Глава вторая ТЕАТРАЛЬНЫЙ РОМАН

Глава вторая

ТЕАТРАЛЬНЫЙ РОМАН

Приличному человеку, впрочем, не было нужды беспокоиться. Если по закону о призывах к возмущению кому-то отрубили голову, так то, наверное, были опасные смутьяны; закон о святотатстве, не желая быть посмешищем Европы, не применяли, Париж хорошел, культурная жизнь продолжалась, и, обругав в беседе с другом «взбесившийся принтер», горожанин в хорошем настроении отправлялся в театр. Главным был Французский театр, основанный в 1680 году, закрытый в революцию и возрожденный Наполеоном; вопреки его второму имени «Комеди Франсез» играли там преимущественно трагедии (Корнель, Расин), делая исключение для юмористов-классиков, Мольера например. Главные звезды: Тальма, Фермин (Жан Бекерель, 1787–1859) и мадемуазель Марс (Анн Франсуаз Буте Сальвета, 1779–1847), до шестидесяти лет игравшая девушек. В театре «Порт-Сен-Мартен» шли комедии, мелодрамы, звезды были молодые, например Мари Дорваль (Мари Тома Делоне, 1798–1849), с двадцати лет вдова с двумя детьми; маленькая, с неправильными чертами лица и хриплым голосом, стихов и аффектированных манер не любила, на сцене держалась «как в жизни»; Дюма видел ее в «Вампире». С ней играли красавцы Фредерик Леметр (1800–1876) и Пьер Бокаж (Пьер Тузе, 1799–1863). Были еще театр «Одеон» на грани банкротства и мелкие театры типа «Амбигю комик». Все они не шли ни в какое сравнение с Французским театром. Но, чтобы туда попасть, драматург должен был соблюдать определенные правила.

Господствовал классицизм: пьеса пишется александрийским стихом (вроде нашего шестистопного ямба), состоит из пяти актов, соблюдено единство действия, места и времени, актеры не бегают, не дерутся, а встанут и декламируют, обязательна мораль: как долг берет верх над чувством. В 1822-м приезжала английская труппа играть Шекспира — ее освистали, вообще относились к Шекспиру плохо. Почему? Французский театр: ясность, точность, изящество; Шекспир: грубость, двусмысленность, бестолковость; «Гамлета» Вольтер назвал «плодом воображения пьяного дикаря». Французы также не любят фантастики, ведьмы и мертвецы им не по нраву. Поэтому пьеса Дюси, где призрак был сном Гамлета и с ума никто не сходил, шла во Французском театре 82 года подряд. Плохи были и английские актеры: кричали, носились по сцене, говорили прозой. Но вкусы менялись: когда в сентябре 1827-го Шекспира привезла английская труппа со звездами Эдмундом Кином и Гарриет Смитсон, ее встречали куда лучше; помог Вальтер Скотт, благодаря которому французы признали, что англичане не совсем чокнутые. Дюма: «Ветер поменялся на западный и принес театральную революцию». Гастроли открылись 7 сентября комедией Шеридана, на нее Александр не попал, но, отстояв полночи в очереди, взял билет на «Гамлета». Играли на английском, он языка не знал, но текст выучил заранее по переводу. «Сцена безумия, сцена на кладбище меня наэлектризовали. Только тогда я понял, какой может быть драма, и из руин моих прежних слабых попыток, разрушенных этим открытием как ударом, в моей голове начало складываться видение нового мира… Впервые я видел на сцене подлинные страсти…»

Он ходил на все лекции и выставки; приятель, Этьен Кордье-Делану (1806–1854), позвал послушать Матье де Вильнава (1762–1846), из чьей книги взят сюжет «Бланш»; он выступал в Пале-Рояле (многие его помещения сдавались в аренду) в рамках лектория «Атеней искусств». В 1839 году Дюма описал себя как слушателя: «Я никогда не мог дослушать до конца ни одного оратора или проповедника. В их речи всегда есть какой-то угол, который я задеваю, и моя мысль вынуждена сделать остановку, в то время как оратор продолжает говорить. После этого я, вполне естественно, рассматриваю предмет уже со своей точки зрения и тихонько начинаю произносить свою речь или свою проповедь, в то время как говорящий делает это громко…» О чем говорил в тот вечер Вильнав, он забыл, думая о его книге и о своей, о том, что Каррье, с которого он писал Дельмара, после очередного переворота сам расстался с головой, и «всё — зал, зрители, трибуна — изменилось: зал Атенея стал залом Конвента; мирные слушатели превратились в яростных мстителей, и вместо медоточивых периодов красноречивого профессора гремело общественное обвинение, требуя смерти и сожалея, что у Каррье только одна жизнь и ее недостаточно, чтобы заплатить за пятнадцать тысяч прерванных им жизней. И я увидел Каррье с его мрачным взглядом, полным угроз обвинителю, я услышал, как он своим пронзительным голосом кричит бывшим коллегам: „Почему упрекают меня сегодня за то, что вы мне приказывали вчера? Ведь, обвиняя меня, Конвент обвиняет себя; приговор мне — это приговор всем вам, подумайте об этом. Все вы подвергнетесь той же каре, к какой приговорят меня. Если я виновен, то виновно всё здесь; да, всё, всё, всё, вплоть до колокольчика председателя!..“».

Делану представил друга Вильнаву и его семье, в тот же вечер Вильнавы пригласили его в гости, и он влюбился в их дочь, тридцатилетнюю Мелани Вальдор, жену военного, мать двухлетней дочки. Изящная шатенка, образованная, возвышенная, пишет стихи, муж служит далеко (и она его не любит); живет с родителями и хозяйничает в литературном салоне отца. Почти все биографы датируют знакомство с Вильнавами июнем 1827 года (так утверждала Мелани), но, вероятно, ошибаются; Дюма писал, что это произошло во время гастролей англичан, да и «Атеней искусств» летом не работал. Первое письмо Александра Мелани датировано 7 сентября (большинство не датированы, и каждый исследователь относит их куда захочет), и это свидетельствует в пользу версии, что встреча состоялась в сентябре: не в его характере было ждать три месяца и не писать, а вот Мелани было невыгодно признаться, что она так скоро пала, — отсюда указание на июнь. «Забудьте мое вчерашнее безумие и мою откровенность, решительность, с которой вы отвергли мысль, что наша дружба может стать чем-то большим, почти излечила меня», — писал он 7 сентября, а уже 12-го: «Теперь я обладаю твоим доверием, я получил твои признания, у меня есть ты!.. Я буду везде, где будешь ты, я могу появляться во всех ваших салонах, эти равнодушные глупцы и не заметят, что я прихожу только ради тебя. Но теперь ты не будешь задыхаться, меня не будет бросать в дрожь, теперь нам обоим надо жить». 22 сентября они стали любовниками, видеться сложно, зато переписка бурная, она терзалась, он утешал: «Давай будем наслаждаться любовью в нашем с тобой маленьком мире для двоих, не будем обращаться мыслями к внешнему миру, где радость смешана с болью». Заметим, что письма Дюма, особенно женщинам — редкий случай для писателя, — не дают представления о его индивидуальности, словно составлены по шаблону: такое впечатление, что к переписке (исключение — письма детям) он относился как к рутине, которую должно совершать по установленным правилам. «Мелани, моя Мелани, я тебя люблю как безумный… тысячи поцелуев горят на твоих губах…»

Она хотела писать, он радовался. Никогда ему не будут нравиться домохозяйки — только женщины, занятые литературой или театром. Он печатал ее стихотворения в «Сильфе», один раз свое подписал ее именем. Она поддерживала в нем стремление к успеху, и салон Вильнавов ему помогал: новых знаний набраться, в «тусовку» попасть. Ее отец знал всех и вся, владел бесценной коллекцией книг, рукописей; человек, правда, был тяжелый, и с ним Александр не сошелся. Но в тот период Вильнав уже редко заходил в гостиную, салоном заведовала Мелани, знакомившая друга с занятными людьми: старая герцогиня де Сальм, первая француженка, учившаяся в лицее, наполеоновский генерал де Сегюр, бывший послом при дворе Екатерины II (рассказывал о России), художники, политики, ученые. Врач Мелани (все дамы из общества были чем-нибудь больны) Пьер Валеран де ла Фоссе сам держал салон, Александр у него бывал, там встретил знакомую по дому Летьера Мари д’Эрвильи, вышедшую за доктора Хайнемана и тоже ставшую врачом: над ней посмеивались, но Александру нравилось, что женщина при деле. 9 ноября на выставке он увидел скульптуру Фелисье де Фаво, изображавшую шведскую королеву Христину с любовником. У него бывало, что картина, скульптура или музыка вызывали желание облечь их в слова, он полез в справочник «Всеобщая биография» и узнал, что Христина Августа (1626–1689), вынужденно отрекшаяся от трона и претендовавшая на ряд европейских престолов, в 1654 году в Фонтенбло приказала убить своего конюшего (а фактически — посланника во Франции) Мональдески. Французы решили не связываться и отпустили ее в Рим. Современники считали, что она убила Мональдески из страсти, нынешние историки полагают, что это была месть за политическое предательство. Дюма решил, что было и то и другое.

Он боялся не справиться, предложил соавторство Сулье, тот сказал, что сам уже пишет «Христину». Дюма отступать не захотел, свою пьесу назвал «Христина в Фонтенбло»: будет единство действия, пять актов, александрийский стих. Он применил метод, который станет использовать всегда: продумывал диалог в уме, рассказывал кому-нибудь, потом записывал. Редко кто может так работать, но его исключительная память позволяла. Но прежде чем писать, нужно много читать; он набросал лишь один акт к январю, когда его перевели из собеса в архив. Это считалось ссылкой, но ему нравилось: Бише, заведующий архивом, засадил новичка за каталог, а обнаружив, что тот выполнил месячный объем работы за три дня, сказал, что больше работы нет и можно заняться чем угодно. «Теперь мои вечера были свободны, и я как следует взялся за Христину… Я верил в свои способности, чего не было раньше, и смело кинулся в неизвестное. Но в то же время я не скрывал от себя трудностей профессии, которой посвятил жизнь; я знал, что она более всякой другой требует углубленных и специальных занятий, что, прежде чем начать экспериментировать с живым, нужно долго изучать мертвое». Стал читать Шекспира, Мольера, Шиллера и «препарировать» их: «Через некоторое время я понял, как они заставляли работать нервы и мускулы, какие разновидности плоти они создавали, чтобы облечь ею скелет, как должна циркулировать кровь, проникая до самого сердца, каким восхитительным механизмом они приводят в движение нервы и мускулы… Я рассчитывал, что одновременно с работой смогу завершить и мое драматическое образование. Но это — ошибка, работа однажды может быть закончена, но образование никогда!»

Через два месяца «Христина» близилась к финалу, но Удар зашел в архив, увидел, что сотрудник пишет стихи, и перевел его в Департамент леса, в хозотдел: в комнате шесть клерков, шум, болтовня, анекдоты. В отдельной каморке хранились канцтовары и был лишний стол, Александр его занял, клерки заявили, что так не положено, ссора, драка, начальник отдела сказал, что новенький отстраняется от работы, а когда Девиолен вернется из командировки, ему доложат. «Мне сказали, что мое намерение сесть за тот стол — чудовищно». Он пошел к Удару — тот его прогнал, дома рассказал матери — она помчалась к жене Девиолена, та «не могла понять, как клерк может иметь какие-либо амбиции, кроме как стать клерком первого класса, как клерк первого класса может желать чего-либо, кроме как сделаться помощником старшего клерка, как помощник старшего клерка может стремиться к чему-либо, кроме как быть старшим клерком, и т. д.», но обещала вступиться. Александр написал объяснительную, приехал Девиолен и после скандала разрешил сидеть в каморке. В марте 1828 года «Христина» была окончена. «Я был так же смущен этим событием, как девушка, которая родила незаконного ребенка. Что делать с моим созданием, рожденным вне институтов и академий: задушить, как его старших братьев и сестер? Если бы хоть Тальма был жив! Но он умер, и я не знал никого…»

Знакомый суфлер посоветовал пойти к барону Исидору Тейлору — археологу, меценату, королевскому куратору Французского театра (там не было директора, актеры были пайщиками труппы). Как к нему попасть? Тейлор работал с Нодье, Александр вспомнил, как пять лет назад познакомился с последним, написал умоляющее письмо, тот припомнил (в Париже было не много мулатов, расхаживающих по театрам) и с Тейлором свел. «Христина» барону понравилась, он рекомендовал ее театральному комитету, 30 апреля — читка, понравилось всем «основоположникам»: свежо, но прилично и строго по форме. Но нужны поправки («герой не застрелился, а закололся», «вместо жены должна быть мать» и т. п.), их сделает заслуженный драматург Пикар. Тот сказал, что пьеса безнадежна, Тейлор настаивал, и «Христина» была принята с условием, что актер Самсон доработает ее вместе с автором. «К счастью, после этого разговора я Самсона больше и в глаза не видел, говорю к счастью, потому что все эти скандалы привели к тому, что я пьесу всю переписал и это пошло ей на пользу». Еще две читки, приняли, но 30 мая отказала цензура, усмотрев намек на современность. К тому времени до Орлеанского дошли слухи, что его сотрудник написал пьесу, вероятно хорошую, раз ее взяли во Французский театр; он по своим каналам нажал на цензурное ведомство, и 13 июня «Христину» разрешили к постановке; королева — мадемуазель Марс, Мональдески — Фирмен.

Нужно понять, как был устроен театр того времени. До середины XIX века режиссеров в современном понимании не было. «Концепции» спектакля не существовало, классика ставилась по канонам, остальное — «как написано», мизансцены, трактовка роли — как актер захочет. Теоретически ставил пьесу сам автор. Но если он был молод или нетверд характером, верх над ним брали «звезды» и «основоположники»; если же сопротивлялся, получалась беспрерывная ругань. Дюма был кроток, таким садились на шею, Марс требовала переписать ее реплики, он возмутился, она перестала ходить на репетиции, другие актеры капризничали. Но в этом бедламе обнаружился неожиданный плюс — служебные романы. Первой возлюбленной, как считают большинство биографов, стала актриса-травести Луиза Депрео, за ней — Виржини Бурбье, будут и еще — не без счету, как впоследствии гласила молва и как утверждал он сам, но десятка два наберется; большей части этих романов подходит слово «интрижка», хотя письма были так же пылки, как к Мелани, которой он писал в тот период: «Ах! Как бы я хотел, чтоб у тебя не было ни семьи, ни состояния, заменить тебе семью и состояние и весь мир, быть всем для тебя, как ты все для меня, жить или умереть свободно, не вызывая ни слез, ни улыбок общества, быть чужими этому обществу, странниками; но все это мечта, мираж…»

Пока репетировали «Христину», он нашел в «Истории Франции» Луи Анкетиля новый сюжет. Король Генрих III (середина XVI века), как считалось, был гомосексуален и имел множество «миньонов», один из которых, Поль Сен-Мегре, был любовником жены герцога де Гиза, оппозиционера. Узнав об этом, Гиз, сам неверный муж, жену не любивший, предложил ей выбрать способ смерти — яд или кинжал. Она выпила яд, а потом муж признался, что это бульон. Но любовника убил; по тогдашним понятиям он был вправе, и даже король не мог ему предъявлять претензии. Александр поселился в библиотеке, стал копать, обнаружил у этого дела политическую подоплеку, а в «Журналах правления Генриха III и Генриха IV» Пьера де л’Этуаля нашел эпизод из той же эпохи; граф де Монсоро заставил неверную жену вызвать любовника на свидание, где его убили. Прекрасное дополнение к основной истории. Отличные характеры, особенно де Гиз — «настоящий мужик», любимец народа, готовый на все, чтобы стать королем. Писать решил по-новому, как уже пытались писать Мериме и Гюго, только что опубликовавший пьесу «Кромвель»: действие в разных местах, вместо стихов — проза.

Действие пьесы длится два дня — 20 и 21 июля 1578 года. Первый акт: мастерская Руджери, астролога Екатерины Медичи, антураж колдовской, а разговор политический: королева хочет, чтобы ее сын Генрих избавился и от Гиза (конкурента), и от Сен-Мегре (шалопая); почти весь акт главные герои не появляются, зато зритель сразу узнает все их взаимоотношения. Екатерина подстроила свидание Сен-Мегре с женой Гиза, а тот нашел (привет Шекспиру) ее платок в комнате Сен-Мегре. Второй акт: Лувр, Генрих с фаворитами острит и щебечет, вдруг является — прямо с войны, в помятых латах — де Гиз, составляя контраст с этим цветником. Гиз убеждает короля создать партию «Католическая лига» и сделать его главой партии. Король раздумывает, а тем временем Сен-Мегре «достает» Гиза, итог — дуэль, назначенная на завтра. Третий акт открывается комической сценой в комнатах Гизов: паж герцогини расхваливает ей Сен-Мегре, в которого сам влюблен. Как в предыдущем акте, влетает мрачный Гиз; жену — тут Дюма историю переделал по-своему — принуждает выбрать не из двух способов смерти, а между смертью (яд) и жизнью (замани любовника в ловушку, я все прощу); она предпочитает смерть, пытается выхватить у мужа стакан с ядом, но тот так грубо, что она кричит от боли, выкручивает ей руки (вещь абсолютно немыслимая в классическом театре) и заставляет писать записку о свидании. Акт четвертый: Лувр, король умоляет Сен-Мегре быть осторожнее на дуэли и дает ему талисман, хранящий «от огня и железа», а тому не до короля с его докучной любовью, он рвется на свидание с женщиной. Финальный акт: на свидании герцогиня признается любовнику, что погубила его, и устраивает ему бегство через окно. Она ждет; входит довольный муж. Ему кричат снизу (там — двадцать убийц), что Сен-Мегре еще жив (действует талисман), и он бросает убийцам платок жены, чтобы жертву задушили (от этого талисман не хранит). От оружия, принадлежащего вам, смерть будет приятнее, с жестокой улыбкой говорит герцог жене…

Александр назвал пьесу «Генрих III и его двор», читал отрывки друзьям, всем нравилось. Внезапный удар: Французский театр принял «Христину» драматурга Бро, обещали, что дойдет черед и до его «Христины», он не поверил, но духом не пал, так как уже был поглощен новой работой. «Я написал с тех пор пятьдесят драм, и ни одна не была лучше „Генриха III“, которого я написал в 26 лет». Шлифовал персонажей: Гиз не такой уж «правильный», он не только жесток и хитер, но и подловат: дуэль с Сен-Мегре, искусным бойцом, его пугала, и он нанял киллеров; женщина — как в жизни: она готова выпить яд, но сдается под угрозой побоев. Пьеса окончена в августе 1828 года, первое чтение у Вильнавов, актер Фирмен предложил устроить читку для основоположников и основоположниц — мадемуазель Марс будет отстаивать пьесу, где есть для нее роль (Екатерины? Как бы не так — молодой герцогини); так и вышло. 17 сентября театр принял пьесу без поправок, но произошла утечка информации, 20-го в «Театральном курьере» Шарль Морис написал, что Французский театр сошел с ума, намереваясь ставить «вредную и безнравственную» пьесу с намеками. Где намек, ведь Карл X не был ни гомосексуален, ни слабоволен, как Генрих? А вот где: в XVI веке короля хотел сместить сильный оппозиционер и сейчас хочет (Орлеанский); тогда на Генрихе закончилась династия (Валуа) и теперь может закончиться (Бурбоны); тогда король в конце концов убил Гиза и сам был убит, сейчас, понятно, такого быть не может, но…

Дюма ответил в той же газете, что ни на что не намекал, просто рассказал об историческом факте (врал: он и вся труппа хотели, чтобы актеры были загримированы немножко под Карла и Орлеанского). Цензура пьесу пропустила. Но на репетициях опять пошли скандалы, точь-в-точь по Булгакову: пьеса так хороша, что все основоположники хотят играть, а ролей нет. Марс пажом видела актрису Менжо, а Дюма — свою любовницу Депрео; она требовала, чтобы Генриха играл актер Арман, а Дюма хотел актера Мишло, потому что Арман был геем и в его исполнении Генрих выглядел бы карикатурно. В итоге Армана отстранили, Марс обиделась. «Временами мне казалось, что я схожу с ума, и у меня появлялось искушение все бросить». Отлучки на репетиции повлекли неприятности на работе: Дюма вызвали на ковер и, как герцогине Гиз, предложили выбор: прекратить прогулы или взять отпуск за свой счет. Он выбрал отпуск, но на что жить? Фирмен привел его к банкиру Жану Лаффиту, другу Орлеанского, тот выдал ссуду в три тысячи франков. Мать так и не смогла понять, кто же это дает ее сыну такие деньги и почему.

Премьера назначена на 11 февраля 1829 года, все пророчат успех, будут и деньги, можно снять хорошую квартиру для Катрин, самому разъехаться с матерью. 8 февраля он признался Луизе, что она бабушка (сестра Эме приехала из Шартра, возможно, она посоветовала сказать). Он писал в мемуарах, что мать поплакала, но приняла известие нормально. Но через день, возвращаясь от Девиоленов, она упала на лестнице, прохожие внесли ее в пустующую квартиру. Ему сообщили: инсульт. «Через несколько минут я был с мамой: она полулежала в кресле; глаза были открыты, она была в сознании, но едва могла говорить. Она беседовала с мадам Девиолен, как обычно, обсуждали меня, как обычно, я был идиотом и негодяем, недостойным милостей, которыми Орлеанский меня осыпал, моя пьеса провалится, и я не смогу вернуть Лаффиту долг, меня уволят, и я погибну. Бедная мама сильно плакала, уходя, и оступилась…» Большинство биографов считают, что довел мать он сам рассказом о внуке, однако есть факт, что кровоизлияние случилось непосредственно после разговора со стервой Девиолен. Вот и пригодилась медицина: «Я пощупал ее пульс, подержал ее руку, которая безвольно упала; ущипнул ее, чтобы проверить чувствительность, и понял, что у нее удар, приведший к левостороннему параличу. Я поставил ее ноги в горячую воду с горчицей. Пока ждали доктора, я послал купить ланцет и был готов сам пустить кровь, если потребуется. Но доктор пришел быстро и все сделал, и она смогла немного говорить». Прибежала сестра, договорились с домовладельцем, что больная может оставаться в квартире (Девиолены и не подумали помочь), сосед принес матрацы, и дети остались с матерью на ночь, пришел еще один врач, шапочно знакомый богатый юноша, Альфен, прислал денег. «Я часто сталкивался с таким великодушием у женщин, но никогда больше — у мужчин».

9 февраля Александр, по его словам, пробился к Орлеанскому и пригласил на премьеру, тот, услыхав о несчастье, не мог отказать; в этом биографы сомневаются, но самый дотошный из них, Клод Шопп, доказал, что встреча была, хотя, по его мнению, Дюма просил о повышении оклада. Не видим причин не верить Дюма, так или иначе на спектакль герцог пришел. Автор бегал к матери в антракте, рассказывал, что все отлично. Не врал. Публика обомлела: так естественно все выглядело, и сюжет — не оторвешься, и намек все углядели… Он проснулся (на полу рядом с постелью матери) знаменитым — цветы некуда ставить. Но в тот же день цензура пьесу запретила. Тейлор устроил Александру аудиенцию у Жана Мартиньяка, министра внутренних дел, тот велел сделать изменения: гримировать Мишло так, чтобы он не был похож на Карла, и убрать оскорбление чувств верующих (пусть Генрих не благословляет шпагу своего любовника, а пошепчет над ней языческое заклинание). На второе представление снова пришел Орлеанский — он не видел дурного в том, что его сравнивают с коварным Гизом (то был звоночек, которого либералы не услышали). Дальше — успех: более пятидесяти представлений подряд, восемь тысяч франков за пару месяцев, издатель Визар купил текст за шесть тысяч франков — о таких деньгах автор и не мечтал.

Ставили «Генриха» и в других странах, в том числе в России: премьера состоялась в Петербурге 14 октября 1829 года, В. А. Каратыгин играл Гиза, его жена — герцогиню. Немцы тоже перевели и играли пьесу, но отзывались о ней осторожно. Эккерман, «Разговоры с Гёте», 15 февраля 1831 года: «Он считает, что пьеса, которую давали вчера, „Генрих Третий“ Дюма, превосходна, но публике она не по зубам. Будь я сейчас директором театра, сказал он, я бы не решился ее ставить». А престарелый Гёте написал Дюма: «Будьте осторожны, не перетруждайтесь, работа без отдыха приведет Вас к краху… Нет ничего более ужасного, чем воображение, лишенное вкуса». Стендаль, бывший тогда в Англии, писал: «Лучшее из нового, что здесь опубликовано, это „Генрих III“. Эта пьеса, как „Ричард III“ Шекспира, судит слабого монарха. У нее есть большие недостатки, тем не менее ее представление можно считать самым выдающимся литературным событием этой зимы… Публика найдет в „Генрихе“ бесконечно меньше таланта [чем у Корнеля и Расина] и бесконечно больше интереса и драматического наслаждения». А в начале XXI века украинский режиссер Игорь Тихомиров в театре имени И. Франко поставил осовремененного «Генриха», где Гиз с балкона произносит пламенную речь, как на майдане…

Во Франции о «Генрихе» писали все газеты. Анри Труайя, один из двух биографов (второй — Андре Моруа), по чьим книгам русскоязычный читатель в основном представляет себе Дюма: «Либеральные издания… радовались шуму, поднявшемуся вокруг пьесы. Реакционные… говорили об упадке „Комеди Франсез“». На самом деле художественный водораздел не всегда совпадает с политическим. Была, конечно, критика иного рода: «Французская газета» писала о «скандальном заговоре против трона и алтаря», «Корсар» разъяснял читателям, что автор — иезуит, нанятый мировой закулисой, чтобы оплевать религию и патриотизм. Но и прогрессисты могли придерживаться реакционных взглядов в искусстве: Дезире Низар, оппозиционер, поносил драмы Гюго и Дюма, называя их «бредом развращенной, воспаленной фантазии», и велел театрам ставить исключительно классику. (Правда, впоследствии Низар из героя, сражавшегося на баррикадах, сделается консерватором — метаморфоза, нередко с революционерами случающаяся; может, по тому, что революционер в молодости думает об искусстве, можно предсказать, станет он под старость реакционером или нет?) Литературная академия, где заседали драматурги-классицисты, в ужасе писала, что из-за таких, как Дюма, французский театр гибнет. Но погиб классицизм. Мемуары А. М. Каратыгиной: «Через два года Е. М. Хитрово привезла нам полученную ею из Парижа пиесу Дюма „Антоний“, которую мой муж перевел для своего бенефиса. Вслед за тем перевел он „Ричарда д’Арлингтона“, „Терезу“ и „Кина“, все три пиесы того же автора. Эти пиесы произвели совершенный переворот на нашей сцене, на которой до тех пор господствовал классицизм, а с тех пор вытеснен был романтизмом». Максим дю Кан: «Когда напишут историю романтизма, „Генрих III“ займет в ней самое высокое место. Пыль осядет под действием времени, и, когда мы посмотрим, каким был театр до этого, мы поразимся революции, которую произвел „Генрих“. Это важная веха, и автор — исключительный художник».

Позднее романтизм противопоставят реализму, но тогда он сам был отчасти реализмом: бурные, без правил, чувства и естественное поведение людей (правда, выражаемое довольно высокопарным слогом). Идеологом романтизма был Гюго, тоже сын наполеоновского генерала, но более удачливого, чем генерал Дюма, при Реставрации превратившегося в монархиста. Таким был и молодой (ровесник Дюма) Гюго: консерватор в политике, но революционер в литературе. (Позднее он станет прогрессистом во всем, что подтверждает нашу гипотезу: слушай не то, что юноша говорит о политике, а то, что он говорит об искусстве.) Но пока он был лоялен и его судьба складывалась гладко: опубликовав один роман («Ган Исландец») и написав по мотивам Скотта пьесу (провалившуюся) «Эми Робсар», он тем не менее к 25 годам был знаменит — как поэт. Познакомились так: Дюма послал билеты на «Генриха» Гюго и поэту Альфреду де Виньи, и они пришли. «До этого я знал Гюго только по имени — раз в библиотеке мне показали молодого человека, почти мальчика, одетого в голубой с золотом сюртук, желтый жилет, серые брюки и серо-белые ботинки, и сказали: „Вот Виктор Гюго“. Я поздоровался, но так как он не знал, кто я, он не ответил». А теперь — «на вершине успеха наши руки сошлись в рукопожатии и больше не разнимались».

«Генрих» был так популярен, что на него в четырех театрах шли пародии. Дюма с Левеном тоже сочинил пародию, «Король Дагобер и его двор», где король (правивший в VII веке), собирая на поединок своего любовника-лакея, пел ему песенку, находившуюся тогда «в чартах». Цензура велела убрать Дагобера — вдруг спустя 13 веков найдутся его потомки и обидятся. Переименовали пародию в «Короля Пето» (аналог «царя Гороха»), премьеру сыграли 28 февраля в театре «Водевиль», куда ходила публика попроще; многие сначала смотрели «Пето», потом шли на «Генриха». Журналист, чьего имени Дюма не назвал, а исследователи не раскопали, написал, что это Орлеанский заказал «Генриха» «своему служащему» и что он всегда так «вершит свои темные политические и литературные дела». Дюма оскорбился не за герцога, а за «служащего», вызвал журналиста на дуэль, секундант — де Ла Понсе, недавно переехавший в Париж. Но оказалось, что у противника на тот же день назначена дуэль с известным журналистом и дуэлянтом Арманом Каррелем. Дюма был с Каррелем знаком (через Левена), договорились стреляться по очереди. Каррель был первым и ранил противника в правую руку, так что драться с Дюма тот едва мог, однако держался храбро, шутил; помирились и стали чуть ли не приятелями. Сразу две темы для «Трех мушкетеров»: дуэль в очередь и поединок, оборачивающийся дружбой.

Надо было что-то решать со службой. Девиолен требовал либо трудиться, как все, либо уволиться, но Удар, смягчившийся при виде успеха Дюма, советовал посвятить печатное издание «Генриха» Орлеанскому — вдруг тот предложит какую-нибудь синекуру. Дюма счел подхалимаж неприличным, пьесу посвятил Тейлору, а сам остался в подвешенном положении. Деньги были, он снял квартиру для Катрин на улице Шайо, 63 (пригород, зелено, ездил повидать сына дважды в месяц), для матери — на улице Мадам, 7 (первый этаж, садик, в соседях — Мелани Вальдор с матерью, разъехавшиеся с Вильнавом), для себя — на улице Университетской, 25 (четвертый этаж — любил жить высоко, хотя высоты боялся), недалеко от матери, и еще квартирку для встреч с Мелани. Нанял матери сиделку, всем — горничных и кухарок, сам решил столоваться в ресторане рядом с домом, заплатил за год вперед 1800 франков, а ресторан обанкротился через полмесяца. Больше он никогда никому не платил вперед.

Едва человек становился известен, парижанам требовался его портрет — не как произведение искусства, а как информация: фотографий-то не было. Александр позировал художникам Давиду д’Анжеру и Ашилю Девериа. Эмиль Жирарден, входящий в силу журналист, попросил написать для своего журнала «Вор» что-нибудь о театре. Интерес публики подогревался происхождением Александра: «Обо мне много болтали, мне приписывали разные высказывания и приключения, говоря, что у меня должны быть африканские страсти». В этом оскорбительном любопытстве был и плюс: на общем фоне «черный человек» не затеряется. Но интеллигентные люди хотели его видеть не затем, чтобы поглазеть на «негра»; Нодье пригласил его, и он у Нодье почти что поселился.

Любящий молодежь и доброжелательный (в отличие от Вильнава) Нодье был еще большим эрудитом: круг интересов — от поэзии до зоологии. Из повести «Женщина с бархаткой на шее»: «Нодье знал почти все, что дано знать ученому; впрочем, он пользовался привилегией человека гениального: когда он чего-нибудь не знал, он выдумывал, и то, что он выдумывал, было куда увлекательнее, куда красочнее, куда правдоподобнее, нежели то, что существовало в действительности… Нодье знал всех — Дантона, Шарлотту Корде, Густава III, Калиостро, Пия VI, Екатерину II, Фридриха Великого — кого он только не знал! Подобно графу де Сен-Жермену, он присутствовал при сотворении мира и, видоизменяясь, прошел сквозь века». При этом в нем «жила какая-то врожденная покорность, какая-то склонность воспитывать в себе смирение, а это, в свою очередь, тянуло его к людям маленьким и смиренным. Нодье-библиофил разыскивал среди книг неведомые шедевры и вытаскивал их из библиотечных склепов; Нодье-филантроп разыскивал среди людей неизвестных поэтов, вытаскивал их на свет Божий и делал знаменитостями; всякая несправедливость, всякое угнетение возмущали его; он считал, что, когда люди мучили жабу, они были к ней несправедливы: они не знали или же не хотели знать, сколько в ней хорошего. Жаба — прекрасный товарищ…».

С 1824 года Нодье был хранителем Библиотеки Арсенала (основанной в 1757 году и ставшей публичной при республике), его служебная квартира стала местом первого объединения французских романтиков «Сенакль» (революционный в поэзии, «Сенакль» выпускал журнал «Французская муза», в котором высказывались самые консервативные политические взгляды); по воскресеньям у него собирались литераторы, как солидные — Альфонс де Ламартин (1790–1869), Казимир Делавинь (1793–1843), так и начинающие, некоторые — совсем дети: Гюго (1802–1885), Альфред де Виньи (1767–1863), Альфред де Мюссе (1810–1857), Альфонс Карр (1808–1890), Теофиль Готье (1811–1872); молодые критики и журналисты Шарль де Сент-Бёв (1804–1869), Нестор Рокплан (1804–1870); начинающие художники во главе с Делакруа (вождем романтиков в живописи); музыканты, включая Гектора Берлиоза; историки Адольф Тьер и Огюст Минье и вообще все актуальные или потенциальные знаменитости. Значение Нодье в жизни Дюма бесценно: Александр не только получил от него мегатонны информации, познакомился с умными людьми и набрался манер, но нашел условного отца — человека, который о нем заботился и за которым нужно было тянуться. У Нодье была дочь Мари, красавица и умница; стань Дюма его зятем — жизнь могла сложиться иначе. Но она любила юриста Жюля Менесье, Александр даже не пытался за ней ухаживать. Он встречал у Нодье юную Дельфину Гай, будущего блестящего журналиста, Эмму Гюйе-Дефонтен, которая станет художником и музыкантом, и все они выходили за других. Интеллект в женщине его не отталкивал, а притягивал, но как-то не сложилось, а жаль: жена, за которой надо тянуться, ему бы не помешала.

Он посещал модные места и увлекался всем, что в моде; увлекся «магнетизмом» и, по его словам, обнаружил у себя способности к гипнозу. Правда, гипнотизировал он только дам, истеричных девочек-подростков и слуг: возможно, все они из разных соображений ему подыгрывали[7]. В те времена научная и литературная «тусовки» еще не были разделены, «вращались» все вместе, и в светском обществе зоолог мог быть не меньшей знаменитостью, чем актер; Александр познакомился с эволюционистом Жофруа Сент-Илером (существует история о том, как они спорили об анатомии кита и Дюма оказался прав; впрочем, рассказал ее Анри Блаз де Бюри, любящий фантазировать), с юным химиком и композитором Анри де Руозом, для опер которого потом будет писать либретто («Ждать и бежать», 1830; «Лара», 1835; «Римские разбойники», 1836; «Вендетта», 1839) и который, по мнению литературоведов, станет прототипом Калиостро из цикла «Записки врача». В начале мая Александр гостил у сестры в Шартре, потом поехал к морю, которого еще не видел, — в Нант, чей порт Сен-Назер расположен в месте впадения Луары в Бискайский залив Атлантического океана, а затем на судне «Полина» в город Пембеф. Биографы считают, что он в мемуарах ошибся, а плавал на самом деле в 1830-м, так как именно тогда опубликовал стихотворение «На борту „Полины“»; однако сохранилась рукопись этого стихотворения под названием «Отплытие», где рукой автора помечено: «10 мая 1829». В сущности, не важно, когда состоялась эта поездка, их могло быть и две, но нам еще встретятся эпизоды, когда хронология Дюма и его биографов не совпадут, и это будет принципиально; не факт, что правы всегда окажутся биографы.

В Париж он вернулся взвинченным, в плохом настроении; к этому периоду относят письмо к Мелани, непохожее на предыдущие, потому что писано не по шаблону, а от души: «Я один на свете!.. Не на кого опереться, не у кого просить помощи! Как все ужасно, ужасно, не только со мной самим, но и с моей матерью и моим сыном… Я покинут и одинок, и не только я сам, но одиноки и брошены мною и мама и сын… Все, что счастье для других, — мучение для меня… Моя мать меня терзает, сын ничем не может помочь. Есть сестра, но ее все равно что нет. И если еще ты меня попрекаешь, вместо того чтобы утешить, — господи, что же мне делать? Жить одному, бросить мать, сына, родину и жить в изгнании, как какой-нибудь бастард безродный?» Тут, вероятно, сошлось много факторов: в житейском плане он был по-прежнему не устроен; с сестрой, очевидно, поругался; все от него чего-то требовали; когда первый интерес к нему схлынул, оказалось, что никому он не нужен. «Генрих» шел хорошо, но после 35-го представления Марс попросилась на все лето в отпуск, ее не пустили, она стала нарочно плохо играть; актеры, не имеющие ролей в пьесе, как казалось Дюма, его ненавидели и злорадствовали, когда на спектакль приходило меньше людей, чем в прошлый раз. И деньги разлетелись. Он отправил Орлеанскому несколько униженных писем и с 20 июня был назначен помощником библиотекаря: ранее эту синекуру получили Делавинь и историк Жан Вату. Оклад всего 100 франков в месяц, зато место в самый раз: ничего не делай (библиотека герцога и так была в образцовом порядке) и работай с книгами для своих нужд.

У Орлеанского был старший сын Фердинанд, девятнадцати лет, первокурсник гуманитарного коллежа Генриха IV (потом он еще окончит Политехнический), — мальчик дружелюбный, открытый, обаятельный, рисовал, писал стихи. В библиотеке он часто бывал, со стариками не сошелся, а тут новичок, молодой и уже знаменитый. Рассказы о несуществующих «страстях» и «приключениях» Дюма «добавили любопытства у ребенка, еще только становящегося мужчиной и любящего искусство»: «Он воспринимал меня если не как ровесника, то, по крайней мере, не дряхлого старца, и, когда только мог, приходил болтать со мной». Забалтывались так, что Орлеанский отправлял слугу на поиски сына, и юноша «робко просил: „Не говорите, что я был тут…“». Это один из немногих мужчин, которого можно назвать другом Дюма (приятелей-то полно), возможно, самый близкий друг. «Голос герцога Орлеанского, его улыбка, взгляд обладали магнетической притягательностью. Я не встречал в своей жизни даже женщин обаятельнее его, ничто не могло сравниться с этим взглядом, улыбкой и голосом… Если у меня было горе, я шел к нему, если у меня была радость, я шел к нему, и он всегда делил со мной и горе, и радость». (Даниель Циммерман считает, что они были любовниками, но, по Циммерману, Дюма состоял в связи со всеми мужчинами, которых называл красивыми, а также с родной матерью; будь у Дюма хоть намек на такие наклонности, это не осталось бы не замеченным современниками.) У него не было младшего брата, теперь он приобрел его — чувствительного, мягкого, смотревшего на него разинув рот.

На службу он ходил не каждый день, а когда приходил, то сидел в углу и писал. Виржини Бурбье просила роль, он обещал переделать «Христину». Понимал, что столкнется с трудностями, — Французский театр вроде не отказывал поставить пьесу, но и не ставил. Жаловался Тейлору 6 июля: «Конечно, я хочу работать с Франсез. И я хочу читку, но этот театр такой косный, глупо выглядит, когда 60-летние изображают любовные страсти… Театр рассыпается от старости, и только молодые актеры или авторы могут его спасти». Гюго написал пьесу «Марион Делорм» — как сам признавал, под впечатлением от успеха «Генриха». Единство времени и места не соблюдается, говорят стихами, но не такими, как положено, король и «большие люди» плохие, «маленькие» — куртизанка и ее любовник, подкидыш, презираемый обществом, — хорошие, это тоже против правил. Гюго читал пьесу 10 июля у художника Эжена Девериа, были Делакруа, Виньи, Мюссе, Сент-Бёв, Мериме, Бальзак, Дюма и Тейлор; все восторгались, Дюма и нравилось, и не нравилось: «Первый акт — шедевр; почти без исключений, разве что Марион почему-то входит в окно, а не в дверь… Я слушал этот акт с глубоким восхищением, смешанным с печалью. Я чувствовал, как далеко мне до его стиля и как нескоро я его достигну, если достигну вообще. Я был убит блеском этого стиля — я, у которого никогда не было никакого стиля. Если бы мне предложили отдать десять лет жизни за стиль, я бы не колебался ни на миг». Другие акты его в восторг не привели, и стиля в пьесе Гюго было многовато. Тем не менее он был взбешен, когда цензура пьесу запретила (Людовик XIII плох, это намек на то, что плох Карл X), и написал для «Сильфа» стихотворение: злодеи «сгущают мрак», чтобы «загасить трепещущий огонек». Гюго стал писать пьесу «Эрнани», а Дюма взялся за «Христину». У него возник «неодолимый каприз» — поехать куда-нибудь, и в дороге все напишется. Он поехал в Гавр, город на атлантическом побережье, и, пока трясся 20 часов в дилижансе, придумал новую концепцию пьесы: «от первоначального варианта ничего не осталось». На океан посмотрел, устриц поел, купил всем подарки, через два дня заторопился домой: записать придуманное. Новое название: «Христина, или Стокгольм, Фонтенбло и Рим». Он добавил пролог, нарушил единство места и времени, описав юность королевы и ее смерть. Появилась и роль для Виржини: девушка Паула, любящая Мональдески.

Французский театр не заинтересовался, а Виржини объявила, что уезжает работать в Петербург. Но тут вмешался только что ставший директором театра «Одеон» Феликс Арель: он был прежде аудитором, чиновником, коммерсантом, в театре смыслил мало, но много — в рекламе; звездой «Одеона» была его любовница мадемуазель Жорж (Маргарита Жозефина Веймер, 1787–1867), в 1821-м оставившая Французский театр из-за соперничества с Марс. Арель поставил в «Одеоне» «Христину» Сулье, та провалилась, но Жорж хотела играть Христину и отправила Ареля к Дюма. Тот сразу поладил с примой: «Позволяет любые шутки и смеется от сердца, тогда как м-ль Марс лишь принужденно улыбается». В ноябре начали репетировать, но через месяц цензура заявила: намеки! Хоть и женщина, и в Швеции, но плохой монарх — намек! Мартиньяк, помогший с «Генрихом», с августа был в отставке, Дюма ходил к цензорам — безрезультатно. Оставалось только ждать неизвестно чего. «В дни этого ожидания я как-то шел по бульвару и вдруг остановился и сам себе сказал: „Мужчина, которого застал муж любовницы, клянется, что она ему отказала, убивает ее, чтобы спасти ее честь, и тем искупает свое преступление“».

Мужчина этот, как сказал Дюма, был отчасти навеян героем «Марион Делорм» — отверженный бунтарь, а сюжет — редчайший для него случай — собственной жизнью: связью с Мелани. Он к ней вроде охладел, но вернулся муж, разыгралась ревность, переписка, относимая к тому периоду, вновь искусственно пылкая: «О моя Мелани! Моя голова пылает, я близок к безумию… Эти глупые попы, которые изобрели ад с физическими страданиями! Что они понимали в пытках! Ад — представлять тебя в объятиях другого»; «Ты не можешь ничего сделать… Но есть власть Господня — да-да, Господня, так как я не атеист, что бы ты ни говорила, и никогда им не стану, ибо атеист не верит ни во что, а я, даже если перестану верить в Бога, буду верить в тебя»; «Полдень! Какое письмо я написал тебе? Если я мог бы вспомнить! Но, надеюсь, оно было так влажно от моих слез, что ты не сможешь его не прочесть… На час я забылся дурманящим сном с бредом и видениями…»; «Как ты могла подумать, что я умру, когда ты еще любишь меня? Я должен стать неверующим и богохульником, потому что уже не могу верить в Бога. Я должен проклясть его, чтобы отказаться от тебя»; «Она принадлежит мне, думал я. О нет, это ошибка… Не говорила ли ты, что веришь в рок? Это слово напоминает мне о нашей встрече: то был рок…» Поскольку эти фразы в чуть измененном, а то и неизмененном виде вошли в текст пьесы, закрадывается подозрение, что письма служили черновиком: нет, страдать-то автор, наверное, страдал, но вряд ли «забывался дурманящим сном с бредом и видениями». Также маловероятно, что ему приходила в голову мысль убить Мелани, спасая ее честь. Но драма должна кончиться гибелью — иных финалов он не признавал.

В последние дни 1829 года он начал писать. Герой, Антони, любил девушку Адель, но общество не позволило ей выйти за него, так как он незаконнорожденный. Он уехал, она вышла за военного, родила дочь. Антони вернулся, писал ей, она его отвергала — «я другому отдана», но как-то на улице ее лошади понесли, он ее спас, сам ранен, лежит в ее доме (муж в отъезде), она пытается его избегать, потом признаётся в любви, но продолжает сопротивляться, Антони хитростью завлекает ее в гостиницу и добивается своего. Люди узнали, муж вот-вот примчится, Антони предлагает побег, она из-за дочери отказывается, он просит умереть вместе, но самоубийцей она не хочет быть тоже из-за дочери. В дверь ломится муж, Адель просит Антони ее убить, и он закалывает ее ножом. В январе 1830-го Александр закончил черновик. Первым слушателям казалось странно, что романтическую пьесу можно ставить на современном материале, когда герой ходит в обычных ботинках, а финал разворачивается в гостиничном номере с умывальником, но — нравилось. Максим дю Кан: «Сцена в гостинице с ее будничными декорациями и героями, одетыми в пиджаки, поражала душу ужасом и жалостью. Дюма — мастер своего дела, привнесший в театр новые элементы, позволившие целому поколению драматургов отказаться от старых мелодраматических ухищрений».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.