Глава четвёртая СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ

Глава четвёртая

СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ

«Забыл он клятву вековую, когда другую полюбил…»

Замуж наша героиня вышла рано, ей тогда и семнадцати не исполнилось.

Шла Первая мировая война. Народ воевал за царя и отечество. Но и царь, и родимое отечество народную жертву принимали снисходительно. И народ это в конце концов почувствовал…

Лида, как и многие русские девушки, охваченные патриотическим порывом и христианским состраданием к ближнему, записалась сестрой милосердия в санитарный поезд.

Что такое санитарный поезд…

Четвёртого декабря 1876 года вышел императорский указ о формировании четырнадцати санитарных поездов «на случай войны». В соответствии с указом такой «поезд состоял из: 17 шестиколёсных или 12 восьмиколёсных санитарных вагонов, двух пассажирских — для медицинского персонала и прислуги и трёх товарных: кухонного, вагона-кладовой и вагона для грязного белья и умерших в пути». За 40 лет со времени окончания Русско-турецкой войны (1877–1878) в структуре санитарных поездов мало что изменилось. Они и во время Великой Отечественной войны были почти такими же. Вывозили раненых и больных с передовой в тыл, тут же, принимая пострадавших, в вагонах-операционных и в вагонах-перевязочных оказывали им медицинскую помощь. Во время Русско-японской войны санитарные поезда вывезли в тыл 87 тысяч раненых. Большинство из них выжили, хотя многие стали калеками. Среди выживших был и отец Лидии, «тятя», как она его называла.

В 1916–1917 годах Лидия служила в одном из таких поездов сестрой милосердия.

Сёстры милосердия в русской армии появились во время Крымской войны в период обороны Севастополя в 1854–1855 годах. У истоков этой миссии, полной не только благородного романтизма, но и кровавыми буднями и всеми остальными тяготами войны, стоял знаменитый русский хирург Николай Иванович Пирогов. «Белые голубки» — так называли этих женщин и девушек, которые ухаживали за ранеными, следили за их состоянием после проведённых операций, помогали им вставать на ноги. Среди них были дочь петербургского губернатора Екатерина Бакунина, баронесса Юлия Вревская, кавалер двух георгиевских крестов Генриетта Сорокина, старшие дочери императора Николая 11 великие княжны Ольга и Татьяна. Но одно дело быть сестрой милосердия в тылу, а совсем другое — в санитарном поезде, который время от времени ездит за ранеными к фронту.

О том, как она, такая юная, попала в команду санитарного поезда, Русланова рассказала сама: «Вскоре моя жизнь резко изменилась. Началась империалистическая война. И как-то, провожая солдат, — мне так их было жалко! — я подошла и сказала: „Дяденька, возьмите меня с собой“. — „Да чего ж тебя с собой брать, что ты там делать будешь, девчонка?“ Я говорю: „Да кому водички подам попить, кому песенку спою, кому ласковое слово скажу, да мало ли чего можно сделать людям приятного“. — „Да-а, — сказал солдат, — пожалуй, поедем“. И взяли меня с собой. Приехала я на фронт, и действительно, кому водички подам, кому ласковое слово скажу. И песни стала петь. Песни всем очень понравились. Меня часто просили петь».

О том, что и её отец где-то здесь, на фронте, она тогда не знала.

О своей службе в команде санитарного поезде Русланова оставила очень лаконичные воспоминания: «В 1916 году поехала на фронт сестрой милосердия и до октября 1917 года служила в санитарном поезде. В этот период познакомилась и сошлась с неким Степановым Виталием Николаевичем, от которого в мае 1917 года у меня родился ребенок. В 1918 году Степанов от меня уехал, и я стала жить одна».

За этими сухими словами, столь нехарактерными для Руслановой, любившей рассказывать о прожитом и умевшей рассказывать, скрыт, как можно предположить, целый роман. Перелистать его страницы мы теперь, по прошествии многих лет, когда умерли все его герои, а также действующие лица второго плана и свидетели, к сожалению, не можем.

Первая её война… Санитарный поезд. Замужество. Рождение ребёнка.

Этот период жизни Руслановой, пожалуй, один из самых тёмных и трагичных. Она и сама рассказала о своём первом замужестве и рождении сына сухо, как разве что пишут в анкетах, где не место деталям и краскам жизни. Правда, рассказ её и взят из протокола допроса. Но это уже другая история.

О первом замужестве нашей героини известно немногое. Её избранником был офицер интендантской службы Виталий Николаевич Степанов, дворянин.

Когда она увидела его, белокурого красавца гвардейского роста, в узкой шинели, затянутой ремнями, когда заглянула в его серо-голубые глаза, тоже искрящиеся восторгом счастья, сердце её сжалось и она поняла, что пропала…

Всё произошло, как в старых романах. Они сошли с поезда в каком-то захолустном городке, остановились на постоялом дворе. А утром обвенчались в церкви. Звонили колокола, и тот торжественный звон делал сказку ещё ярче и безумнее.

После венчания в тесной комнатке постоялого двора она пела своему возлюбленному жестокие романсы. Они не похожи на сказки. Хотя тоже сказки. Но, как правило, с печальным, роковым финалом.

В положенные сроки родился сын. Малыш был крепеньким, здоровым. Лида была счастлива теперь уже двойным счастьем и втайне страшилась его: не верилось, что всё это — одной ей. Среди страданий и ужасов войны, среди волнений, которые после Февраля вскипали всё мощнее и страшнее.

Елена Ивановна Миронова, по её словам, гулявшая на свадьбе племянницы, рассказывала, что венчались молодые в Самаре, что там остановился их санитарный поезд, что из храма к карете жених нёс невесту на руках, что карета была запряжена тройкой лихих вороных коней, «а друзья молодого офицера, гусары, снимали с плеч свои шубы и кидали ему под ноги…».

В октябре в Петрограде произошло то, что изменило ход истории, страну и живущий в ней народ. Изменилось всё: отношение солдат к офицерам, цены в лавках и на базаре, рассуждения мужиков, характер газет, внешний вид солдат, массово дезертирующих с фронта в тыл, по домам. Не менялось только одно: люди по-прежнему жадно слушали песню, в которой пелось о любви, разлуке и тоске, о скорой встрече…

Грампластинки через нарядные раструбы граммофонов разносили голоса модных в ту пору певцов Дмитрия Богемского[7], Владимира Сабинина[8], Юрия Морфесси[9], Надежды Плевицкой, Марии Эмской[10]. На концертах патриотических песен уже не пели. Но из граммофонов ещё лилось:

Пойдёмте ж вперёд, под знамёна,

Желаньем единым горя,

Пасть по-геройски, без стона,

За Веру! За Русь! За Царя!

Шли дни, и Лидия стала замечать женским сердцем, что её «сероглазый рыцарь» стал холоден и неприветлив. Часто тосковал. Вначале она связывала это с тем, что происходило вокруг. В городке, где они тогда снимали комнату, было пока тихо. Но возле железнодорожного пути и на вокзале часто находили офицеров, исколотых штыками с прибитыми к плечам погонами, с разрубленными головами и изуродованными лицами. Вскоре заметила, что муж стал захаживать к молоденькой цыганке, жившей на соседней улице. У неё часто собирались шумные компании, много бывших офицеров, которые маялись от безделья, играли в карты и прокучивали последнее, что имели, бранили большевиков и, казалось, совершенно не задумывались о том, что будет завтра.

Попыталась остановить мужа женским упрёком, но тот вспылил. А в один из дней исчез. Вернувшись с базара, Лидия не обнаружила в кроватке и сына. Кинулась на соседнюю улицу. Но цыганки и след простыл.

Соседи и те, кто знал Виталия Николаевича и его тоску, сказали, что его погубили доверчивость и любовь к кутежам, к весёлой жизни, что слишком часто он заглядывал в пропасть, так что пропасть стала глядеть в него… Что вроде бы растратил какие-то казённые деньги. То ли в карты проиграл, то ли — на цыганку свою роковую.

Пометалась, поплакала, погоревала, вспомнила маму, бабушку, тятю да и запела. Вначале это были надрывный стон и всхлипы без слов, но уже в них, в этих звуках, не было хаоса, а была мелодия, пока ещё без слов. А потом потекли и слова:

Ивушка, ивушка,

ракитовый кусток.

Что же ты, ивушка,

Невесела стоишь?

Или тебя, ивушка,

Солнышком печёт,

Солнышком печёт,

Частым дождичком сечёт?

Почему она запела об иве, плача и рыдая о своей горькой судьбе? В народном сознании ива — дерево печали, но гибкость её ветвей помогает пережить любую непогодь и бурю, припасть, прижаться к земле, а потом, когда снег растает, подняться, расправить свои ветви, устремить их к небу и солнцу.

Но пока ива клонилась, билась ветвями оземь, стонала, прибитая внезапно налетевшей бурей…

Тихо отворилась дверь, на пороге появилась хозяйка. Стояла и слушала, как стенала её жиличка. Она всё уже знала. Дослушала Лидино пение-стон и сказала, горестно покачав головой:

— У кого душа песней увита, у того судьба слезами улита…

Делать нечего, надо как-то жить дальше. Лида смирилась со своей разнесчастной долей. Приняла минувшее счастье, как сон. Но забыть не забыла. Всю жизнь она ждала своего сына. Искала среди раненых в поездах и на вокзалах, высматривала в колоннах, идущих на смерть, — не мелькнёт ли где родное лицо. И хотя сына у неё отняли младенцем, была уверена, что, если встретится он ей, она сразу же узнает его.

Нет, не встретился.

И Авдея с Юлией тоже не нашла.

Виталий Николаевич Степанов, по всей вероятности, уехал вместе с цыганкой-разлучницей на Дон. Там собиралась белая кость уходящей России. Как написала, обречённо тоскуя, Марина Цветаева:

Старого мира — последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон.

Уехал, умчался офицерик. И сыночка увёз. Посчастливилось ли ему остаться в живых и потом благополучно бежать куда-нибудь в Константинополь или в Югославию, неизвестно. Может, зарыт где-нибудь в степи «под курганом, поросшим бурьяном…».

Лидия зла на своего «офицерика» не держала. Любила его безмерно. Так, как потом, казалось, не полюбит уже никого. И не любила. Пока не встретила другого «офицерика», уже постаревшего, прожившего полжизни с другой. Но эта песня ещё впереди… А о сбежавшем думала без злобы, с жалостью: пусть Господь его охранит и сыночка моего, может, ещё одумается, вернётся…

Не вернулся.

Русланова никогда не произносила имени своего сына. Так и кануло оно вместе с её печалью и любовью.

У этой истории есть, впрочем, и другая версия: «офицерик» погиб под Вольском в бою, когда отряд полковника Махина[11] прорывался к Самаре. А сын умер при родах. Не знаю почему, но верить в неё, особенно в то, что касается сына, не хочется. Говорят, что и фамилия — Русланова — у неё появилась после событий под Вольском и Самарой. И другое имя — Лидия — тоже. Потому что в семье тётки и другая родня её продолжали звать Панькой.

Если так, то у этого романа выстраивается совсем-таки классический сюжет. После гибели мужа и смерти сына, сменив фамилию, метнулась на юг России, чтобы затеряться, чтобы победивший пролетариат не припомнил ей связь с социально чуждыми…

Многое в жизни Руслановой, особенно ранней поры, покрыто туманом недомолвок, умолчаний. Отсюда и множество легенд, версий, баек и откровенных сплетен.

Потеря сына жгла её всю жизнь. И если бы он действительно умер, она бы так не металась, не высматривала бы среди тысяч солдатских лиц родное.

Однажды, уже спустя годы, в 1941-м, под Вязьмой, когда Русланова в составе концертной бригады колесила по армиям и фронтам, командир дивизии привёл артистов в землянку, указал на троих бойцов в маскировочных комбинезонах, увешанных оружием, гранатами и другим снаряжением, которое обычно берут с собой в поиск разведчики, и сказал:

— Вот, товарищи артисты, спойте им. Им сейчас на смерть идти.

Артисты недоумённо переглянулись. Слушателей оказалось в три раза меньше, чем артистов. Но Русланова, мельком взглянув на разведчиков, при этом выделив среди них самого юного, сероглазого, русоволосого, высокого, сделала повелительный знак рукой своему аккомпаниатору, и очередной концерт для воинов начался.

Спела она им «стремянную». Поклонилась своим поклоном. Они сразу встали и тоже поклонились ей. Сказали:

— Спасибо за песню, за напутствие.

И ушли.

Ночевать артистам пришлось в той же землянке. Её отрыл для себя разведвзвод — дивизионная разведка.

Взводу неделю назад вышел приказ — взять «языка». Немцы перед дивизией оборону построили основательную. Сплошные линии окопов и пулемётные гнёзда, всё простреливается, колючая проволока в три кола. Попробуй, пройди. И вот за неделю от тридцати разведчиков осталось только трое.

Ночью в землянку принесли одного. Того самого, сероглазого. Тяжело ранен, весь в бинтах. «Он стонал в беспамятстве, — рассказывала после войны ту загадочную историю сама певица, — и всё звал маму. Села я возле него, взяла за руку и запела тихонечко колыбельную. „Зыбка“ называется. Пою и слёз не сдерживаю: кажется мне, что это мой сын умирает. Так хотелось с песней вдохнуть в него силу жизни! Перестал он метаться, а рука всё холодеет, холодеет… вскоре увезли. Часто я вспоминала о нём, но так и не могла узнать, жив ли или умер тогда… Наступила поздняя осень. Наша бригада была уже на другом участке фронта. Выступали мы однажды на открытой лесной поляне. Только запела я, вдруг бросается ко мне боец с Золотой Звездой на гимнастёрке, кричит: „Мама, мама! Я узнал, я помню, это вы мне пели, когда я умирал!“».

И она, сквозь слёзы глядя на того солдата, запела:

В зыбке спи, мой хороший,

Как в стручочке горошек.

Станут ветры прилетать

Да горошину качать.

Заблестели щёки пожилых бойцов, закривились подбородки. Строже стали молодые. Полетели их исстрадавшиеся на войне души в родные просторы — в вологодские, красноярские, оренбургские, курские, саратовские — хоть на мгновение ощутить запах родины и тепло материнских рук…

Зашуршит горошинка…

Спи, мой хороший!

Спустя некоторое время, уже под Сухиничами, когда наши дивизии сдерживали наступление немецких танков и мотопехоты со стороны Брянска, Русланова снова встретила того бойца, и снова раненого.

«И опять я гладила его окровавленную руку, а он говорил мне: „Теперь я верю, что доживу до Победы, если я нашёл вас, если, раненый, дополз“. А утром попросили дать концерт на поляне перед солдатами, уходящими в бой. Помню, как мы выступали прямо на снегу. Гармонист сидел на пеньке. Я пела весёлую плясовую песню, и бойцы с автоматами за плечами плясали. Плясали, может быть, последний раз в жизни. Я понимала это, и сердце моё сжималось, но я старалась как можно больше задора внести в их пляску».

Она не раз видела поле боя после очередной атаки или контратаки, засеянное роковыми зёрнами войны — солдатскими телами. Недавно смеялись, ели кашу, писали домой письма, слушали её пение, аплодировали и кричали слова благодарности, а вот уже лежат, окоченевшие, в своих шинелишках, припорошённые снегом. «Занесло тебя снегом, Россия…» — вспоминала она слова романса своей любимой певицы. Но ни имени своей духовной учительницы и наставницы, ни слов того романса вслух произнести не могла. И рыдалось ей без слов, как в Даниловке выли бабы над бедой, а слова кипели внутри:

Замело тебя снегом, Россия,

Запуржило седою пургой.

И печальные ветры степные

Панихиду поют над тобой…

Какое-то время ходили слухи, что этот романс написала Ольга Николаевна Романова, старшая дочь покойного Николая II, убитого в Екатеринбурге вместе со всей семьёй. Но потом разошёлся другой слух: автор — какой-то запойный поэт, которого держат в «Кащенко»[12]. Романс «Россия», как рассказывали, пели за границей, он стал гимном русской эмиграции. Там его исполняла Надежда Васильевна Плевицкая. Её богиня.

Когда придёт долгожданная Победа, когда наши солдаты по телам своих погибших однополчан доберутся до Берлина, она — символ непобедимого русского духа — будет петь на ступеньках рейхстага. «Кончается концерт, — рассказывала финал той истории Русланова. — Я пою русскую песню „Степь широкая“ и вижу, что кто-то расталкивает людей, всё ближе пробивается к нам. И вдруг бросается ко мне прямо на ступени. Я сразу узнала его, хоть и возмужал он — офицером уже стал, вся грудь в орденах. Выжил. Подняла я его руку и крикнула: „Смотрите! Вот русский солдат! Умирая, он верил в победу. И он дошёл до Берлина! Он победил!“».

Все выжившие в той войне были её сыновьями…

Но всё это произойдёт через годы.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.