Глава тринадцатая В БЕЛОМ ПЛАЩЕ С КРОВАВЫМ ПОДБОЕМ

Глава тринадцатая

В БЕЛОМ ПЛАЩЕ С КРОВАВЫМ ПОДБОЕМ

В Брюсселе Дюма жил с сыном и лакеем Алексисом в отеле «Европа». Но сын 9 января 1852 года уехал обратно: в театре «Водевиль» начинались репетиции «Дамы с камелиями». Четыре года назад, когда он написал роман, отец сказал, что текст несценичен; книга вышла в Бельгии и осталась незамеченной. На премьере 2 февраля все обливались слезами, сын телеграфировал отцу: «Успех громадный, как у твоих первых произведений!» и получил ответ: «Мое лучшее произведение — ты!» Графиня Даш: «Он [Дюма-сын] стал зрелым за одни сутки, в свете рампы, под гром аплодисментов… Он недоверчив. Он весьма невысокого мнения о роде человеческом… Его профессия — разочарование, горький плод опыта… это человек рассудительный и рассуждающий; подсчитывающий свои ресурсы, ничего не делающий с налету, изучающий людей и вещи, остерегающийся всяких неожиданностей и увлечений… Он человек чести. Он выполняет свои обещания… Он серьезен, положителен; он экономит, помещает деньги в банк, интересуется биржевыми курсами и подготовляет свое будущее. Его мечта — жить в деревне. Он уже теперь помышляет об отдыхе и покое…» Гонкуры: «Остроумие у него грубое, но неиссякаемое. Своими ответами он рубит направо и налево, не заботясь о вежливости; его апломб граничит с наглостью… и ко всему примешивается жестокая горечь…»

Отцу новой знаменитости не было покоя: 5 января обстановка квартиры, которую не удалось записать на Мари, продана в возмещение задержанной квартплаты. Банкротство театра и личное банкротство зарегистрированы порознь, общий пассив — 107 тысяч 215 франков. Актив — получаемые гонорары, они пойдут в уплату долгов. 20 января Дюма представил через своего поверенного Шерами список из 53 кредиторов, включая жену и Белль Крельсамер. Хиршлер продал «Монте-Кристо», который демонтировали по частям; выручка — 32 тысячи, вдесятеро меньше, чем потрачено. (Дом был восстановлен благодаря покровительству короля Марокко Хасана II и с 1992 года стал музеем.)

14 января Луи Наполеон опубликовал конституцию и дальше правил одними декретами. Взялся за печать, восстановив предварительную цензуру, увеличив залог и гербовые сборы; в результате к 1854 году в Париже осталось лишь 13 газет, которым разрешалось писать о политике. Дюма в мемуарах: «Республика была убита в зародыше той самой рукой, которой была обязана своим существованием. Вряд ли нужно пояснять, что то была рука Наполеона: у них семейная традиция душить свободу, едва они становятся первыми консулами или президентами». Разумеется, в печать эти слова не пошли. «Мои мемуары» печатались в «Прессе» до 10 ноября 1853 года, затем еще фрагменты — до середины 1855-го, всего 264 главы, в издании Кадо — 22 тома. Жизнь автора описана лишь до 30 лет — а сколько еще осталось! Успех большой, но и ругали больше, чем какую-либо из его книг: «напыщенные выдумки», «самовлюбленные героические фантазии». Английский критик Лэнг: «Мемуары Александра так же похожи на добросовестную биографию, как „Двадцать лет спустя“ на историю Англии». И тем не менее, как мы уже отмечали, ни один факт до сих пор не опровергнут. Собственно «героического» там с натяжкой два эпизода 1830 года: поездка за порохом в Суассон и перестрелка у моста. Раздражал, думается, больше его тон: он то и дело приводит диалоги со своим участием страниц на пять и за бесконечными «а я ему сказал» следуют слишком эффектные фразы.

В «Мемуарах» не больше половины о себе, остальное — о людях и событиях, очень добросовестно. Английский исследователь Гарнетт, сын переводчика Дюма: «Он, когда хотел, мог быть почти беспощадно точным… Максим дю Кан прочел бесчисленное количество книг о бегстве Людовика XVI, но единственный, кто описал это полно и ясно, был Дюма… Мой отец, изучая его рукописи, обнаружил, что описание сражения, приводимое им, было абсолютно верным, тогда как в общественном мнении господствовало противоположное… То же относится к его мемуарам. Портреты его отца, Наполеона, Гюго, Делакруа, каждого современника написаны вдохновенно и подробно…» Это можно отнести и к недостаткам: слишком много отступлений, биография Байрона и Екатерины I, стихи Гюго, краткий курс истории России. Он рассуждал, почему Александр I решил умереть в Таганроге, и описывал город, словно был там: «…улицы широкие, но не мощеные, и почва настолько глинистая, что после небольшого дождя все ходят в грязи по колено… Когда жаркое солнце осушает это влажное болото, коровы и лошади подымают такие облака пыли, что при дневном свете издалека не отличишь человека от животного…» Какое это имеет отношение к биографии Дюма? Просто ему хотелось об этом рассказать, и не только потому, что чем больше напишешь, тем больше заплатят, а потому, что ему казалось важным, чтобы французы знали это…

29 февраля и 14 марта прошли выборы. Бояться президенту было нечего — по его конституции палата декоративна — но все равно подчистили: вместо партийных списков — одномандатники, большинство из которых назывались «официальными», то есть одобренными президентом, кандидатами; префектов обязали указывать на них прямо на участках. Мало этого: применили прямую скупку голосов, физическое запугивание и «карусели». Участвовало 6 миллионов 222 тысячи 983 избирателя из 9 миллионов 836 тысяч 43 зарегистрированных, официальные кандидаты получили 5 миллионов 200 тысяч голосов, остальные — 800 тысяч. Состав палаты: бонапартисты — 258 мест, республиканцы — 3… Если и были надежды, то рухнули. Беглецы начали обживаться в Бельгии. Дюма, чьи денежные дела были далеки от урегулирования, тоже.

Он снял два дома на бульваре Ватерлоо, 73, заказал пробить дверь в разделявшей их стене, получился большой особняк. Обставил роскошно, все в кредит, на имя сына, чтобы не отняли. Мари приехала вести хозяйство. Наняли кухарку, слугу-бельгийца Жозефа — Алексис вечно пропадал где-то («Алексис, мальчик мой, я только что нанял слугу для нас с тобой. Только не бери его с собой, когда уходишь из дома».) Приезжала Изабель. Сыну: «Дал ли ты и можешь ли дать сто франков Изабель?.. Навести ее в утро отъезда, помоги — она неопытна в путешествиях…»; «Изабель благодарит тебя миллион раз… Она мне необходима — иногда…» Мари сопротивлялась, отец боялся сказать о приезде любовницы, подсовывал под дверь записки: «Моя любимая детка, я так боюсь огорчить тебя, что решил письменно сообщить тебе: несмотря на все мои старания помешать приезду Изабель, она все же завтра приезжает!.. Я так люблю тебя, мое дорогое дитя, что в выражении твоего лица черпаю все: и радость и печаль. Так наберись же мужества и не огорчай меня в течение тех трех-четырех дней, что она пробудет здесь. Только как мы устроимся с завтраками и обедами? Если тебя не будет со мной за столом, как обычно, это меня опечалит… Поступай, как хочешь… Я люблю тебя больше и сильнее, чем самого себя, но и это далеко не выражает того, что мне хотелось бы сказать».

Иногда была необходима Вероника Гиди. Сыну: «Прибавь сюда расходы на две поездки г-жи Гиди (гостиница)… и две поездки Изабель и получишь 1700 франков». Откуда деньги? Дюма и Поль Мерис написали по роману «Асканио» пьесу «Бенвенуто Челлини», постановка с Изабель в главной роли в «Порт-Сен-Мартене» 1 апреля, довольно успешно. Имени Дюма на афишах не было, деньги ему передавались «черным налом» через сына. На это и жил, а больше в кредит. Многие изгнанники были бедны и одиноки — Дюма открыл у себя столовую, полтора франка за обед, убытки, зато весело; впрочем, гостей он едва видел, поздоровавшись, убегал писать. А общество отборное: Гюго, Этьен Араго, Тьер… Ноэль Парфе (1813–1896), участник революции 1830 года, в 1849-м избранный депутатом, автор политических сатир, переводчик Крылова, приехал с женой и детьми, жить негде, Дюма поселил его у себя и нанял секретарем. Это был его первый толковый секретарь: заботился о гонорарах, вместе с Хиршлером улаживал долги и, само собой, переписывал тексты — а их было море помимо мемуаров.

«Графиня де Шарни» прервалась — не было очередного тома Мишле, но Дюма уже сам стал Мишле и писал по его методу исторические хроники: «Последний король французов» (издательство «Суверен», 1852) — об этой книге Гарнетт говорил, что она «беспощадно точна», и еще более монументальный труд «История двух веков, или Двор, Церковь и Народ с 1650 года до наших дней», охватывающий период от «Людовика XIV» до «Последнего короля» (издательство «Дюфур и Мюла», 1852–1854). Помогал в работе (немного) Поль Лакруа. Но историком Дюма все равно не считали. Может, и сочли бы, если бы он не писал романов. А их ждали во Франции (публикация «Мемуаров» вернула популярность) и были готовы издавать в Бельгии. Но о чем писать, если рядом нет Маке? Брюссельский издатель Анри рекомендовал повесть фламандца Г. Консьянса «Новобранец», автор разрешил перевести, Дюма написал роман, перенеся действие в Вилле-Котре. Печатался он в «Родине» под обещанным названием «Бог и дьявол», потом издавался как «Добро и зло» и, наконец, как «Консьянс блаженный»: простодушного паренька в 1813 году забрали в солдаты, он ослеп от взрыва, невеста его нашла, и он стал чуть-чуть видеть, но они разорены; тут через Вилле-Котре проезжает Наполеон и осыпает их деньгами. В пику племяннику хотелось написать что-нибудь хорошее о дяде.

1 апреля Дюма рискнул приехать в Париж на премьеру «Бенвенуто Челлини», а по возвращении неожиданно получил выгодный заказ из Италии. Шарль Перрен, издатель из Турина, просил историю Савойской династии, правившей Сардинским королевством. Сейчас там правил Виктор Эммануил II, популярный, стремившийся объединить Италию. Дюма работал четыре года и написал труд в две тысячи страниц на итальянском языке. Отношения между итальянскими государствами и Францией были напряженными, он старался их примирить: «Италия и Франция — сестры: несмотря на различие их политических институтов, красота их небес, плодородие земель и прежде всего дух их обитателей создают между ними благородные отношения, которые не под силу разрушить ни правителям, ни предрассудкам…» Текст публиковался в Турине с 1852 по 1856 год как «Савойский дом с 1555 по 1850, исторический роман Александра Дюма», а во Франции был переведен и издан лишь в 1998–2001 годах как «Королевский Савойский дом». Перрен потребовал переписать некоторые главы, показавшиеся ему обидными для короля (Дюма писал, что тот был незаконнорожденным, не видя в этом дурного), но платил щедро. 12 июня началась процедура урегулирования долгов, деньги появились, Хиршлер был усерден и честен; Дюма стал регулярно наезжать в Париж, убедившись, что ему ничего не грозит ни от кредиторов, ни от властей. Писал дочери; «Я уехал от тебя, родная, в немного расстроенных чувствах… Несколько дней кряду у меня не клеилась работа, и я не представлял себе, где раздобыть денег. Но все обернулось к лучшему; и я даже надеюсь, что смогу завтра выслать вам тысячу франков и столько же привезти с собой, не сказав никому ни слова об этом. Из денег, что я пошлю тебе завтра, надо немного дать столяру и слесарю… Наши дела идут чудесно. С г-жой Дюма покончено. Теперь мы можем рассчитывать на соглашение. У нас будут деньги, может быть, много, и мое дорогое дитя в первую очередь получит все, что только пожелает»; «Я возвращаюсь с г-жой Гиди. Если портрет Изабель в моей комнате, прикажи его убрать».

Он ездил еще на выходные с Гиди в Италию, на курорт Экс-ле-Бен, в Баден-Баден и успевал писать одновременно пять-шесть толстенных книг, причем без соавторов. Клод Шопп видел рукопись романа «Паж герцога Савойского»: «полностью его собственным почерком, 150 000 слов, почти без помарок и знаков препинания». Не менее удивительна работоспособность Парфе, который все переписывал в нескольких экземплярах — мемуары выходили во Франции, Бельгии, Германии, Англии и США. Парфе вспоминал, как работали: Дюма писал с нечеловеческой быстротой часами подряд, готовую страницу, не перечитывая, кидал Парфе; через несколько часов ложился на стоящую в кабинете кровать, спал 15 минут, вскакивал и опять работал.

В июле вышли послабления для некоторых изгнанников. Жирарден и Тьер вернулись; президент начал заигрывать с Тьером, приглашая его на балы. Гюго же уехал 1 августа на остров Джерси. Эмигранты устроили прощальный банкет в Антверпене, Дюма провожал до парохода. Отношения стали совсем благостными. В «Созерцаниях», поэтическом сборнике Гюго, Дюма посвящено стихотворение: «Ты вновь займешься блистательным трудом своим несчетным…» Труд был и впрямь несчетен. Вдобавок к начатым многотомникам Дюма написал для издательства «Кадо» рассказы о кораблекрушениях: «Бонтеку», «Капитан Марион», «Юнона» и «Кент». Вел переговоры с Нервалем, тот предлагал писать либретто для оперы Мейербера «Царица Савская», заключили договор, но Дюма разругался с композитором. И еще новая амбициозная затея, ради которой он бросил даже Великую революцию, хотя книгу Мишле получил.

Из романа «Ашборнский пастор»: «Мне казалось, что писатель, который взялся бы за вымысел о Вечном Жиде… воплотил бы в бессмертном носителе проклятия прогресс человеческого разума… такой писатель сотворил бы прекрасную книгу… где стиль менялся бы в соответствии с эпохами. И, шагая все увереннее, я говорил себе: „А почему я сам не сочиняю эту книгу? Кто мне в этом мешает? Кто этому противится? Разве Господь не даровал мне необходимое воображение и поэтическое чувство?“» Атенору Жоли, редактору «Родины»: «Что Вы скажете насчет огромного романа, который начинался бы во времена Иисуса Христа и заканчивался бы с последним человеком на свете?.. Это покажется Вам безумным, но спросите у Александра, который знает это произведение от начала до конца, что он о нем думает». Моисею Мийо, владельцу «Родины», перекупившему «Конституционную»: «„Исаак Лакедем“ — главное творение моей жизни… Мне хотелось бы, чтобы вы разъяснили читателям, что я предлагаю книгу, подобной которой не существует ни в одной литературе мира… Я могу утверждать, что за двадцать лет, пока я ее обдумывал, она достигла в моей голове такой степени зрелости, что теперь остается лишь сорвать плод с дерева воображения». Поль Лакруа потом утверждал, что все было не так: это он придумал идею, и действительно сохранился план, написанный на пяти страницах рукой Лакруа, вот только Дюма ему не следовал. Более вероятно влияние социалиста и атеиста Эдгара Кине, автора романа «Агасфер», — тут немало сюжетных заимствований, и другого изгнанника, Альфонса Эскиро, опубликовавшего «Евангелие от народа»; с обоими Дюма в Бельгии познакомился близко. Но заимствования не так велики, чтобы говорить о плагиате.

«Сорвать плод с дерева воображения» — это красивые слова, надо было штудировать католические и лютеранские богословские трактаты, еврейскую историю, греческую и римскую мифологию, апокрифические евангелия. О дотошности Дюма: 24 ноября 1852 года он писал Кеньяру де Солеи, хранителю Артиллерийского музея: «Вполне ли Вы уверены, что Христос говорил по-арабски? Остался ли какой-нибудь письменный след знака, который Господь начертал на лбу Каина, а Ангел — на лбу Вечного жида, — не Тау ли это?» Основное действие будет в Риме, надо изучать, что на какой улице было, ходить по музеям. Он уехал с Изабель Констан 17 августа и пробыл в Риме до 3 октября.

Итак, к папе Павлу II является человек, называющий себя Исааком Лакедемом, и признается, что он — Вечный жид. «Это я оттолкнул мученика, бредущего к Голгофе. Я отмечен карой за преступление не против божественности, а против человечности (курсив мой. — М. Ч.)…» Эта мысль совпадает с «Агасфером» Кине — трудно сказать, заимствовал ее Дюма или просто думал так же. Сперва скучновато и слащаво — пересказ Библии и апокрифических рассказов о детстве Иисуса, каким он был хорошим, умным и правдивым мальчиком. Интересное начинается, когда Иисус знакомится с Сатаной:

«— У тебя нет ненависти ко мне? — воскликнул изумленный Сатана.

— Отнюдь. Мне тебя жаль!

— Почему же ты меня жалеешь?

С невыразимой нежностью и грустью поглядел Христос на мрачного властителя тьмы.

— Потому что ты не способен любить!»

А когда Иисус отверг соблазны и Сатана пал — «послышался мягкий грустный шепот: — О, прекрасный архангел, блистающая утренняя звезда!.. Зачем она пала с небес, ведь она была так великолепна на утреннем небе!.. — Это Иисус оплакивал падение Сатаны».

Дюма, конечно, не оригинален: если для официальных служителей религии Бог — ненависть, то для поэтов — любовь; Христос жалеет Сатану и у Байрона, и у Мильтона, и у де Виньи. Но Дюма пошел дальше: его Сатана предъявляет собеседнику такие доводы, что тот содрогается. Ереси, религиозные войны, костры. «Взаимная ненависть и соперничество диких орд хоронятся за постулатами веры как за щитами. У людей уже нет угрызений совести, когда они убивают друг друга. Они отдаются взаимному истреблению — одни под тем предлогом, что ты Бог, а другие — что не Бог… А ведь первыми словами при явлении твоем на землю были: „Слава Господу на небесах и мир на земле людям доброй воли!“ Не знаю, в каком состоянии будет в ту эпоху небо, но, сладкоречивый мой Иисус, посмотри же на землю: это поле резни! …Христианский дух, нравы и обычаи в то время сохранятся в чистоте только среди выходцев из Лиона, сирых и убогих, как вальденсы из самоуничижения назовут себя сами. Евангелие станет их законом… Их преступление — ведь нужен же повод к гонениям, — их преступление в том, что они утверждают, будто, даровав Церкви богатства, Константин ввел в соблазн христианский мир… И что же? Большего и не нужно, чтобы навлечь на это маленькое братство гнев и суровые кары некоего святого учреждения, что только-только появится на свет под именем инквизиции…

Иисусу казалось, что он слышит мольбы умирающих, материнские вопли и предсмертный хрип стариков, и под похоронный звон, доносящийся с колоколен, перед его глазами проплывали руины, пожары, кровь!

— Ты содрогаешься, ты трепещешь, Иисус? И пот твой льется обильней и стал кровавым… Посмотри на свои руки: они красны, как у твоих священников, понтификов, пап!.. Еще! — Ирландия занялась! Поддай жару! — И Богемия, Фландрия, Венгрия, Вестфалия охвачены пламенем! Жги, круши! А, настает черед Франции! Да здравствует ночь святого Варфоломея, кстати, твоего апостола! Видишь этого набожного монарха на балконе с аркебузой в руках: он охотится за кальвинистами, лютеранами, гугенотами…

Иисус уже не мог смотреть: он со стоном спрятал лицо в ладонях. Сатана бросился к нему и силой отвел руки от глаз.

— Смотри же, — приказал он.

Христос посмотрел, но ничего не смог разглядеть, кровавый пот ослепил его!»

Суд Пилата написан по апокрифическому «Евангелию от Никодима», на котором основывался и Булгаков; у Дюма Пилат — обычный честный чиновник, который не понимает, почему священники требуют карать уголовным судом за церковные проступки, тогда как сами превратили храм в супермаркет, и в конце концов говорит: «Этот человек не в руках священнослужителей, но в лапах мясников». Он пытается вызвать милосердие у «народа» — тоже безуспешно. «— Чего еще хотите от меня, снова приведя этого человека? Вы уже представили его лжепророком, богохульником, возмутителем спокойствия. Я допросил его в вашем присутствии и не нашел ничего для порицания ни в учении его, ни в действиях. Я отослал его к Ироду, который тоже ничего противозаконного не отыскал. Если надобно, чтобы вас удовлетворить, обязательно наказать его, я повелю высечь его плетьми и затем отпустить.

Но этот приговор, хотя и обещавший сильнейшие муки осужденному, не удовлетворил черни. Она уже отведала крови и теперь желала ему большего, нежели порки. Она жаждала смерти!»

Осенью Луи Наполеон возобновил поездки в провинцию, выступая перед толпами: я ваш, народный президент, Францию надо спасать! От кого? Чего еще ему надо? Но он хотел быть императором, и 7 ноября сенат проголосовал за восстановление монархии. Палату не спрашивали, провели референдум: 7 миллионов 824 тысячи 129 человек «за», 253 тысячи 149 — «против». Как видно, «против» еще меньше, чем на прошлом референдуме, вот только больше миллиона голосовать не пошли. 2 декабря Наполеон III был провозглашен «милостью Божией и волей народа императором французов»; престолонаследником объявлен его кузен Жером. Поселился в Тюильри как настоящий Наполеон, выбил себе 25 миллионов содержания, а также пользование государственными лесами, дворцам и мануфактурами — то были первейшие меры по спасению Франции. Выборы в палату теперь будут раз в шесть лет, а не раз в четыре года. Избирательные округа скорректировали в пользу сельских районов. Кажется, спасли…

30 января 1853 года император женился на принцессе Евгении де Монтихо; по этому случаю запретили одну из самых удачных пьес Дюма — все время игравшуюся «Нельскую башню»: намеки! «Лакедем» начал печататься в «Конституционной» 10 декабря 1852 года, но уже в середине января 1853-го редакция заявила, что вынуждена смягчить некоторые фрагменты, дабы не оскорбить чувства верующих. Официозные газеты назвали роман «оскорбительной чушью». Дюма приехал в Париж и пробился к кузену императора Жозефу Бонапарту, с которым был когда-то в приятельских отношениях. Дочери: «Пишу тебе из министерства внутренних дел, где обсуждается вопрос „Вечного жида“, — Наполеон [Жозеф] был очень мил; он везде ходил со мной…» Не помогло: Мопа, министр внутренних дел, требовал ужесточения цензуры. Еще некоторое время роман вяло двигался: Исаак странствовал, лечил сфинксу раненую лапу, помогал Прометею, обсуждал с мудрецом Аполлонием Тианским эволюционные идеи Бюффона, но и цензура придиралась к каждому слову, и читателям стало неинтересно; 11 марта публикация была прекращена. Роман остался недописанным; он таким и вышел в Брюсселе у издателя Лебека и во Франции у Маршанта.

Было в Париже и хорошее. Предъявление долговых обязательств закончилось 18 апреля, заключили хорошее соглашение: 45 процентов гонораров на уплату долгов. Труайя: «Начиная с этого дня он больше не пытался возродиться и измениться, он прозябал, переписывая и выпуская в свет под своим именем произведения, которые сочиняли для него другие авторы». Чушь несусветная: его лучшие исторические работы впереди, и как раз в этот период он вновь взялся за «Графиню де Шарни». Мирабо нет, но, может, кто-то другой не даст прийти к власти Марату и Робеспьеру? Есть Лафайет…

Летом 1791 года, когда беглого короля вернули из Варенна, никто не знал, что с ним делать; Лафайет заступался за короля, Дантон за Лафайета, Национальное собрание мялось: «Большая беда всех подобных собраний, что, как только их изберут, они останавливаются в развитии, не отдают себе отчета в происходящих событиях, не идут в ногу с настроениями страны, не следуют за народом в его пути и воображают, что продолжают представлять народ». Кто правит страной, непонятно, о диктатуре толкует один Марат, но никто не принимает этого всерьез, горожане на митингах требуют низложения монархии.

«— Долой королевскую власть! Долой короля! — закричали многие присутствующие.

Забавно, но именно якобинцы встали на защиту королевской власти.

— Господа! Господа! — закричали они. — Одумайтесь! Уничтожение королевской власти означает установление республики, а мы еще не созрели для нее!»

Для Дюма было важно установить историческую справедливость — люди, что потом назовут себя республиканцами, тогда ни о какой республике не думали, выжидали, и перед очередным большим митингом все лидеры устранились, как в феврале 1848 года. На этом митинге 17 июля парижане сочиняют петицию к Национальному собранию — а оно отдает приказ Лафайету, командующему Национальной гвардией, разогнать толпу; кто-то в кого-то выстрелил, гвардейцы расстреляли мирных людей, Лафайет вроде и не отдавал такого приказа, но его авторитету пришел конец (временно: его всегда прощали и любили). Кстати, полк генерала Дюма тогда стоял в Париже и принимал участие в разгоне толпы, но, как показывали свидетели, старался не допустить резни. Осенью 1791 года было избрано новое Национальное собрание — жирондистское. «Характерной чертой новых депутатов была молодость: большую часть среди них составляли люди не старше двадцати шести лет; можно было подумать, что Франция послала своими представителями новое незнакомое поколение, чтобы решительно порвать с прошлым; шумное, бурное, революционно настроенное, оно пришло развенчать традицию; почти все они были людьми образованными: одни, как мы уже сказали, поэты, другие — адвокаты, третьи — химики; они были полны энергии и благородства, необычайно остроумны, бесконечно преданны идее, но совершенно не разбирались в государственных делах, были неопытны, многословны, легкомысленны, любили поспорить и потому несли с собою то великое и пугающее, что зовется словом „неизвестность“. В политике неизвестность всегда вызывает беспокойство. За исключением Кондорсе и Бриссо почти у каждого из этих людей можно было спросить: „Кто вы такой?“»

Другой миф, который он хотел развенчать, — якобы немотивированные зверства «красных» в отношении церкви: на самом деле «белые», называющие себя христианами, были не менее жестоки и начали первыми. «Было решено разжечь религиозные страсти. Жена одного из французских патриотов разрешилась безруким младенцем. Поползли слухи о том, что этот патриот, вынося ночью серебряного ангела из церкви, сломал ему руку. Ребенок-калека был не что иное, как небесная кара. Несчастный отец был вынужден скрываться; его разорвали бы в клочья, даже не полюбопытствовав, из какой церкви он украл ангела». В сельской церкви Дева Мария будто бы пролила слезу — это она хочет монархии. «Нужно было непременно перерезать революционеру глотку на алтаре, чтобы жертва была принята Девой Марией, во имя которой все и было затеяно». «Лекюйе рухнул как подкошенный и покатился к алтарю, как того и хотела толпа! Пока женщины, дабы наказать его рот за богохульный призыв „Да здравствует свобода!“, рвали ему губы, мужчины плясали у него на груди, пытаясь его раздавить, как св. Стефана, побиваемого каменьями. Лекюйе хрипел окровавленным ртом:

— Смилуйтесь, братья! Во имя человеколюбия, сестры! Убейте меня!

Просьба была чересчур дерзкой: его приговорили к медленной смерти. Он мучился до самого вечера».

Гражданская война в Вандее, в Сан-Доминго негры восстали, их предводителя колесовали, «установив жуткий белый террор», угроза интервенции на всех границах. Новый потенциальный спаситель на сцене — генерал Шарль Дюмурье, военный министр, пытается уговорить короля соблюдать конституцию. Лето 1792-го: «Отечество в опасности!», Собрание, такое милое, интеллигентное, что-то мычит, 10 августа «красные» штурмуют королевский дворец, резня. «Мы далеки от того, чтобы воспевать народ; мы знаем, что это самый неблагодарный, самый капризный, самый непостоянный из всех хозяев; вот почему мы говорим об этих преступлениях так, словно это — добродетели народа. В тот день он был жесток; он с наслаждением окунал руки в кровь; в тот день дворян выбрасывали живьем из окон; швейцарцам, мертвым и живым, вспарывали на лестнице животы; вырванные из груди сердца врагов выжимали обеими руками, как губку; головы отрывали и надевали на пики…» Но и тут нужна справедливость. «Три с половиной тысячи восставших, не считая двухсот человек, расстрелянных за грабеж, погибли! Можно предположить, что столько же было раненых; историк, описывающий 10 августа, говорит лишь о мертвых. Многие из этих трех с половиной тысяч человек — ну, скажем, половина — были люди женатые, бедные отцы семейства, которых толкнула на борьбу невыносимая нищета…» Исправлять надо и собственные ошибки: Марата называли «победителем 10 августа», и сам Дюма в предыдущих работах считал его организатором штурма; документы доказали, что им был глава Парижской коммуны Петийон. «Естественно, что победа должна была достаться коммуне, тем более что ее поддерживали массы. Народ, сам не зная, куда ему идти, стремился пойти хоть куда-нибудь. Его подтолкнули на выступление 20 июня, он пошел еще дальше 10 августа и теперь ощущал смутную жажду крови и разрушения».

Коммуна принуждает собрание начать казни роялистов без суда, начинается кровавый хаос. Спасти ситуацию могли генералы: «Если Лафайет станет победителем и главнокомандующим, а военным министром останется Дюмурье, они смогут забросить красный колпак в дальний угол; одной рукой они придушат Жиронду, а другой — якобинцев. На сей раз, как, впрочем, и всегда, Лафайет изменил Лафайету. Он предлагал королю контрреволюционный заговор… Он пожертвовал ради короля и королевы больше, чем жизнью: он принес им в жертву свою популярность». 17 августа Лафайет призвал армию идти на Париж и реставрировать монархию; слава богу, ему «посчастливилось попасть в плен к австрийцам, после чего он был отправлен в Ольмюц: плен заставил его позабыть о дезертирстве». Собрание пытается закрыть коммуну, та встает на дыбы; и тут на первые роли выходит новый спаситель — Жорж Дантон, похожий на покойного Мирабо: «тот же темперамент, та же страсть к наслаждениям, та же потребность в деньгах и, как следствие, та же продажность». Красноречив, напорист, его покамест любят и правые и левые; он предлагает собранию сделать его диктатором.

«— Что же вы сделаете потом? — полюбопытствовал Жильбер.

— Потом я возьму знамя революции в свои руки; кровавого и пугающего демона смерти я возвращу туда, откуда он пытается выйти на свет; вместо него я призову благородного и светлого гения честной битвы… Если я умру, что станется с революцией, как ее будут делить кровожадный безумец Марат и слепой утопист Робеспьер?»

Но бестолковое собрание не поняло, что его хотят спасти, — «к несчастью, жирондисты, такие как Ролан, были слишком порядочными, чтобы довериться Дантону» (удивительная для Дюма фраза: порядочность — к несчастью), — и пошли трибуналы, казни, казни. В парижских тюрьмах содержалось 2 тысячи 800 заключенных, большая часть — обычные воришки; зарезали без суда половину, из которых «политических», то есть защищавших королевский дворец швейцарцев и аристократов-роялистов, было не больше четырехсот, остальные — тот же «народ», который их резал. Эти «кровавые сентябрьские потемки» до сих пор описал один Мишле; Дюма стал вторым. «С четырех до шести часов утра убийцы и судьи немного передохнули; в шесть они позавтракали. За то время, пока они отдыхали и завтракали, коммуна прислала могильщиков, и те вывезли мертвых. Поскольку двор на три дюйма был залит кровью и ноги скользили в крови, а чистить его было бы слишком долго, надзиратели принесли сотню охапок соломы и разбросали их по всему двору, который прежде забросали одеждой жертв…»

Но Дюма же, наверное, просто списывал у Мишле? Давайте посмотрим, как он «списывал», на примере казни принцессы Марии де Ламбаль, подруги королевы. В протоколе одной из секций коммуны сообщалось, что 3 сентября 1792 года «отряд граждан» доставил тело казненной в тюрьме Форс принцессы и другой отряд понес ее голову на пике к тюрьме Тампль; затем голову вернули в секцию, дабы захоронить с телом. Но очевидцы, в частности Вебер, молочный брат королевы, рассказывали другие подробности: «…некий Шарла, парикмахерский подмастерье… вздумал сорвать с нее чепчик концом сабли. Опьяневший от вина и крови, он попал ей повыше глаза, кровь брызнула ручьем… Двое людей подхватили ее под руки и потащили по валявшимся тут же трупам. Спотыкаясь на каждом шагу, она силилась сжимать ноги, чтобы не упасть в непристойной позе. Шарла ударил принцессу, лежавшую уже без чувств на руках у тащивших ее людей, поленом по голове, и она свалилась замертво на груду трупов. Другой злодей, мясник Гризон, отсек тотчас же ей голову мясным косарем… У несчастной женщины вырезали груди, потом вскрыли живот и вытащили все внутренности».

Мишле: «Это горемычное тело волокли через весь Париж. Изуродованные половые органы, отсеченные ударом сабли, были, как военный трофей, водружены на пику. Отрубленную голову с развевающимися волосами и вырванное сердце ликующая и опьяневшая от крови толпа несла, нацепив на пики, подобно войсковым штандартам». Дюма прочел Мишле, прочел Вебера, прочел протоколы, написал: «Ее вытолкнули в узкий переулок, соединявший Сент-Антуанскую улицу с тюрьмой и носивший название тупика Священников; вдруг какой-то негодяй, цирюльник по имени Шарло, записавшийся барабанщиком в ряды добровольцев, прорвался сквозь цепь охранявших принцессу подкупленных гвардейцев и поддел пикой ее чепчик. Хотел ли он только сорвать чепец или намеревался ударить ее в лицо? Хлынула кровь! А кровь требует крови: какой-то человек метнул в принцессу топор; он угодил ей в затылок; она споткнулась и упала на одно колено… Едва она испустила дух — а быть может, она еще дышала, — как на нее накинулись со всех сторон; в одно мгновение вся одежда на ней вплоть до сорочки была растерзана в клочья; еще подрагивая в агонии, она уже оказалась обнажена… Ее выставили на всеобщее обозрение, прислонив к каменной тумбе; четверо мужчин встали напротив этой тумбы, смывая и вытирая кровь, сочившуюся из полученных принцессой семи ран, а пятый, вооружившись указкой, в подробностях стал рассказывать о ее прелестях, которым она, как говорили, была обязана когда-то сыпавшимися на нее милостями королевы… Так она была выставлена с восьми часов утра до полудня. Наконец толпе наскучил этот курс скандальной истории, преподанный для наглядности на трупе: какой-то человек подошел к телу принцессы и отделил голову от туловища». Судите сами: «списал» ли? Смягчил чуть-чуть — это да.

В хаосе, при явке в 10 процентов, избрали Конвент, расколовшийся на Жиронду, «Гору» и «Болото»; добра не жди. Но есть надежда: Дюмурье, после бегства Лафайета возглавивший Восточную армию, разбил австрийцев. «На следующий день Национальный конвент потряс народы Европы, провозгласив Республику! Всем гражданам стало так легко дышаться, что можно было подумать: с груди каждого свалилась тяжесть трона. Ослепление длилось недолго, зато было сильным: все думали, что провозгласили настоящую республику, ради которой и пожертвовали революцией. Ну, ничего!»

Работал над этой махиной Дюма с большими перерывами, беспрестанно ездя то в Париж, где собирался начинать жизнь заново, то в Турин за материалами к «Савойскому дому», то в Экс-ле-Бен проветриться; кроме того, он дал в «Родину» роман «Ашборнский пастор» по мотивам произведения Августа Лафонтена; скучновато, видно, что ему больше нравилось писать отступления, занявшие более половины текста: об Орлеанских, о Байроне, о том о сем. Французский театр попросил какую-нибудь комедию, Дюма написал «Юность Людовика XIV» — о романе короля с одной женщиной накануне свадьбы с другой. Альфонс Эскиро предложил великолепный сюжет: врач находит ребенка-маугли и делает из него человека, Дюма сговорился с «Парижским обозрением», начало писал Эскиро (он был медиком). В октябре 1853 года Дюма уехал в Париж — там новая неприятность: Жирарден получил предупреждение цензуры из-за «Мемуаров» и прекратил публикацию. В «Юности Людовика» цензоры нашли намеки, Дюма хлопотал, обращался к императрице с уверениями в почтении, ответа не было, пьесу запретили (она была поставлена в Брюсселе 20 января 1854 года). Дюма за неделю написал другую — «Юность Людовика XV». Дочери, 23 октября: «Детка, докладываю тебе, несмотря на мое долгое отсутствие, дела хороши… Мемуары запрещены, но скоро будут выходить в новом виде… „Людовик“ запрещен, но я могу опубликовать его…» Он просил Мари торопить Эскиро с «Сотворением и искуплением», но из этого, обещавшего быть безумно интересным, замысла ничего не вышло: не любой с любым может работать в соавторстве. Эскиро писал жене в ноябре 1856 года: «Александр Дюма мне не должен ничего. Мы действительно вместе начали роман… по причинам, о которых бесполезно говорить, он не был окончен» — и заодно опровергал пущенный Мирекуром слух, будто он, Эскиро, и Ноэль Парфе — авторы «Лакедема».

Дюма осел в Париже. Дом в Брюсселе оставил Парфе и дочери. Их приехать в Париж не просил — хотел то ли сохранить убежище на всякий случай, то ли на время вырваться из-под опеки чересчур добродетельных, хотя и любимых людей. Новый удар — запретили «Людовика XV»: оскорбляет чувства верующих, ибо там есть отрицательный персонаж — священник. Автор не очень горевал — был занят грандиозным проектом. Газета, но не такая, как скромненький «Месяц», а роскошная, и не общественно-политическая, каковые должны платить за публикацию романов налог, а литературная — такие от налога освобождены. Журналист Альфред Асселен писал, как той осенью на скачках встретил Дюма с Изабель Констан — она зевала, он спал… Увидев Асселена, «спокойно открыл глаза и послал мне одну из тех добрых отцовских улыбок, какими он всегда встречал молодых… „Я основываю на этой неделе литературный журнал, вы будете делать его со мной?“» Обедали вместе: «Он безумствовал. Он заказал бутылку кипрского вина… Говорил, что публика купит по крайней мере 10 000 экземпляров и уже в конце месяца мы будем богаты. „Завтра я закажу статью Готье и заплачу ему 500 франков. Каждый день на главной странице будут мои беседы, затем три колонки моих мемуаров. Вы с друзьями сделаете остальное. Пусть вся молодежь приходит, я буду рад“».

Дело разворачивалось с сумасшедшей быстротой, и 8 ноября 1853 года, когда Дюма окончательно переехал в Париж (дав в Брюсселе прощальный ужин изгнанникам), министерство внутренних дел выдало разрешение на ежедневную газету «Мушкетер». В башне, прилегающей к шикарному ресторану «Золотой дом» на улице Лаффит, Дюма снял помещение под редакцию, на верхнем этаже — квартиру для себя. Начальный капитал — 3000 франков. Плата за офис — 1200 франков в год. Тираж 10 тысяч экземпляров, подписная цена в год 36 франков для Парижа, 40 — для провинции. Чтобы покрыть расходы, достаточно 30–40 подписчиков, остальное пойдет на зарплату и гонорары авторам и себе останется; он уже присмотрел загородный домик в Блуа.

Рекламируя газету, он обещал «защищаться от нападок критиканов», «высказываться обо всем» и «бороться с несправедливостью». Идею не одобряли люди, знающие цену деньгам — Хиршлер, Парфе, но авторы хлынули, и не только молодые, но и маститые: Нерваль, Жюль Сандо, Жозеф Мери, Поль Бокаж, Октав Фейе, Анри Рошфор, даже Дельфина Жирарден обещала иногда писать что-нибудь. Дюма привлек графиню Даш: пишет быстро и бойко. Числился в сотрудниках и сын (но только раз дал статью о скульптурной выставке). Сотрудники редакции: Асселен, Филибер Одебран (оставивший воспоминания о «Мушкетере» — «Золотой дом», 1888), Анри Консьянс, Орельен Шолль, бизнес-менеджер — Пьер Мартине, потом его сменил театровед Урбен Паже. Секретари — Рускони, Вейо и Макс де Гориц, переводчик с немецкого, политэмигрант, которого Дюма привез из Брюсселя. Всем были выплачены громадные авансы. Кассир Мишель, бывший садовник, сокрушался: «Бедный господин Дюма разорится. В этой газете так много редакторов, которые ничего не редактируют…»

Первый номер вышел 20 ноября. Необычное заявление на первой странице: «Газета не принимает рекламных объявлений от театров и книгопродавцев. Она сама платит за билеты и покупает книги». (Это было правдой.) Асселен: «Был успех. Этот небольшой листок продавался вечером во всех газетных киосках на бульварах. „Мушкетер“ был первой успешной ежедневной газетой о литературе и указал путь другим». С деньгами, правда, сразу возникли проблемы — после первого аванса сотрудники перестали получать что-либо. «Но Дюма все делал так прекрасно, он так чудесно улыбался, деля со своими редакторами несколько фунтов, которые заблудились в ящике стола! Мы не могли обвинять его в наших страданиях. Счастливые, мы аплодировали ему… Мы работали с радостью, и труд был не напрасен».

Современный исследователь Сара Момбер занималась «Мушкетером» и пришла к выводу, что газета действительно была оригинальная. Больше половины ее занимала переписка с читателями, это характерно для прессы при Второй империи (раз ни о чем содержательном писать нельзя), но если в других изданиях она была настоящая, то в «Мушкетере» могла быть таким же литературным вымыслом, как и все, что в нем печаталось. Другие газеты выносили переписку на последние страницы — в «Мушкетере» с нее начинали. Уже во втором номере Дюма обещал «дорогому читателю», что «ничего не будет скрыто и все, что нам напишут, мы опубликуем». Писали одному Дюма, и отвечал он сам — это был в чистом виде публичный блог, и, как случается в блогах, комментарии бывали фальшивые — «для затравки». Приводилось письмо какого-нибудь Дюпона: «Я, как честный буржуа, осуждаю» — чтобы Дюма мог остроумно ответить. Потом Дюпон заявлял: «Разумеется, не будучи писателем, я вовсе не хотел обнаружить мое письмо напечатанным в вашей газете. У меня есть отчим, чулочник на Монмартре, который не простит мне, что я запятнал наше честное имя, выставив его напоказ…» Простодушные читатели удивлялись — ну и дурак же этот чулочник — и садились писать «Мушкетеру» именно в расчете на то, что их имена «выставят напоказ». «Как, месье?! — восторгался один из них. — После моей молитвы мое письмо опубликовали! Мое имя и мои слова прочтут в Европе и Америке! Меня узнают во всем мире! Не пройдет и полугода, как обо мне, быть может, будут говорить в Коннектикуте или Абиссинии! О, теперь я не такой, как обычные люди! Я принадлежу к элите!» («Мушкетер», № 93 от 21 февраля 1854 года.) В «Мушкетере» печатались мемуары Дюма, читатели — настоящие или выдуманные — присылали дополнения — «Помнится, когда я встретил вас, месье Дюма, там-то и там-то, вы изволили сказать, что…» — и Дюма благодарил: «Вы принесли нам драгоценный дар…»

Момбер отмечает, что «информационное содержание писем, опубликованных в „Мушкетере“, практически равно нулю в том, что касается новостей, и если мы захотим прочесть переписку газеты с целью узнать, что читатели думали о мире вокруг них, то будем разочарованы». Зато там приводились самые незначительные письма, касающиеся редакционных дел: ругань с арендодателем, жалобы сотрудников на задержку гонораров. То был блог не политический, а частный, этакий кружок «френдов», интересующихся только друг другом. Эти люди были вовлечены в жизнь газеты, а она — в их жизнь: они просили объявить благотворительную подписку или концерт, Дюма транслировал просьбу другим подписчикам, прибавляя: «Дорогой читатель, хорошо бы собрать денег для хорошего парня Дюпона», приводил благодарность Дюпона, а затем — его письмо о том, как изменилась благодаря «дорогим читателям» его жизнь. Все происходило на глазах читателей как бы в реальном времени. В номере от 16 августа 1854 года актер Лаферьер просил организовать спектакль в пользу восьмидесятилетнего канатоходца Саки: «Понедельник, 10.00. Дорогой Дюма, сейчас мы начинаем утренний спектакль, который Вы помогли организовать для бедного Саки… Р. S. 11.30. Победа! Мы собрали 112 франков!»

Печатались романы — читатели могли вмешаться и в них. Некто Купар: «Я проглотил ваших „Могикан“. Коломбен меня очень заинтересовал, и я надеюсь, что он и кармелиты спасутся. Вы их спасете, не правда ли?» (№ 251 от 27 июля 1854 года). Ответ Дюма от 2 августа: «Дорогой Купар, к сожалению, Коломбен умер, но кармелиты спасены. В другой раз я постараюсь удовлетворить Ваши ожидания более полно. С уважением, А. Д.». «Фолловеры» могли вести в «Мушкетере» переписку не только с Дюма, но и между собой: в начале 1854 года в нескольких номерах публиковалась перебранка «дорогих читателей», каждый из которых утверждал, что он — первый подписчик газеты. Поди узнай, было ли это на самом деле. Читатели верили. Но Момбер отмечает, что переписка велась бурно в те периоды, когда Дюма был в Париже, и угасала, когда он уезжал…

На фоне этих писем, возможно выдуманных, помещались реальные письма от известных людей — с похвалами. 20 декабря 1853 года: «Дорогой Дюма, Вы узнали, что я стал Вашим подписчиком, и спрашиваете мое мнение о Вашей газете. Я могу судить лишь о человеческом, но не о сверхчеловеческом. Вы — сверхчеловек! Многие пытались создать вечный двигатель, но Вы создали вечное движение, больше — вечное удивление. До свидания, живите, то есть пишите: я рядом, чтобы Вас читать. Ламартин». «Дорогой мой мальчик, разумеется, после Сервантеса и Шехерезады Вы — лучший рассказчик в мире. Какая непринужденность! какая свобода мысли! И какой же Вы чудный человек! Гейне». «Жизнь без „Мушкетера“ — разве это жизнь? Я прочел Вашу газету. Это словно возвращение Вольтера, утешение для униженной и оскорбленной Франции. Гюго». (Это письмо полностью опубликовано не было — Дюма побоялся цензоров.) «Дорогой друг, я… поражен Вашим неукротимым упрямым талантом, приспосабливающимся к абсурдным требованиям, и Вашим героическим постоянством. Мишле». (Дюма выбросил «абсурдные требования» — Мишле мягко попенял, но не обиделся.)

Данный текст является ознакомительным фрагментом.