Глава четвертая Впервые в Америке

Глава четвертая

Впервые в Америке

Седьмой день Федор Шаляпин плыл на пароходе через Атлантический океан в Америку: 19 октября (1 ноября) 1907 года он отбыл из Гавра по направлению в Нью-Йорк. Шесть дней – срок немалый, сначала было интересно, новые люди, свежие впечатления, никогда ему еще не приходилось оказываться столь длительный срок словно замурованным в ограниченном пространстве, но скоро все это ему надоело, и он часто уходил к себе в каюту первого класса, крепко закрывал дверь, ложился на удобную постель и тихо, спокойно дремал. Порой будил его стук в дверь, но он не открывал… Он знал, кто и когда мог ему стучать, приглашая тем самым на партию в винт. Но сколько же можно… Праздные люди могли целыми днями играть в карты, а так хотелось одному побыть и поразмышлять о минувшем и предстоящем. Особенно часто мысленно возвращался на Капри, где он две недели прожил вблизи Горького, часто виделся с ним, разговаривал, гулял по чудесному острову… Горький и Мария Федоровна много рассказывали об Америке, о своих переживаниях, когда их клеймили в газетах и выгоняли из отелей как состоящих в «незаконном браке», о так называемых социалистах, которые проповедовали социалистический образ жизни и одновременно владели акциями добывающих компаний, то есть были и «эксплуататорами»… Секретарь социалистической американской организации и одновременно миллионер призывает в социалистическом журнале своих подписчиков-рабочих брать акции нового золотопромышленного общества, обещая двести пятьдесят долларов на каждый доллар, и он же пайщик этого предприятия… Вспоминая эти факты, Мария Федоровна не скрывала своего удивления: «Недурно? У меня чуть не пять томов подобных этому фактов из американской жизни… Вы, Федор Иванович, там ничему не удивляйтесь, мы там такого насмотрелись… Вот наша хозяйка очень трогательно к нам относилась, когда я заболела, была заботлива и внимательна, вроде бы добрый и сердечный человек, но минутами она поражала меня таким взглядом на вещи, что я вдруг чувствовала себя растерянной, как человек, оказывающийся перед каким-то невиданным и неведомым зоологическим типом, с некоторым налетом психопатии… И вообще в Америке быстро научишься осторожности и практичности. Даже сам Алексей Максимович перестал верить всякому встречному и поперечному, и слово «социалист» в Америке перестало для него быть патентом на порядочность. Там такой социализм процветает, который у нас в России показался бы просто жульничеством…»

Горький в это время чуточку усмехался, иронически поглядывая на Марию Федоровну, только ли в Америке появлялись жулики среди социалистов, жулики, предатели, провокаторы есть и в России. И Алексей Максимович рассказал печальную историю священника Георгия Гапона. После событий 9 Января 1905 года Гапон эмигрировал, жил в Женеве, Париже, но полиция не оставляла его в покое, дав указание своим агентам за границей арестовать и препроводить в Петербург. В ликвидации несчастного священника были заинтересованы самые высокие государственные деятели, целью которых было во что бы то ни стало добиться отставки премьер-министра Витте, якобы слишком либерального по своим настроениям и действиям. Вскоре Гапон был в Петербурге. Чиновник высокого ранга от имени князя Мещерского просил Витте принять Гапона, который искренне раскаивается в содеянных прегрешениях перед людьми и Богом, желает быть полезным правительству в успокоении продолжающейся смуты среди рабочих. Витте отказался встретиться с Гапоном, но дал пятьсот рублей для того, чтобы тот немедленно покинул Петербург. Еще и еще раз приходили к Витте высокопоставленные чиновники и напоминали о бедственном положении опального священника и одновременно завербовали Гапона на службу в охранном отделении, выдав паспорт и тридцать тысяч рублей на расходы: Гапону поручили выявить фамилии новых членов боевой эсеровской организации и узнать о ближайших террористических актах в России. Как-то Гапон проговорился, и эсеры узнали о его связях с Зубатовым, этого было достаточно, чтобы приговорить его к смерти. Исполнить приговор поручили Рутенбергу… Горький как-то познакомил Шаляпина с неким Василием Федоровым, а потом и сказал, что это и есть Рутенберг. Шаляпин тогда же восхитился красотой и мужественным видом знаменитого эсера, но Горький в тот же миг отчаянно махнул рукой: «Эх, Федор, внешний вид обманчив. Он тут скрывается под видом брата Марии Федоровны, а потому частенько бывает у нас. Не дай Бог узнавать их поближе, какие-то мелкие все они, ведут себя в высшей степени нахально, просто скот. Они тут с Леонидом Андреевым напились и чуть ли не весь день ходили и орали: «Пей за здоровье Горького, мы платим!» Этот Василий Федоров у нас в доме возмутил против себя всю прислугу, на своей квартире обидел хозяина и всех его сродников, уехал тайно, не заплатив денег, задержали его жену… И вообще черт знает какую кашу здесь заварил, а мы за всю эту канитель должны были отдуваться. А уж Леонид Николаевич Андреев так однажды напился, что прославился на всю Италию: кого-то спихнул в воду, кого-то оскорбил, махал руками и вообще, как говорится, поддержали честь культурных людей России. Вот дьяволы… И вот этот скандалист и пьяница, Рутенберг, он же Василий Федоров, заманил Гапона в Питер, прикинулся его дружком, согласился стать тайным агентом за сто тысяч рублей и попросил Гапона приехать на дачу в местечке Озерки, туда же пригласил и четверых рабочих, еще веривших Гапону. На даче Гапон продолжал уговаривать Рутенберга стать тайным агентом, предлагал двадцать пять тысяч рублей… Все это слышали рабочие, они его и повесили. А когда узнали об этом, газетчики тут же обозвали его «страшным шарлатаном», «честолюбцем», «невежественным человеком», «большим комедиантом», «красивым лжецом», «обаятельным пустоцветом». Да, действительно жизнь обманула его, потому что он всегда ее обманывал. Он был опытным оратором, даже первоклассным оратором, он умел гипнотизировать себя и других своими словами. Немалый дар, скажу тебе, друг ты мой…» А в итоге, по словам Горького, поднялась такая травля Витте, что ему пришлось подать в отставку, чего и добивались царские круги. И после этого началось возвышение Петра Аркадьевича Столыпина и «охота» за ним эсеровских боевиков…

В эти дни пребывания на Капри Шаляпин почувствовал, что Горький заметно охладел к Леониду Андрееву, и дело не в том, что Андреев часто напивался и скандалил… Резкий поворот в общественно-политической жизни существенно повлиял на душевное и писательское состояние Леонида Николаевича, который все это время был мрачен, молчалив, а когда заговаривал с Горьким, то больше всего говорил о тщете всего земного и о ничтожестве человека, говорил о покойниках, кладбищах, о зубной боли, о бестактности социалистов, о своем безверии что-либо изменить в жизни России. Горький еще тогда высказал сомнение в его дружеских к себе чувствах, уж очень круто менялся характер Леонида Андреева. И Шаляпин в этом убедился, встретив его как-то в Питере… Конечно, Андреев был слегка выпивши, а потому и откровенен был с ним… Ведь правильно люди говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А все, что сказал тогда Андреев, не понравилось Шаляпину. И раньше было заметно, что Андреев до крайности самолюбив и заносчив, но в этот раз по всему чувствовалась этакая «мания грандиоза». Ни с того ни с сего заявил, что он снимает посвящение Шаляпину при переиздании повести «Жизнь Василия Фивейского». Это показалось Шаляпину мелко и недостойно Андреева, но не будешь же переубеждать автора… И Шаляпину было очень больно от этой недружественной выходки некогда полюбившегося человека. Ну что ж, рвутся связи, меняются симпатии. Это вполне естественно, ведь жизнь человеческая капризна и неостановима в своих зигзагах и движениях. Пожалуй, лишь только с Горьким отношения ничуть не изменились, стали даже еще крепче и дружественнее. Летом, после своего возвращения из Капри в Аляссио, Федор Иванович написал письмо Горькому, в котором – в какой уж раз – признался в глубокой к нему любви и уважении… И действительно, какое-то время не находил себе места, сразу стало скучно, как будто бы кто-то вышиб ему дух, а ведь в Аляссио его встретила Иола и его славные ребятишки, он был рад этой встрече и счастлив, а вот все-таки тосковал по умным и тонким разговорам с Горьким и Марией Федоровной. Повезло Горькому, она и переводчица, она и готовить умеет, она и печатает на машинке его сочинения, пишет письма издателям.

В то время очень много было разговоров в прессе о том, что талант Горького падает, а все потому, что увлекается политикой, связал себя с социал-демократическим движением. Этими разговорами был явно обеспокоен Алексей Максимович, только что написавший новую повесть «Шпион, или Жизнь ненужного человека», название новой вещи еще не устоялось в сознании автора. Эта повесть понравилась Шаляпину. По словам Горького, ему хотелось разоблачить тех, кто охраняет покой власть имущих, рассказать об агентуре «охранки», о ее продажности, предательстве, развращенности и преступности. Жалкая фигура Евсея Климкова, ее полная моральная деградация, духовная нищета и физическое бессилие – логическое завершение этой презренной личности, покончившей самоубийством. Горький говорил, что эту повесть он написал по рассказу самого «ненужного человека», служившего в одном охранном отделении, и автобиографической записке его товарища. Горький, по его словам, хотел раскрыть психологию шпиона, «обычную психологию запуганного, живущего страхом русского человека». Нет, «Шпион» – это великолепное сочное произведение, чего не сказал бы он, Шаляпин, о «Матери». Горький опасался, что повесть длинная, скучная, нет, вовсе не длинная и не скучная…

Шаляпин выходил на палубу. Атлантический океан казался бесконечным. Пароход беспрестанно двигался. Каждый был занят своим делом. Праздная толпа пассажиров сновала по палубе, Шаляпин вежливо раскланивался чуть ли не с каждым, успев познакомиться то ли за картами, то ли в буфете, то ли просто в пустых разговорах, которые так естественно возникают в столь ограниченном пространстве. Прогуливаясь, Шаляпин размышлял: легче всего убить время, предавшись воспоминаниям. Это и сокращает путь, и не так уж скучно. Уходил в каюту, незаметно погружался в дрему. Почему-то в эти дни ему снились только чудесные сны, потом от внезапного толчка просыпался, приходил в себя и снова погружался в размышления… Он не был в России почти семь месяцев, многое изменилось в родной стороне, от прежнего революционного подъема не осталось вроде бы и следа, по крайней мере, внешние шрамы, оставленные на улицах после баррикадных боев, зашпаклевали, но внутренние баталии продолжались… Продолжались споры в Думе, в светских салонах, в редакциях, в театральных курительных, на профессиональных собраниях… Так после бури опасные волны долго еще ходят по морю. И даже тогда, когда наступает затишье, мертвая зыбь покрывает море, кормчий должен быть особенно осторожен, осмотрителен. Революционная буря вроде бы утихла, но волны революции все еще опасны. Все громче раздавались голоса в прессе, призывавшие к смирению и послушанию, к развитию «нормального капитализма», без крови и страданий, раздавались голоса в пользу «нормального прогресса». За полгода отсутствия в России происходили коренные перемены. Во всяком случае, не было такого восторженного отношения к революционным призывам все переделать и все поделить. Но все были согласны с тем, что сейчас невозможно повернуть колею государственной машины вспять, к прежним формам бюрократического правления, ибо ненависть к этому чиновничьему строю управления была всеобщей и болезненной. Все чаще Столыпина называли Бонапартом, российским Бисмарком, готовящим «революцию сверху» для того, чтобы окончательно уничтожить даже малейшую возможность «революции снизу». Все эти перемены и наступление правых объясняли «критическим положением страны». Формировался и новый представительный строй в России. И несмотря на эти перемены, в правительственных кругах решено было «искоренять элементы, которые нарушают правильное течение государственной жизни».

Незадолго до приезда Шаляпина в Россию казнили тех, кто принимал участие в покушении на Столыпина, генерала Мина, петербургского градоначальника фон дер Лауница, главного военного прокурора генерала Павлова… Шаляпину рассказывали, что Николай Второй особенно был раздосадован убийством последнего и на донесении о гибели Павлова написал: «Трудно заменимая потеря честного и стойкого человека». И вспоминая события 1906-го, унесшие много жизней крупных чиновников и генералов от рук боевиков, Николай Второй сказал Столыпину: «А ведь министерство внутренних дел, Петр Аркадьевич, работает из рук вон плохо. Высших сановников империи революционеры щелкают как куропаток». – «Ваше величество, в этом нет ничего удивительного, идет гражданская война, которая пока что в стране полностью не закончена!»

Много Шаляпин слышал о Столыпине, и хорошего, и плохого… О «столыпинских галстуках» говорили во всех слоях общества, где бывал Федор Иванович. Но не всегда с осуждением. Чаще брали его под защиту: и действительно, нужна была твердая рука, способная остановить разнузданный террор, убийства ни в чем не повинных людей, грабежи банков, нападения на квартиры… Столыпина резко осуждали за военно-полевые суды, за сотни казненных в последние месяцы. Но как было оградить человека от самосуда членов преступных сообществ, безнаказанно действующих в России? Только строгим исполнением законов, ограждающих от террора жизнь и собственность русского гражданина. Если противоправительственному течению дать естественный ход, говорили Шаляпину, если не противопоставить террористам силу, то скоро они действительно, как куропаток, перестреляют всех правительственных чиновников и генералов. «Кровавым бредом» назвал Столыпин недавние революционные события и призвал отличать «кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой – исцелить трудно больного». Столыпин резко осуждал тех, кто по-прежнему пытался «усилить брожение в стране, бросать в население семена возбуждения, смуты, с целью возбуждения недоверия к правительству, с тем чтобы подорвать его значение, подорвать его авторитет, для того чтобы соединить воедино все враждебные правительству силы»… Резко осуждает путь насилия и считает, что государство вправе оградить себя от этих разрушителей государственных устоев, закона и порядка. Если государство даст кому-то пойти по этому пути насилия, то такое государство станет пособником собственного своего разрушения. Столыпин резко выступал против тех, кто призывал к национализации земли. Подобные реформы могут быть гибельными для страны, говорил он на заседании Государственной думы, возражая ораторам левых партий, «…цель у правительства вполне определенная: правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода… Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и представить их в неотъемлемую собственность. Пусть собственность эта будет общая там, где община еще не отжила, пусть она будет подворная там, где община уже не жизненна, но пусть она будет крепкая, наследственная. Такому собственнику-хозяину правительство обязано помочь советом, помочь кредитом… В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»

Эти слова Столыпина облетели всю Россию, и трудно было не согласиться с ним… Но с ним не согласились многие депутаты в Думе, а потому ее пришлось распустить и назначить новые выборы по новому избирательному закону. В светских салонах были довольны такими решениями правительства, поговаривали, что «разрушительное движение, созданное крайними левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперед все противообщественные преступные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение». Применение всех законных средств защиты должно положить конец всем преступлениям врагов общества. «Не беспорядочная раздача земель, не успокоение бунта подачками – бунт погашается силою, признанием неприкосновенности частной собственности…» Эти слова Столыпина, тоже не раз с одобрением повторявшего их, слышал Шаляпин и ничего не мог сказать против этого: деньги, частная собственность давали ему возможность нормально жить, нанимать детям гувернеров и учителей, самому ездить по странам и городам России… Ни в чем себе не отказывать. Но вот Горький попросил его устроить концерт для рабочих и в пользу социалистического движения в Америке… Не противоречит ли эта его деятельность тем мыслям, которые он только что поддержал, вспомнив слова Столыпина, да и вообще слова в пользу частной собственности не раз говорили чуть ли не все его друзья, товарищи и коллеги…

Так в размышлениях о прошлом и будущем и прошли все длинные семь дней дороги по Атлантическому океану.

На пристани Федора Шаляпина встречали… «Остановился я в какой-то великолепной гостинице, роскошной, как магазин дорогой мебели. За обедом кормили крабами, лангустами в каких-то раковинах, пища была какая-то протертая, как будто ее уже предупредительно жевали заранее, чтобы не утруждать меня. Наглотавшись оной пищи, я пошел на 5-ю улицу смотреть многоэтажные дома крезов…»

В «Страницах из моей жизни» Шаляпин вспоминает, что Америка произвела на него удручающее впечатление. Огромные богатства увидел он, но ничего собственного, созданного самими американцами, особенно в области культуры и искусства. «Был в музеях, где очень много прекрасных вещей, но все вывезены из Европы…»

«Наконец я в театре «Метрополитен», наружный его вид напоминает солидные торговые ряды, а внутри он отделан малиновым бархатом. По коридорам ходят бритоголовые, желтолицые люди, очень деловитые и насквозь равнодушные к театру.

Начали репетировать «Мефистофеля», я увидал, что роли распределены и опера ставится по обычному шаблону, все было непродуманно, карикатурно и страшно мешало мне. Я доказывал, сердился, но никто не понимал меня или не хотел понять.

– Здесь тонкостей не требуют, было бы громко, – сказал мне один из артистов.

Единственным человеком, который поддержал меня и мои требования, был импресарио. Его разбил паралич, и на репетицию он был принесен в креслах. Увидав, как я мучаюсь, он зычно крикнул режиссерам:

– Прошу слушать и исполнять то, чего желает Шаляпин!»

Но Шаляпину так и не удалось победить этот «обычный шаблон». Он пытался даже сказаться больным, но «почтеннейшая докторша» по-американски бесцеремонно быстро привела его в нормальное состояние, «и я спел спектакль довольно хорошо, хотя и чувствовал себя измученным». Шаляпин видел, как знаменитый дирижер и композитор Малер что-то пытался сделать с оркестром, что-то наладить, чтоб звучание было хоть благопристойно, но приходил в полное отчаяние, «не встретив ни в ком той любви, которую он сам неизменно влагал в дело. Все и все делали наспех, как-нибудь, ибо все понимали, что публике решительно безразлично, как идет спектакль, она приходила «слушать голоса» – и только…»

Одно лишь удовлетворяло Шаляпина в Америке – деньги платили хорошие, по 8000 франков за спектакль.

15 ноября 1907 года Шаляпин из Нью-Йорка писал Горькому: «…Итак, шесть дней прошло, а мне уже, немного хотя, но надоело быть здесь. Души тут ни у кого нет, а вся жизнь в услужении у доллара. Был я в концерте (симфоническом) и в театре оперы, судя по мордам, никто ничего не понимает, и все пришли, хоть и с большим интересом, однако устают, потеют, потеют от желания постичь, хорошо это или плохо. В театре имел три репетиции. На двух держался, а на третьей поругался и покричал. Слава Богу, хотя это их там обидело почти всех, но, однако, того, что мне было нужно, – я добился, и сцены мои были поставлены в смысле движения и освещения – так, как я хочу. Они, видимо, обо мне понятие имеют весьма стереотипное – «бас», вот и все. В сцене Брокена в «Мефистофеле» костюмы подпущены весьма странные, если бы я не слышал собственными ушами музыку Бойто, меня никто не убедил бы, что это оперный театр. Девицы танцуют в таких костюмах, какие употребляют самые низкопробные кафешантаны.

Бедное, бедное искусство. Если искусство можно себе представить в качестве фигуры мужского, например, пола, то здесь оно явится настолько обглоданным, что не только у него не окажется, например, икр на ногах, но даже будет обгрызена и та часть, которая делает разницу между мужчиной и женщиной. Эх, американцы, американцы! а говорили: Америка и то, и то – сволочи!!

Однако я здесь веду себя, что называется, паинькой – тише воды и ниже травы, уж и глуп-то я, и кроме пения ничем не занимаюсь, и в церковь-то хожу, и на женщин-то не смотрю, и грехи-то считаю, и то-то и это-то, словом, такие турусы на колесах подставляю, что всякий американец, как у меня побывал, так прямо молодеет лет на шестнадцать, а мне черт с ними – наплевать! Долларов надо увести отсюда больше – в этом году, может, это не удастся, но зато, если буду иметь успех… ограблю эту сволочь – лицемеров проклятых!..»

Одновременно с Шаляпиным в Америке гастролировал Энрике Карузо и другие знаменитые итальянские артисты, в «Фаусте» Шаляпин и Карузо имели большой успех.

Больше трех месяцев длились гастроли в Америке, пел в спектаклях «Мефистофель», «Фауст», «Севильский цирюльник», впервые исполнил партию Лепорелло в «Дон Жуане» Моцарта под управлением Густава Малера… 22 февраля (9 февраля по российскому календарю) Шаляпин отплыл из Америки и 29 февраля прибыл в Гавр. А 3 марта 1908 года уже выступает в «Мефистофеле» в театре «Казино» в Монте-Карло, 12 марта – впервые в роли Коллена в опере «Богема» Пуччини. И 1 апреля – в Милане в «Мефистофеле» под управлением знаменитого Артуро Тосканини.

«Для нас это был подлинный праздник, – вспоминал этот спектакль Е. Виттинг много лет спустя. – Каждая фраза, пропетая Шаляпиным, каждый его жест принимался как откровение. А когда Шаляпин исполнил арию со свистом, энтузиазм публики – очень темпераментной итальянской публики – перешел всякие границы. Люди вскакивали с мест, обнимались с совершенно незнакомыми. Успех, выпавший на долю Шаляпина, был невероятен. Много дней весь Милан говорил только об этом спектакле… После 10 или 12 спектаклей, в которых участвовал Шаляпин, Милан облетела еще одна новость: Артуро Тосканини сказал, что пока жив Шаляпин и пока он сможет петь в «Мефистофеле» Бойто, Тосканини не будет дирижировать оперой с другим Мефистофелем».

Но успешные, триумфальные гастроли в Милане неожиданно были прерваны: серьезная болезнь горла вынудила Федора Ивановича обратиться к врачам, которые не замедлили уложить его в постель. А через три недели предстояли важнейшие выступления в Париже: несколько месяцев Сергей Павлович Дягилев готовил настоящие Русские сезоны в Париже, Шаляпину в этих сезонах отводилась заглавная роль в «Борисе Годунове». Парижане запомнили выступления Шаляпина в прошлом году, ждали его… Лучшие режиссеры, художники, певцы, дирижеры были приглашены участвовать в этих выступлениях… Нет, Шаляпин не подведет,

4 мая он будет выступать…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.