Глава XII НА ПОЛЯХ КНИГ — ЛИТЕРАТУРНАЯ ВОЙНА. 1616–1627 годы

Глава XII

НА ПОЛЯХ КНИГ — ЛИТЕРАТУРНАЯ ВОЙНА. 1616–1627 годы

В этот период, довольно счастливый для Лопе, произведения всех жанров и форм так и сыпались из-под его пера примерно в таком же лихорадочном темпе, как в лихорадочном ритме билось его сердце от страсти к прекрасной и умной Марте де Неварес; вероятно, отзвуки его славы покрывали эту страсть некой вуалью целомудрия, но в любом случае она нисколько не вредила его постоянно возраставшей популярности, которая любого заставила бы трепетать от гордости, но только не его. Мог ли кто-то подумать, что в тот момент, когда популярность Лопе достигла апогея, когда он стал кумиром, вокруг него уже плелись сети коварного заговора? Возможно ли, что в то время, когда Испания и вся Европа видели в Лопе блестящего автора сотен истинных шедевров, он сам должен был опасаться заговорщиков-педантов, язвительных, злобных и завистливых, готовых обрушиться на него? Однако это было именно так, и Лопе опасался яростных нападок до такой степени, что иногда даже не принимал участия в той части службы, когда прихожане теснятся вокруг священника, чтобы поцеловать ему руку, потому что боялся, как бы в толпе не оказалось несколько негодяев, готовых осуществить то, что подсказывал им их злой умысел. Вот что Лопе сам рассказывал о том, как однажды отказался от почестей, которые хотел оказать ему Андрес де Мендоса, секретарь Гонгоры: «Когда он взял меня за руку, я резко вырвал ее и спрятал под плащом, опасаясь, как бы он меня не укусил». Этот страх, порой совершенно беспричинный, все же не был лишен оснований, а впоследствии стало ясно, что был даже вполне оправдан, ибо число завистников и их коварство росли вместе со славой Лопе. В декабре 1623 года самые злобные из них действовали столь успешно, что в результате их интриг Лопе был брошен в тюрьму.

Разумеется, ссоры между деятелями литературы всегда случались, и не только в Мадриде, но в этом городе они бывали особенно ожесточенными, и в XVIII веке Бомарше скажет, что «в Мадриде сообщество литераторов было волчьей стаей». Эго истинная правда, и жестокость собратьев по перу по отношению к Лопе приобрела воистину небывалый размах.

Лопе — жертва культеранизма

В 1617 году приверженцы того направления, что назовут культеранизмом или культизмом, всерьез ополчились против Лопе. Но следует учитывать, что уже с 1602 года начали зарождаться коварные намерения унизить Лопе или умалить его славу. Мы уже говорили о том, что во время его триумфальной поездки в Андалусию вместе с Микаэлой де Лухан в общем восторженном хоре раздавались и нестройные голоса несогласных. Лопе мог ощутить привкус этой оскорбительной враждебности и злобы в тот момент, когда должен был доказывать жизненность своего видения драматургии и оправдывать новое театральное искусство в «Мадридской академии» в 1609 году перед сторонниками старых правил, перед «партией поклонников поэтики Аристотеля».

Сей мощный клан, на какое-то время усмиренный, к 1617 году оправился, чтобы прийти на помощь строившим козни заговорщикам, приверженцам нового направления в поэзии и вечным завистникам, ненавидящим тех, кто уже был увенчан славой. Лопе, прекрасно осознававший, что враги его перешли в наступление, разоблачил их во второй части «Рифм»: «Раны и уколы, нанесенные поэтами, изводящими меня и не дающими мне покоя, гораздо более многочисленны, чем песчинки, покрывающие дно реки По, или самородки, что лежат на дне источника под названием Пактол, в коем искупался царь Мидас. Они преследуют меня своими устами, вытянутыми наподобие хоботков у комаров и москитов, и своим зудом и жужжанием раздражают мой слух; это же ядовитые шпанские мухи, блохи, наглые крысы, лягушки и пузатые жабы!»

Кто же они такие, эти самонадеянные, надменные мерзавцы, что вздумали мучить Лопе? Дюжина озлобленных, сварливых, бездарных и бесплодных авторов и несколько талантливых, но обладавших довольно отвратительным характером писателей, таких как поэт Гонгора, вечный циничный соперник Лопе.

Самыми рьяными среди них были самые посредственные, и время сохранило их имена только по той причине, что они преследовали Лопе. Действительно, кто бы вспомнил некоего Андреса Рея де Артредиа, несостоявшегося драматурга, освистанного зрителями, тщедушного и кривоногого, чей разум сжигало только пламя зависти? А кто вспомнил бы Хулиана де Армендариса, поэта из Саламанки, обожавшего все итальянское, от произведений которого не осталось ни единой строчки, человека, коего в борьбе с эпилепсией и чахоткой поддерживала только та энергия, что он вкладывал в свое злословие? Рядом с ними был еще некий Педро Торрес Рамила, простой надзиратель университета Алькала-де-Энарес, буквально лопавшийся от самодовольства и зазнайства. Попал в это сообщество и малоодаренный Кристобаль Суарес де Фигероа, автор сатирического романа «Перевозчик» (можно перевести и как «Паромщик». — Ю. Р.). Последний как раз и был вдохновителем и координатором заговора, направленного против Лопе. Речь идет о некоем тексте под названием «Spongia» («Губка»), который был составлен на латыни. Смысл его состоял в том, что необходимо, подобно губке, всосать все произведения Лопе де Вега и стереть их, уничтожить из памяти людей. Этот текст, подписанный неким Трепусом Руитанусом Ламирой (что представляло собой анаграмму имени Педро Торреса Рамилы), представлял собой критический трактат, где все выводы делались только на основе грамматического анализа и ссылок на поэтику Аристотеля. Заканчивался он осуждением того, кого автор называл «стихоплетом, несведущим в области метрики, создающим дурно пахнущие композиции, драматургом, умеющим лишь громоздить друг на друга всяческие глупости и нелепости». Короче говоря, по словам автора сего текста, Лопе был «позором испанского красноречия», «врагом своей отчизны», по крайней мере в некоторых произведениях, таких как «Драгонтея». Лига заговорщиков распространяла этот памфлет, его читали, его комментировали, но сила его воздействия была нейтрализована теми излишествами, что в нем содержались. Однако друзья Лопе взяли на себя заботу об ответе, он появился в 1618 году под названием «Отпор „Губке“» (можно перевести и как «Противодействие „Губке“». — Ю. Р.). Автор, скрывавшийся под псевдонимом Хулио Колумбарио, был не кто иной, как известный латинист и эрудит Франсиско де Агилар, подписавший эту работу совместно с вымышленным Симоном Шовелем, уроженцем города Труа во Франции. В нахальности выражений это произведение не уступало тексту, которому должно было служить ответом, но посвящено было защите и прославлению творчества Лопе гораздо в большей степени, чем критике его недругов. Умный, тонкий анализ с многочисленными ссылками на различные источники доказывал превосходство и совершенство многожанрового и разнообразного творчества Лопе. Титульный лист был украшен символическим рисунком, без сомнения, созданным воображением Лопе или даже им же самим нарисованным: жук-скарабей, лежащий на спине, издыхал под розовым кустом. Надпись на латыни гласила, что это насекомое — автор «Губки», воровским образом забравшийся в тайный сад Лопе де Вега и сраженный ароматом розового куста, символом его поэтического вдохновения.

Можно составить представление о том, сколь яростной бывала в те времена полемика, но она не производила особого впечатления на современников, тогда литературные споры всегда превращались в отчаянные личные ссоры литераторов.

Лопе и Гонгора: битва титанов

Гонгора, всем своим творчеством внушавший к себе почтение и заставлявший признавать, что занимает законное место на поэтическом олимпе, давно объявил себя соперником Лопе де Вега. Их столкновения продолжались вплоть до самой смерти Гонгоры в 1627 году, и хотя внешне характер носили утонченный и изысканный, все же присутствовал в них и элемент некоторой жестокости. Не становясь только на сторону Лопе — почтение к Истории обязывает, — все же надо признать неоспоримый факт: как свидетельствуют документы, зачинщиком всех многочисленных нападок и ссор всегда был или Гонгора, или кто-либо из его учеников, действовавший по его наущению. Лопе, по природе своей человек благородный, скорее готовый соблазнять и очаровывать, чем проявлять агрессивность, никогда не нападал первым. Когда же он давал отпор, то, разумеется, делал это с успехом и с большим пылом, но только после того, как исчерпывал все способы и средства к примирению. Вот почему некоторые усмотрели в его поведении признаки слабости, но он прежде всего был художником, а не полемистом или расчетливым теоретиком. Точно так же, как в своем творчестве он хотел объять весь мир, так и в жизни, как говорили про него, он готов был всем открыть свои объятия. Именно так он пытался поступить и с тем, кто до самой своей смерти не прекращал нападать на него, но все попытки оказались безуспешны. «Я, естественно, люблю тех, кто любит меня, — говорил Лопе, — и не умею ненавидеть тех, кто ненавидят меня». Между Гонгорой и Лопе шла настоящая война, которой Лопе всегда хотел избежать. Уточним, что все это осталось достоянием узкого круга членов особых сообществ и не отразилось на всеобщей литературной жизни.

Они познакомились в Саламанке, где оба учились в университете. Лопе тотчас же проникся уважением к тому, кто впоследствии станет «великим кордовским поэтом», но желчный и скрытный Гонгора, чей характер столь верно угадал Веласкес в написанном с него портрете, остался нечувствителен к той предупредительной вежливости и учтивости, что проявлял Лопе и в Саламанке, и позднее в Андалусии и Мадриде. Гонгора, добившийся путем интриг сана каноника и ставший членом капитула кафедрального собора Кордовы, не выказывал по отношению к Лопе ни малейших признаков симпатии и даже не высказал ему своего уважения как поэту. Напротив, при первой же возможности он выказал Лопе свою неприязнь. Случилось это в 1598 году, когда Лопе, уже в ореоле славы, опубликовал «Аркадию», вписав таким образом свое имя в длинный ряд авторов пасторальных романов. Реакция Гонгоры была безжалостной, ведь Лопе осмелился перешагнуть границы творческого пространства, на которое распространялись законы драматургии. В данном случае, правда, Гонгора направил свое красноречие и свой талант полемиста не против содержания этого впечатляющего романа, а приберег исключительно для того, чтобы обрушить их на титульный лист, на котором Лопе поместил герб рода дель Карпьо с изображением рыцарского замка с девятнадцатью башнями. Жестокость нападок, учитывая силу слов сонета, сочиненного Гонгорой, который мы цитировали ранее, застала Лопе врасплох и оставила в его душе неизгладимый след. Отныне он никогда не публиковал ни одно свое произведение, не снабдив его защитой. Так, в 1604 году вышел в свет роман «Странник в своем отечестве», защищенный «тройным щитом», призванным отражать удары, которые должны были, по убеждению Лопе, на него обрушиться. Он создал обширную коллекцию иллюстраций, в которой противопоставил себя, простого и мирного «странника от литературы», аллегорической фигуре Зависти — злобному воплощению всех его завистливых собратьев. Гонгора нисколько не был смущен и только удвоил свои нападки, одно перечисление которых составило бы целый том. В 1621 году вышла из печати поэма Лопе де Вега «Филомена», и Гонгора сделал ее мишенью для своих беспощадных и оскорбительных замечаний. На странице, где было помещено стихотворение «Андромеда», он написал: «Ты говоришь для себя, Лопе, ты — всего лишь идиот, не владеющий искусством выносить суждение». Национальная библиотека в Мадриде хранит в своих фондах экземпляр этой поэмы с заметками, написанными рукой Гонгоры. Удары наносились им по любому поводу, но излюбленной его мишенью была частная жизнь Лопе. Вспомним насмешки Гонгоры по поводу женитьбы Лопе на донье Хуане де Гуардо, которую, по мнению Гонгоры, позорила профессия ее отца, а соответственно, ремесло тестя позорило и самого Лопе. Что он только не делал двадцать лет спустя, когда узнал то, что знали все в Мадриде, а именно о близких отношениях Лопе, ставшего священником, с Мартой де Неварес. Он будет бросать Лопе вызов в многочисленных сонетах, чьи замысловатые намеки долгое время оставались загадкой для исследователей прошлого века. «Ты, Волк, — напишет Гонгора, — неужто ты стал шкурой этой куницы?» Не будем заблуждаться, не оскорбленная добродетель говорила в Гонгоре, ибо никогда он так не изводил своими нападками Лопе, как в тот период, когда тот вел идеальную супружескую жизнь рядом с доньей Хуаной и их сыном Карлильосом, предавался деяниям милосердия и увлекался мистикой. Узнав, что Лопе стал членом Третьего ордена монашеского братства святого Франциска, он атаковал его самым неприличным образом, связав его имя с отвратительным «делом о падении нравов», вокруг которого в то время разразился скандал в Мадриде: однажды были застигнуты на месте преступления и уличены в содомском грехе два члена этого достойного братства, и инквизиция готовилась судить их. Гонгора сочинил гнусный сонет, в котором Лопе восседал на троне между двумя этими несчастными, коих он никогда бы не пытался осуждать и карать.

Верный своему характеру и поглощенный многочисленными заботами, Лопе довольствовался тем, что избрал стратегию защиты, которой не изменял, но в которой совершенствовался, ибо она оказалась необходимой. Гонгора со свойственными ему вероломством и прозорливостью не прекращал руководить различными заговорами, направленными против Лопе. Ему удалось создать вокруг себя нечто вроде «двора», то есть сообщества фанатичных сторонников, куда вошли самые язвительные и ядовитые соперники Лопе, в большинстве своем бесплодные педанты и бумагомаратели. Гонгора возбудил в них интерес к очень своеобразной поэтике, которая, совершенно очевидно, была гораздо выше их понимания. Сам Гонгора основы этой поэтики нашел в произведениях одного ученого поэта-андалусца, умершего в двадцатисемилетнем возрасте, когда он еще был абсолютно неизвестен. Звали его Луис Карильо де Сотомайор. Именно творчество этого поэта вдохновило Гонгору на создание великолепной поэмы «Басня о Полифеме и Галатее». С той поры он старался сделать эстетику Сотомайора нормой, придать ей официальный статус, а потому воспользовался удобным случаем — большим поэтическим праздником в Толедо, устроенным в честь открытия часовни Нуэстра-Сеньора-дель-Саграрио в кафедральном соборе. Эта церемония, как того требовал обычай, сопровождалась прославлением Богоматери множеством поэтов, среди коих, окруженный своими «придворными», блистал Гонгора, так как он предварительно исключил из состава участников праздника всех толедских поэтов, друзей Лопе, в том числе и лучших, таких как Томас Тамайо де Варгас, пользовавшийся большим уважением в городе. Гонгора обеспечил не просто успех, а триумф тому течению или направлению, которое с того момента начали называть культеранизмом или культизмом, так как произведение, с коим выступил тогда Гонгора, именовалось «О почтении, высказанном Пресвятой Девой Святому Ильдефонсу» и было связано с культом Девы Марии. Для Гонгоры было очень важно довести до крайности концепцию восприятия поэзии, выдвинутую за сто лет до него гуманистом, эрудитом и поэтом Эррерой, проповедовавшим идею высокой, возвышенной поэзии. «Никто, — писал Эррера, — не может быть достоин звания благородного поэта, если написанное им доступно пониманию всех». Гонгора, идя по его стопам, ратовал за элитарную поэзию, поэзию для избранных, практически недоступную для понимания по крайней мере тех, кто не пожелает приложить усилия, чтобы расшифровать ее загадки, он заявлял довольно резко: «Не следует давать жемчуг свиньям» (что вполне соответствует русской пословице «метать бисер перед свиньями». — Ю. Р.). В произведении Гонгоры переплелось редкое, невероятное, странное и возвышенное, благодаря чему оно превратилось в нечто «загадочное», как определил Дамасо Алонсо, «где искусственное возведет себя в сущность, а мечта превратится в жизнь». Поиски утонченнейшего стиля, предназначенного путем применения чрезвычайно экспрессивных выражений породить лапидарнейшие формулировки, были направлены на то, чтобы при помощи этого вновь обретенного стиля покорить мир.

Однако если подобное видение поэзии при всем его преднамеренном герметизме и элитаризме резко противопоставлялось тем принципам, которыми руководствовался в своем творчестве Лопе, то самому Лопе это нисколько не мешало. В своей работе «Спор о новой поэзии» он писал: «Сей рыцарь, коего я знаю более двадцати лет, — самый редкостный и самый необычный гений, коего я знавал в этой стране. И я считаю, что он ни в чем не уступает ни Сенеке, ни Лукану, детям той же отчизны (Андалусии. — С. В.), и имеет право быть столь же прославляемым, как и они […]. Мы располагаем его произведениями, написанными столь чистым стилем (без сомнения, Лопе имеет в виду „Уединения“ Гонгоры. — С. В.), что они представляют собой образец великой эрудиции и ослепительного блеска. Но он не довольствовался тем, что достиг наивысшего уровня славы сладостностью и прозрачностью своего стиля, он пожелал обогатить искусство и язык такими изысканными оборотами и такими прекрасными украшениями, подобных коим никто не только не видел, но и не мог себе вообразить до сего дня, что я приписываю отнюдь не гордыне, как полагают многие из тех, кто ему враждебен, а исключительно добрым и здравым намерениям».

Лопе выражал свои мысли с несомненной прозорливостью и искренностью. Во имя своего восторженного преклонения перед поэзией Гонгоры он любой ценой жаждал добиться примирения и дружбы с тем, кого считал очень значительным поэтом. Он предпринял массу усилий к сближению, примером может служить предисловие к одной из пьес Лопе, посвященной автором Гонгоре, а именно к пьесе под названием «Тайная любовь, дошедшая до ревности». Лопе в предисловии к ней воздал Гонгоре почести, причем весьма подобострастно. Напомнив об одной истории, связанной с Александром Македонским, он передал любопытный диалог, который вели один из полководцев Александра и некий афинский художник по имени Дориклей, желавший подарить прославленному художнику Апеллесу портрет Венеры. «Какая странная идея, — удивился полководец. — Почему вы желаете сделать ему такой подарок?» — «Потому что вполне достаточно того, — ответил ему Дориклей, — чтобы великий Апеллес только подержал сей портрет в руках, чтобы он обрел вечную славу». «Вот почему, — писал Лопе, — я настоятельно желаю передать Вам, о властитель умов, мое скромное полотно, чтобы оно в Ваших руках обрело свою истинную цену».

Столь явное восхищение со стороны Лопе, чье имя в то время было у всех на устах, подразумевавшее и неспособность к злопамятству, конечно, было обращено не к педантам и трудолюбивым, но бездарным последователям Гонгоры, не к тем бесстыдным плагиаторам, что бесчестили ремесло поэта. Лопе, как строгий критик, бранил и порицал их «обезьяньи» сочинения (то есть словно списанные у других), их абсурдное и неуклюжее подражание, их тщетные попытки риторических воспроизведений чужих речей. «Эти поэты, — писал Лопе, — полагая, что подражают ему, создают чудовищ, они перегружают всяческими излишествами свой стиль, словно не довольствуясь тем, что нарумянили щеки, накладывают румяна еще и на нос, на лоб и уши». Лопе со всей силой и энергией своего разума и духа восстал против этих педантов, против их грубого элитаризма, против недоступности их текстов для понимания читателей, против неудобочитаемости этих текстов. «Поэзия, — писал Лопе, — должна быть доступной для всех тех, кто имеет к ней склонность; она не должна быть трудной для тех, кто ее читает, она должна быть трудной для тех, кто ее создает».

Лопе решительно и упорно сражался с этим умышленным осложнением стиля, делавшим текст «темным», то есть малопонятным. Конечно же его пьесы представляли самый большой интерес для его критиков. С огромным юмором и к великому удовольствию зрителей он представлял сцены, похожие на ту, что есть в его пьесе «Дружба и долг», где диалог ведут дворянин и поэт, желающий наняться в услужение. Будущему господину, спрашивающему, каков его стиль, простой или культеранистский, поэт отвечает: «Культеранистский, ваша светлость». И далее происходит такой диалог: «Прекрасно, ты станешь составлять мои секретные послания». — «Почему, ваша светлость?» — «Черт побери, потому что я буду уверен, что никто в них ничего не поймет!» Точно так же в одном очень остроумном сонете Лопе вернул на землю двух поэтов предыдущего столетия, прославившихся изяществом, простотой и совершенством: Боскана и Гарсиласо де ла Вега, того самого, что был в Испании так же знаменит, как Ронсар во Франции. Лопе привел их на постоялый двор, где разговаривали, следуя правилам нового стиля:

— Боскан, мы прибыли слишком поздно. Смогут ли нас устроить на ночлег?

— Так постучи, Гарсиласо.

— Кто там предстал?

— Смилуйтесь, откройте двум всадникам с Парнаса!

— Не может здесь ноктюрновать вооруженная палестра!

— Я не понимаю, что говорит служанка.

— Сударыня, что вы говорите?

— Что надобно стремиться к шири, ибо сии лимбы указывают на запад, а солнце обесцвечивает долю розы…

— Женщина, ты в своем уме? По какой причине ты отказываешь проезжему гостю?

— Что они сделали с языком? Здесь более не говорят на языке христиан.

— Пойдем отсюда, Боскан, мы сбились с пути.

Этот сонет, представленный в форме театральной сценки, имел такой огромный успех, что Лопе ввел его во многих вариантах в несколько комедий, в частности в комедию «Капеллан Пресвятой Девы». Отзвуки его можно найти и в романе «Доротея», опубликованном Лопе двадцать лет спустя; там есть сцена, в которой Сесар и Лудовико критикуют по всем правилам новый стиль и в конце сочиняют нечто вроде бурлеска.

Кишащий культеранизмом, друг Клаудио,

Я с завтрашнего дня стану минотавристом.

Я отбрасываю прочь испанскую фразу,

И пусть все уединения следуют за мной.

Как предшественник с сего дня я клянусь

Именовать зарю Батистой или Иоанной,

Море — муаровой тканью, лягушку —

Водяной мухой, а пшеницу — злюкой золотой.

Что это за стихи? Турецкие или древнегерманские?

Читатель, рукоплещи им, ибо они

Культуранистско-дьявольские!

Популярность этих творений Лопе только раззадорила критиков, распускавших о нем по Мадриду злобные и язвительные слухи. В первых рядах этих критиков был Гонгора, покинувший Кордову, чтобы обосноваться в столице; он буквально посылал в адрес Лопе проклятия. Его эпигоны, одни только и задетые Лопе, казалось, не понимали, что слова Лопе были обращены только к ним, и сделали вид, что защищают своего господина и учителя. Однажды ночью на окне рабочего кабинета Лопе, выходившем на улицу, они написали огромными буквами: «Да здравствует Гонгора!»

Гонгора же никак не мог усмирить свою злобу против Лопе, тем паче что ему самому пришлось отказаться от попыток писать для театра. Едва прибыв в Мадрид, он устроил публичное чтение двух своих пьес, работа над которыми уже близилась к завершению: «Стойкость Изабеллы» и «Доктор Карлино». Друзья Гонгоры наградили их аплодисментами, но на сцене театра их так и не сыграли. Гонгора понял, что драматургия — не его сфера деятельности.

В то время как молодые последователи Гонгоры раздувались от высокомерия, Лопе думал только о том, как продолжить творить, как совершенствовать себя в драматургии и в поэзии в обстановке вновь обретенного покоя, после изнурительных баталий, через которые он прошел, дабы помочь Амарилис одержать победу в тех процессах, что были организованы по обвинениям, выдвинутым против ее мужа, недавно скончавшегося. Одновременно он заметил, что ему может представиться удобный случай взять реванш за нанесенные ему оскорбления во время празднеств, связанных с причислением Исидора-землепашца к лику блаженных. Муниципалитет Мадрида известил Лопе о том, что он будет председательствовать на литературном празднике, посвященном сему знаменательному событию. Это была нежданная удача, ниспосланная Лопе самим Провидением, чтобы наказать Гонгору, пригласив в приходскую церковь Сан-Андрес только своих друзей-поэтов, как это он сделал в Толедо. Можно было не сомневаться в том, что литературный конкурс, включенный в церемонию, посвященную открытию недавно завершенной Пласа-Майор и причислению к лику блаженных покровителя столицы, имел бы гораздо больший резонанс в обществе, чем толедские проделки Гонгоры. Так все и было. На помосте, обтянутом шелком, среди членов жюри восседал Лопе в обитом парчой кресле. Он обводил властным взором огромное собрание, состоявшее из дворян и духовенства, а также представителей простого люда. Между ним и публикой находился серебряный саркофаг искусной работы, в котором лежало тело Исидора, совершенно не тронутое тлением, что придавало всей сцене торжественность и серьезность. Девять «поэтических действ» должны были составить программу конкурса, в ходе которого девять групп поэтов должны были состязаться в девяти различных жанрах; в качестве своеобразного стимула на всеобщее обозрение были выставлены дорогие призы, ожидавшие победителей: канделябры, серебряные вазы, чаши и блюда. Среди участников были Гильен де Кастро, Хуан Перес де Монтальван, Кальдерон, которому тогда было всего лишь двадцать лет, а также сын Лопе, тринадцатилетний мальчик, прочитавший поэтическую глоссу (то есть комментарий. — Ю. Р.) на заданную тему. Лопе имел грандиозный успех, это было настоящее признание его национальным поэтом теми, кто представлял королевский двор, церковь и столицу Испании. Что значили в сравнении с этим жалкие ссоры с какими-то учеными педантами! Но Лопе ожидали еще более торжественные и пышные празднества. С восшествием на престол Филиппа IV ожидались грандиозные празднества, в программе которых театральные представления должны были занимать не последнее место. Мадрид вполне справедливо гордился великолепным ансамблем Пласа-Майор, выстроенным Хуаном Гомесом де Морой на месте старой Пласа-де-Аррабаль, чье название уже почти забыли, так покорила сердца мадридцев новая площадь. Вот там в апреле — июне 1622 года и происходили празднества, сопровождавшие канонизацию Исидора (указ был подписан папой римским одновременно с указом о канонизации Терезы Авильской) и еще двух блаженных: Франциска Ксаверия и Филиппо Нери. Город опять избрал Лопе распорядителем этих празднеств. Прежде всего ему заказали написать две пьесы, посвященные детству и юности святого Исидора. Лопе написал их с обычной быстротой, и они были представлены перед королем и его двором актерами трупп Кальехо и Кристобаля де Авенданьо. Городские власти предусмотрели проведение поэтического конкурса, председательствовать на котором опять доверили Лопе, объявив, что он волен собрать столько участников, сколько пожелает. Он этим воспользовался для того, чтобы в качестве предварительного условия потребовать исключения из списка участников тех, кто «способен затемнять и искажать традиционную чистоту кастильского наречия». Как говорится, имеющий уши да услышит! В первом конкурсе приняли участие более ста тридцати поэтов. Лопе поручили произносить вступительные речи на всех конкурсах, что он и сделал с чрезвычайной торжественностью. Но затем открывал каждый конкурс чтением бурлескных стихотворений, которые впоследствии подписывал псевдонимом «Лиценциат Бургильос». Он получил первый приз, а также третий за стихотворение, которое подписал именем Антонии де Неварес, своей пятилетней дочери. Решение членов жюри было встречено аплодисментами, и все обратили особое внимание на дворянина, занимавшего привилегированное место; это был дон Диего де Урбина, король фехтовальщиков и член городского органа управления Мадрида, в котором многие узнали отца первой жены Лопе Изабеллы де Урбина. Для Лопе это был триумф, и он покинул праздник, окруженный толпой почитателей и друзей. Он созерцал счастливую Амарилис, восторгался роскошным убранством фасадов домов и видом пышных дворцов.

В такие минуты горькие воспоминания о чужой злобе, о миновавших заботах, о нападках жалких и мелочных собратьев по перу не уязвляли Лопе, тем более что он нашел союзника в лице молодого поэта, блестящего Франсиско де Кеведо. Следует сразу же сказать, что Кеведо любил Лопе и презирал Гонгору. Его упорство и пылкая язвительность не знали себе равных, язык его бичевал, словно плеть, а его дерзость бывала безжалостной. «Всадник, разве ты еще не свалился со своего осла? — писал он Гонгоре. — Ведь ты — всего лишь метла, сметающая отбросы с Парнаса». Ответы Гонгоры разбивались о стену его сарказма. Наконец Кеведо нанес ему последний удар, написав своим «неумолимым» пером эпитафию Гонгоре, которая начиналась так: «Тот, кто здесь лежит, в сей мрачной могиле, — это труп, окруженный свечами…» И вскоре с Гонгорой случилось несчастье: он перенес апоплексический удар и был приговорен к неподвижности. Но Кеведо и тут не отступил, не отказался от мести: договорившись с владельцем дома, где жил Гонгора, он купил этот дом, так как Гонгора перестал платить деньги за аренду. Действительно, поэт был разорен, ведь когда он обосновался в Мадриде, на Калье-дель-Ниньо, в двух шагах от дома Лопе, то снял дом и нанял карету, слуг, лошадей; короче говоря, стал вести такой образ жизни, который очень быстро истощил его кошелек. Итак, Гонгора был вынужден покинуть Мадрид; в бедной повозке, на подстилке из соломы он прибыл в Кордову, где и умер 23 мая 1627 года, так и не сумев довести до конца очень важное дело: опубликовать свои произведения. Лопе искренне его оплакивал и сочинил для него прекрасный «посмертный» сонет.

Печальный конец для человека великого дара, а также очень грустный итог произошедшего между двумя поэтами трагического недоразумения, ведь у каждого из них в том богатом пространстве, которое называли золотым веком, было свое место.

Соперничество Лопе и Гонгоры разворачивалось вокруг очень важных понятий как философского, так и чисто человеческого плана, затрагивало как вопросы литературного творчества, так и присущие каждому из них личные свойства и качества, предоставляя другим свободу оценивать каждого из них по достоинству. Для Гонгоры поэзия была плодом вдохновенных размышлений, возводивших видение изобразительного ряда действительности на высшую ступень и подчинявших это видение эстетике торжественной и возвышенной. Основываясь на онтологически предвзятом мнении относительно того, что воображаемое всегда имеет под собой искусственную основу, Гонгора хотел достичь незыблемой красоты, абсолюта. Лопе же преследовал прямо противоположную цель: желая постичь во всех ипостасях непосредственность чувственного мира, он допустил в свое искусство вторжение собственной жизни, чем и обеспечил триумф. Его произведения, относящиеся к различным жанрам и отличающиеся разнообразием форм, его стиль, которому присуща самопроизвольная, стихийная переменчивость, его вдохновение, порожденное его страстями, отличающееся живостью и непосредственностью чувств, как он того и хотел, были доступны для понимания всех. Он также старался сохранить дух народных и культурных традиций своей страны и своего времени, чтобы их обогатить и допустить в священную сферу поэзии, проникнутой гуманизмом. Каждый из этих двух великих поэтов преданно служил своему искусству. И если всмотреться более пристально, то можно заметить, что за внешними их непримиримыми разногласиями скрываются основополагающие совпадения во взглядах, причем одним из главнейших представляется нам их видение роли поэта в обществе. Говоря о своей миссии поэта, они действительно сходятся во мнении, ибо странным образом прибегая к одной метафоре, в переписке оба называют себя «странниками, паломниками». Да, они — «бродячие странники». Для Лопе место его странствий — его родина, для Гонгоры — «уединения» в совершенстве. В двух очень значимых, символических для каждого из них произведениях они представляют себя странниками, потерпевшими кораблекрушение, простыми «тюками», носящимися среди волн вместе с обломками корабля, а затем выброшенными морем на песчаный пляж в состоянии между жизнью и смертью. Оба вернулись к жизни, создав трактат, претендующий на основополагающую и определяющую роль в существовании их творческих личностей. Для Лопе таким трактатом стал роман «Странник в своем отечестве», который как раз и начинается со сцены, где странник, прервав горестные жалобы, повествует о своей истории, как он говорит, «представляя крупицы и крохи» ее. Все своеобразные особенности этой сцены спустя десять лет обнаруживаются в самом начале «Первого уединения» Гонгоры, но, правда, поэтический контекст там совершенно иной, а потому эти особенности трудно распознать. Возвращение к жизни в произведении Гонгоры символично: «Шаги странника — это шаги скитальца; вот что продиктовала мне моя нежная муза». Так не скрывалось ли за враждебностью и злостью Гонгоры ощущение сообщничества и согласия, которое уловил тонкий прирожденный инстинкт Лопе?

Лопе и Сервантес: подлинная взаимодополняемость и любовь к взаимным комплиментам

В истории литературы Испании по воле Провидения одновременно существовали два гения: Лопе и Гонгора, но к ним следует присовокупить и Сервантеса, которого они оба знали, хотя он и был старше на пятнадцать лет. Отношения, которые поддерживал Лопе с Сервантесом, были совершенно иного рода. Именно Сервантес первый разглядел в Лопе того гениального автора, каким он станет, и увековечил его литературное господство, подарив ему два прозвища, которые остались за ним навсегда: «Феникс лучших умов» и «Чудо или чудовище природы». Они познакомились, наверное, в 1584 году у директора театральной труппы Херонимо Веласкеса, к которому Сервантес пришел, чтобы предложить к постановке одну из своих пьес. Они с Лопе тотчас же прониклись взаимной симпатией и никогда впоследствии не имели никаких разногласий. Вот почему Лопе был очень удивлен, когда Сервантес, словно сменив Гонгору, обрушился с яростной критикой на титульный лист «Аркадии». Какова была причина столь резкой перемены? Присутствие изображения родового герба — замка с девятнадцатью башнями, вообще-то говоря, было вполне простительным грешком, в любом случае не оправдывавшим такое негодование. Быть может, причину следует искать в той горечи и раздражении, что могут возникнуть из-за личных разочарований. Известно, что в то время, когда популярность Лопе граничила с идолопоклонством, Сервантес тщетно боролся за то, чтобы его пьесы были приняты к постановке. Его «Дон Кихот» имел огромный успех во всем мире, однако Сервантес свято веровал в свою «театральную миссию» и испытывал почти унижение от того, что его воспринимали только как автора одного этого произведения. Правда, роман Сервантеса в то время еще не обрел всей своей славы и еще не был «возведен в ранг шедевров», и Лопе не сочинил панегириков ни «Дон Кихоту», ни «Назидательным новеллам», чтобы высказать свое восхищение старшему собрату по перу, о чем сегодня можно только сожалеть. Однако взамен он приберег свои самые пылкие похвалы дару Сервантеса-поэта, который, по его словам, «обладает властью превратить свинец в золото», а вспомнив о ране, полученной Сервантесом в битве при Лепанто, добавил: «Хоть у него всего одна рука, он пишет для вечности».

Лопе не поднял брошенную ему перчатку, не принял вызов, и оскорбления Сервантеса были «похоронены в могиле забвения». Впоследствии, забыв обо всем, эти двое вновь сблизились и поддерживали дружески-любезные отношения.

Несомненно, Сервантесу и Лопе де Вега испанская литература обязана тем, что занимает совершенно особое место в мировой литературе. То, что удалось сделать Сервантесу, заложившему основы современного романа, удалось сделать и Лопе, создавшему испанскую драматургию. Один прославился тем, что сконцентрировал все свои знания и чувства в одной гениальной книге, другой — тем, что создал множество произведений самых разных жанров. Если Сервантесу удалось все экзистенциальные тревоги и нравственные проблемы, волновавшие душу испанца, возвести в статус категорий, понятных для человека любого времени и любой страны, то Лопе стал голосом своего народа, носителем его традиций. Нет ни одной темы, ни одной мысли, ни одного события, которых бы он не коснулся, переплавив в горниле своего творчества. Лопе, всегда чуткий ко всему, что изо дня в день заботило его современников, умел среди разнообразных явлений и случаев, счастливых и несчастливых, уловить самое важное и превратить в произведение искусства, в верное, точное изображение Испании, завоевывавшей новые земли, победоносной, героической, склонной к авантюрам, находившейся во власти самых резких противоречий.

Лопе и Аларкон: ссора, закончившаяся в тюрьме

Чтобы дополнить историю отношений Лопе с другими литераторами, скажем несколько слов о том, сколь интересным, «живописным» способом Лопе противостоял некоторым крайне ревнивым драматургам, таким, например, как Хуан Руис де Аларкон. Автор утонченный и талантливый, увлекший испанский театр в запутанные лабиринты чувств своих персонажей, Аларкон демонстрировал безграничное восхищение тем, кого считал своим учителем, кому был многим обязан, чьего одобрения и чьей поддержки искал. Как молодой сочинитель, он участвовал в собраниях сообщества литераторов, именовавшегося «Академией графа Салданья», где и мог познакомиться с Лопе в 1611 году. Аларкон тотчас же постарался сблизиться с Лопе и занять при нем определенное место. Но вскоре у него стали случаться жесточайшие приступы ревности и зависти, так как успех, сопутствовавший его пьесам, не удовлетворял его гордыню, ему казалось, что зритель к нему несправедлив. Верно и то, что его честолюбие постоянно подвергалось испытаниям: в этой «безжалостной республике» мадридского литературного сообщества он стал мишенью для нападок со стороны нескольких очень жестких критиков, более всего уязвлявших его за физический недостаток, они называли его «жалким уродцем», «несчастным карликом», ибо он был горбат. Аларкон замыкался в себе, страдал от комплекса неполноценности и в результате решил, что издевательства и насмешки, для коих он служил мишенью, были результатом травли, якобы организованной и направляемой якобы Лопе де Вега. Тогда Аларкон позволил себе язвительные нападки на своего учителя, насколько ему позволял его талант драматурга. Первыми возмутились друзья Лопе и решили дать Аларкону отпор: Антонио Уртадо де Мендоса написал две филиппики, то есть обличительные речи, которые он и вставил в свои пьесы, имевшие большой успех. Аларкон усмотрел в этом «руку Лопе», а Лопе, по правде сказать, тоже взялся за перо и в не слишком изящных выражениях обрушился на противника, не пощадив ни его телесных изъянов, ни слабости его произведений. Лопе написал: «Конечно, я хочу присоединиться к мнению Адаманса; я, как и он, полагаю, что есть поэты-лягушки: они похожи на этих тварей и своим внешним видом, и своим кваканьем». Аларкона стали освистывать в корралях. Он попытался совладать с собой и посреди поднявшейся бури оскорблений и преследований держался стойко. Он захотел представить на сцене свою пьесу «Антихрист». Тогда насмешники приняли решение сорвать премьеру, которая должна была состояться в декабре 1623 года. Они придумали дьявольскую выходку: в центре театрального патио закопали сосуд, наполненный ужасной вонючей жидкостью, и сосуд этот должен был лопнуть в самом начале представления, что и произошло. Запах был столь отвратителен и так быстро распространился по залу, что те зрители, которые не смогли мгновенно покинуть корраль, были сражены на месте. Отовсюду неслись крики, многие падали в обморок. Некоторые из друзей Аларкона сочли, что дело приняло чрезвычайно неприятный оборот, а потому призвали к отмщению. Им удалось спровоцировать гнев представителей городских властей, по крайней мере тех из них, с кем они поддерживали связи. «Наказать! Покарать! — кричали они. — Пусть арестуют того, кто был зачинщиком скандала!» Так как объектом особой ненависти Аларкона был Лопе, то в его глазах зачинщиком мог быть только он или кто-то из его сторонников. Некий викарий и некий судья поспешили проявить рвение и явились в дом Лопе, откуда сопроводили его в тюрьму. Лопе пробыл в узилище четыре дня. Этого времени как раз хватило на то, чтобы разобраться в недоразумении и схватить истинного виновника скандала, некоего Хуана Пабло Рисо, у которого нашли остатки той гадости, что была применена при совершении сего преступления.

И опять Гонгора воспользовался удобным случаем и поведал об этом инциденте в письме, адресованном одному из друзей. Благодаря ему знаем сегодня об этом происшествии и мы, ибо нигде более о нем нет никаких упоминаний, даже в письмах Лопе. Правда, следует признать, что в переписке Лопе с герцогом Сесса как раз в тот период имеются большие лакуны.

В центре полемики: блестящий итог литературной деятельности

Данный текст является ознакомительным фрагментом.