодые, красивые. Автомобиль остановился. Шофёр проводил её до дверей какой-то квартиры. Нажал на звонок.

Вот как описывает дальнейшие события дочь Зои Фёдоровой Виктория в своей книге «Дочь адмирала»:

«До неё донеслись торопливые шаги. Дверь распахнулась, перед ней предстала Русланова. Но не та Русланова, какую помнила Зоя по Владимирке. У этой Руслановой были красиво уложены волосы, плечи укутаны во что-то пушистое и тёплое. По лицу её катились слёзы.

— Зойка! Моя Зойка! Дорогая, наконец-то я снова вижу тебя!

Упав ей на руки, Зоя разрыдалась. Русланова крепко прижала её к груди».

Как рассказывала Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова, Зоя Фёдорова жила у них «полгода, пока оформлялись документы, пока квартиру получила». «О некоторых вещах, — вспоминала дочь генерала и певицы, — они даже с юмором рассказывали, будто то была и не тюрьма. Зоя была очень артистичная, озорница невероятная. Когда их выводили на прогулку, могла изобразить обезьяну — скакала, ужимки там всякие — охранники с автоматами чуть с вышек не падали. Чудили, хотя и в карцер попадали».

Но в доме о тюрьме и лагерях всё же старались не говорить. Поскорее хотелось наладить прежнюю, спокойную жизнь. Вернуть то довольство и уют, которым были счастливы когда-то, как теперь казалось, в какой-то далёкой и другой жизни.

Из прошлого хотелось вернуть многое. Иногда это удавалось. Когда у Руслановой снова появилась просторная квартира, она принялась её обставлять. Мебель покупала по случаю, красивую, старинную, дорогую.

Однажды в гостях у Натальи Петровны Кончаловской остановилась у старинного буфета со шторками, стала внимательно его разглядывать:

— А ведь этот буфет мой. В Лаврушинском у меня стоял.

Наталья Петровна смутилась и призналась, что купила его на распродаже конфискованного имущества. И сказала:

— Если хочешь, откупай.

Русланова откупила. И была счастлива, что хоть за деньги смогла вернуть крупицу прежнего. Знала, что и муж, и дочь будут рады.

Развесила по стенам картины. Ей вернули почти всё. К счастью, в архиве МГБ сохранилась опись изъятого в 1948 году в квартире в Лаврушинском переулке. Из 132 полотен она получила назад 103.

В 1998 году в газете «Комсомольская правда» появилась статья, в которой главный хранитель Третьяковской галереи Лидия Ромашкова рассказывала: «Помню, как много лет назад к нам в галерею пришли люди из НКВД и передали несколько десятков полотен. Они не сказали, как эти картины попали к ним в руки, кто был их владельцем. Естественно, мы все картины немедленно инвентаризировали, какие-то отнесли в запасники, какие-то выставили в залах. О том, что все эти работы были конфискованы у Руслановой, мы догадались намного позже по слухам. А в 1953 году те же „органы“ вдруг сообщили нам, что Русланова реабилитирована и всё конфискованное должно быть немедленно возвращено семье и вычеркнуто из наших каталогов. Хорошо, что тогда сама Русланова согласилась официально передать нам часть своей коллекции: работы Репина („Ратник XVII века“), Рокотова („Портрет неизвестной в белом платье“), Федотова („Портрет неизвестного офицера“), Серебряковой („За завтраком“)».

Как видим, картины снова стали частью мира нашей героини. Они помогали её возвращению. Но это было ещё не возвращение. Для неё, певицы, настоящим возвращением стал первый после тюрьмы концерт.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.