Глава 3 РАЗБИВАЕМ ЛАГЕРЬ

Глава 3

РАЗБИВАЕМ ЛАГЕРЬ

В конечном итоге, исход войны решится продолжительными сражениями сухопутных войск, в ближнем бою, и главную роль сыграет политическая сознательность личного состава, его мужество и готовность к самопожертвованию.

Линь Бяо, сентябрь 1965

Сентябрь 1965

Мы сели в Кинхон, чтобы наш бак залили до горловины, на 1200 фунтов, на 200 галлонов, прежде чем полететь в Анкхе. Небо было пасмурным, воздух жарким и влажным. Взлетная полоса, похоже, была частью отхожего места города; запах нечистот перелетал через дюны и концертину.[6] Люди на дюнах устраивались орлом, ветер нес обрывки бумаги. Мы, словно туристы, уставились на тех, кого прилетели спасать. Маленький мальчик подтерся голой рукой и облизнул ее.

— Го-с-с-споди, — Лиз покачал головой и отвернулся.

Вел Лиз. Я смотрел за картой, следя за нашим положением, чтобы передать координаты, если собьют. Долина под контролем ВК между Кинхон и Анкхе была трясиной, составленной из рисовых полей. Лиз набрал до нижнего потолка облаков на 3000 футов.

Карта была усеяна названиями типа Андин, Луатчан, Дайтио, Мингок, и еще сотней, все вокруг окрестностей Кинхон. Долина тянулась на двадцать миль к северу, к Бонсон и останавливалась за километр (за «клик») к югу от нас в холмах. Вдоль дороги шли отроги гор. Эти возвышения были тысячи в полторы футов высотой и их полностью покрывали джунгли. Время от времени я видел поляны на склонах холмов, там росли банановые пальмы. Лиз управлял вертолетом, а я представил себе ВК, который с ухмылкой смотрит через прицел пулемета, скрытый этим зеленым пологом. Внезапно я понял, что абсолютно открыт для огня с носовой части. Бронежилеты бы очень не помешали. Полный доспех с прорезью, чтоб смотреть, был бы еще лучше. А самым умным шагом стало бы взять обратный курс, на корабль. Я глянул на Лиза. Он улыбался. Впереди обрисовался перевал.

— На, порули немного.

— Взял.

Узкая дорога под нами извивалась, начиная взбираться на крутые холмы. Земля поднималась нам навстречу, и я, не удержавшись, немного взял на себя. Двумя сотнями футов выше мы пролетели через несколько облачков. Каждый раз мир исчезал на несколько секунд.

На вершине перевала до земли было 800 футов. Пустая дорога шла через плотные джунгли. Вдалеке виднелся высокий холм — «холм Гонконг», где и был наш лагерь.

— Куча отличных мест, чтобы прятаться, — сказал я.

— Это точно, — негромко ответил Лиз, осматривая местность. С высоты нашего полета Вьетнам казался очень большим и очень зеленым, и весь он был покрыт джунглями. Если ты собирался податься в партизаны, то тут для тебя было бы раздолье.

— Это точно, — повторил Лиз.

Облака впереди разрывались и джунгли в промежутках между тенями сияли зеленым. Лиз потянулся, чтобы настроить радио на ротную частоту. Я почувствовал, как слегка дрогнула ручка, когда он нажал на радиогашетку.

— «Священник-база», «Священник восемь-семь-девять», — номер на хвосте нашего вертолета.

— Вас слышу, «Священник восемь-семь-девять». Продолжайте.

— «Священник восемь-семь-девять» над перевалом. Где мы садимся?

— «Священник восемь-семь-девять», вызвать зону «Гольф», они дадут вам посадку на нашей площадке. Мы в южном конце поля, на дорожке три. Мы пошлем кого-нибудь за вами. Как слышите?

— Вас понял, «Священник-база». Конец связи.

Ближе к Анкхе земля уходила вниз, я опустил шаг-газ и машина начала медленно снижаться. Прямо перед нами, к северу от дороги, был холм Гонконг, западная граница лагеря Рэдклифф. Зона «Гольф», вертолетодром, очищенный от деревьев, зиял посреди джунглей.

— Зона «Гольф», «Священник восемь-семь-девять», в пяти милях к востоку, жду указаний к посадке.

— Вас понял, «Священник восемь-семь-девять». Посадку разрешаю, заход прямой южный, дорожка три. Следовать указаниям с земли.

За южным рубежом лагеря шла тощая речушка Сонгба. Двумя милями южнее, у деревни Анкхе она становилась в сотню ярдов шириной. Близ реки, между деревней и лагерем, была маленькая взлетная полоса, построенная французами. Теперь с нее взлетали самолеты Кавалерии.

Лиз ответил, что понял указания зоны «Гольф» и я повернул вправо, чтобы сделать круг и вернуться к полю южным курсом, для прямого захода.

— Держись повыше, пока не подлетим, — сказал Лиз.

Ладно…

Сверкало солнце. Мы прошли над джунглями к северу от лагеря, и развернулись на юг, чтобы зайти на трассу три. Я начал снижение примерно за милю, на высоте в тысячу футов. Наша передовая группа проделала колоссальную работу. Зону «Гольф» усеивали тысячи пней. Вокруг нее плотной стеной стояли деревья.

— «Священник восемь-семь-девять», прошел четвертый.

— Восемь-семь-девять, посадку разрешаю.

Я сбросил шаг и немного взял на себя, чтобы начать выравнивание. Мы снижались и вершина холма Гонконг заслонила горизонт. Вблизи зона «Гольф» выглядела очень неровной.

— Мужик, только глянь на эти пни, — сказал я.

— С ума сойти.

Между шестью параллельными линейками вертолетов шли автомобильные колеи — по грязи, между пней. Палатки цвета хаки, грузовики, фургоны с водой, джипы, люди — всего этого было в избытке на южной части зоны «Гольф». Там мы и будем жить.

На пяти сотнях футов я пересек просеку, отмечавшую северный рубеж лагеря. Кромка зоны «Гольф» была еще в пятистах футах впереди. Среди деревьев стояли сотни одноместных палаток. Тысячи наших солдат стояли лагерем внутри периметра, охраняя нас.

На высоте в двести футов я резко взял на себя, чтобы «Хьюи» быстро сбросил скорость перед посадкой. Прямо над срезом приборной доски, на южной стороне зоны «Гольф», я увидел человека, который махал нам руками с джипа.

— Видишь его?

— Вижу, — сказал я.

На высоте, над центром неровной грунтовой дорожки, я перешел в висение. Я боялся, что рулевой винт заденет неровную землю. Человек, махавший нам, теперь показывал, чтобы мы зашли на площадку между двумя вертолетами. Мое отсутствие опыта давало о себе знать. Я слишком сильно дал ногу, машина дернулась к площадке.

— К рулевому винту в «Хьюи» надо привыкнуть, — заметил Лиз.

Шесть недель назад я без проблем обращался с педалями. Теперь я жал на них, как курсант.

— Почему сейчас-то не выходит? — пожаловался я.

— Это так у всех, Боб. Просто нужно полетать, чтобы почувствовать машину. Опыт ничем не заменить, сам знаешь.

Чтобы обратиться ко мне, Лиз использовал напольный выключатель. Он не хотел прикасаться к ручке управления, пока я был в висении.

Я проплыл над очень крупным пнем и нацелился на площадку. За хвостом поднимался обратный склон. Взяв на себя, чтобы остановиться, я так и представил, как крутящийся рулевой винт врезается в землю. «Хьюи» всегда зависает, опустив хвост. Я был слишком осторожен. Повел машину вниз настолько мягко, что нас подхватил порыв ветра. Парировал слишком сильно, и мы провалились вниз. Опять слишком сильно парировал, и мы подскочили.

— Расслабься, — сказал Лиз. — Все у тебя нормально получается.

Такие вещи инструктор говорит курсанту, который слишком нервничает. Щеки у меня вспыхнули.

Сначала коснулся земли конец левого полоза, потом правого, после этого машина неуклюже качнулась вперед и остановилась.

— Все, что тебе нужно — слегка поработать над последними тремя футами, — сказал Лиз. — Маршрут и заход ты выполнил первоклассно.

Человек на земле проводил ладонью поперек горла, сигналя, чтобы мы заглушили двигатель.

Вот так я и сделал свою первую посадку на землю Вьетнама.

Мы швырнули свои мешки в джип. Ричер остался у вертолета, чтобы присматривать за разгрузкой добра с «Кроэйтана». Мы проехали ярдов пятьсот по корням, перепаханным протекторами и я увидел пять воздушных кранов, о которых столько слышал. Даже по вертолетным стандартам они смотрелись неказисто. Вертолет-скелет, который может поднимать 20000 фунтов.[7] Съемные модули, размером в подвижный дом, отлично вписывались им под брюхо; в каждый такой влезала полевая операционная. Они могли нести на подвеске тяжелые орудия и любой армейский летательный аппарат. Включая «Чинук», который обычно эвакуировал сбитые «Хьюи».

— Добро пожаловать в лагерь Рэдклифф, — сказал капитан Оуэнс, офицер планирования штаба. Он вышел из штабной палатки, одной из двух «общих» (такие занимают 20 на 40 футов). В ней он и жил с еще одним офицером планирования, третьим чиф-уоррентом Уайтом.

— А с чего такое название — Рэдклифф? — спросил Лиз.

— Это был майор в передовой группе. Погиб на перевале Мангянг, — ответил Оуэнс.

— Это где? — спросил я.

— Миль двадцать по дороге, — сказал Оуэнс. Его зеленая футболка потемнела от пота. — По дороге в Плейку, — добавил он. Потом снял потемневшую шапку и задрал футболку к лицу. Из его волос закапал пот и потек по щетине. — Сбили над перевалом в трех тысячах футов, из пулемета 12,7. Трассы его провожали до самой земли.

— Ну и как тут? — спросил Лиз, с трудом доставая свой мешок из джипа. Весу в мешке было, как в самом Лизе.

— Неразбериха полная, — Оуэнс перегнулся через заграждение с шапкой в руке. — Каждую ночь по периметру перестрелки. И по большей части это наши стреляют в свои же патрули, которые возвращаются.

Он повернулся к северу.

— Вот там прошлой ночью, — показал он пальцем, — пятерых убили, пока они возвращались. Я бы вам не советовал разгуливать ночью по лагерю. «Сапоги» нервные, могут и грохнуть. Вообще, я их не обвиняю, кое-что делает и ВК. Физически границы у лагеря поставлены не везде, так что не всем ясно, где они. Часовые путаются, бьют по всему, что движется, или поднимает шум.

Внезапно Оуэнс рассмеялся:

— Дней несколько назад всадили сотню патронов в буйвола.

— Где мы спать будем? — спросил Лиз.

— Пока поставите одноместные палатки. Взводные палатки пока не прибыли. Болтаются, наверное, в ящике на каком-нибудь катере. Майор сказал, чтобы общие палатки ставили вот там, — и Оуэнс показал на еще одну большую палатку, в сотне футов от него. — Удачи.

Этой ночью по моей палатке барабанил дождь, а я при свете свечи писал письмо Пэйшнс. Я писал, как тяжело быть так далеко, как мне не хватает ее и Джека, как я ее люблю. В темноте потрескивала стрельба. Я говорил с одним мужиком из Бельвуара, который рассказывал мне, как здорово съездил во Вьетнам. У него была вилла у океана, горничные, которые были не прочь, казино и покупки задешево. Его прикомандировали к группе советников, где-то на побережье, он возил разных шишек из одного спецназовского лагеря в другой. Я вспомнил все это и проклял свою судьбу.

Утром в лагере все суетились. Я подошел к куче матрасов, их надо было выложить на солнце, и тут из-за холма выехал джип. Из него вышел полковник. Перебросившись парой слов с майором Филдсом, он повернулся к нам.

— Поступили рапорты, что с «Кроэйтана» пропали всякие матрасы и прочая матчасть, — и он сделал шаг ко мне и матрасам. — Я знаю, что никто в 229 батальоне на подобное не способен, но сами знаете, что такое эти флотские. Капают, капают, капают. А потому я задаю вопрос официально: видел ли кто-либо из вашего личного состава эти пропавшие матрасы и веревки, и доски, и всякое другое с корабля?

Я отшатнулся от кучи страшных трофеев. Полковник глянул на меня и добродушно улыбнулся. На матрасы он особо не смотрел. Его взгляд остановился на Коннорсе.

— Никак нет, сэр, — сказал Коннорс. — Ничего такого не видел. А вообще, мне бы такой матрас не помешал.

— Это уж точно, сынок, не помешал бы, — и полковник кивнул с теплотой. — А еще кто-нибудь что-нибудь знает об имуществе с «Кроэйтана»?

И он пошел к взводной палатке. Нэйт, стоявший у входа, сказал:

— Ничего, сэр. Не видел ничего, о чем вы говорите, — а рядом лежала большая бухта троса.

— Ничегошеньки, сэр, — сказал Райкер, высунувшись из-за штабеля досок.

— Ничего, сэр, — сказал и Кайзер.

Двадцать пар глаз, вперившихся в полковника, с полной невинностью отрицали существование барахла, лежавшего прямо на виду.

— Что ж, джентльмены, спасибо за внимание и участие, — полковник улыбнулся и повернулся к Филдсу, который проводил его до джипа.

Пока наши вещи сушились на солнце, Филдс собрал нас на постановку задачи. Тренога с картой стояла напротив штабной палатки. Филдс носил новую тропическую форму и ботинки; все это оставила для него передовая группа. Мы же сами только ждали, когда нам это выдадут. Тропическая форма сидела свободно. Рубашка не заправлялась в брюки, она была скорее как куртка для сафари. Верх ботинок был матерчатый, с дырками, чтобы ноги оставались сухими.

— Ладно, мужики. Все вы здесь. Дела следующие, — Филдс держал перед собой сложенную указку. — Все, что вы видели вчера в зоне «Гольф», делал 227-й, — наши соседи, штурмовой вертолетный батальон, — он помогал 101-му.

Филдс разложил указку и вновь сложил ее, со щелчком.

— Они вытаскивали десантников и по ходу дела потеряли несколько людей и машин. Точные цифры я пока на знаю. (Потом выяснилось, что были сбиты четыре вертолета и потерян один экипаж).

Разложив указку, Филдс повернулся к треноге.

— Я собираюсь рассказать вам о расположении лагеря и о том, чем мы будем заниматься следующие несколько недель, — и он обвел указкой план лагеря. — Здесь базируются четыре наших роты, ниже юго-восточного угла зоны «Гольф», — он описал план лагеря и сорвал страницу, открыв новую карту. — Вот это план территории роты «Б». Прошу заметить, что этой дороги на самом деле нет, — и он указал на медицинскую палатку, стоявшую на границе между нами и территорией роты «Ц», которую называли «Змеями». — И этой канавы, и бункера и ни одной из этих палаток. Наша задача — чтобы все это появилось. Полеты будут только административные и курьерские. Прежде чем начать работу, мы должны построить лагерь. Работать будут все. И офицеры, и уоррент-офицеры, и рядовые. Наряды каждое утро, и масса всякого днем. Кроме того, некоторым из вас придется заняться зоной «Гольф», там надо выкорчевать пни, — Филдс сделал паузу, а мы уставились на вертолетодром: 275 акров площади и тысячи пней.

— В смысле, саперы этим заниматься не станут? — спросил Деккер.

— Именно, — мы вновь повернулись к Филдсу. — Саперы нарушили бы дерн. Когда начнется сухой сезон, пыли здесь будет много.

И мы вновь начали разглядывать грязные колеи и овражки. Казалось, что хуже, чем сейчас, быть уже не может.

— А куда потом пни девать? — Деккер явно заинтересовался грядущей операцией по истреблению пней.

— Когда накорчуем достаточно, увезем их на «Хьюи». Дальше по дороге. Есть такой план. И еще мне нужна команда, чтобы насыпать землю в мешки для бункера, команда, чтобы проложить дорогу и команда, чтобы протянуть телефонные линии.

Весь гламур жизни армейского авиатора как-то от меня ускользал. Я копал канавы вдоль дороги. Реслер, Банджо, Коннорс, Нэйт, Райкер и Кайзер тоже копали.

Мы возились с пеньком посреди дороги, и тут из-под его корней выскользнула небольшая зеленая змея.

— Эй! Змея! — крикнул Банджо.

— О, точно, — отозвался Коннорс, — Давай поймаем!

Змея пыталась забраться обратно, под защиту корней. Вооружившись разными кольями, лопатами, топорами и прочим инструментом, мы откатили пень и окружили змею.

— А она не ядовитая? — спросил Нэйт.

— Не-а, — сказал Коннорс. — Это зеленый полоз. Я сто раз таких видел.

И тут Коннорс подпрыгнул: змея, которую он пытался ткнуть палкой, внезапно сделала яростный выпад.

— Черт, раньше они так не делали.

— Коннорс, блин, зеленого полоза испугался? — рассмеялся Банджо и подвинулся ближе со своей палкой, попытать счастья.

Капитан Фаррис подошел посмотреть, в честь чего все это собрание.

— Эй, а ну не трогать эту змею! — рявкнул он. — Это бамбуковая гадюка. Смертельно ядовита.

Кольцо змееловов резко прибавило в радиусе.

— Ядовита? — Банджо вызверился на Коннорса. — Блин, Коннорс, я эту пиздоблятину хотел рукой схватить. Зеленый полоз, да?

— Ну так зеленый же! — заорал Коннорс в ответ.

— Ага, — сказал Фаррис. — Это зеленая бамбуковая гадюка.

Фаррис взял у Реслера лопату и быстрым движением разрубил змею пополам, глубоко вогнав лезвие в землю. Половинки дергались и извивались, пасть распахнулась в агонии.

— Просто запомните, — сказал Фаррис, — что здесь тридцать три вида змей и тридцать один из них ядовитый.

— А как их отличить? — спросил Реслер.

— Знаете, при таком соотношении можно позволить себе некоторую предвзятость. Типа, убивать их всех на месте, — и Фаррис ушел.

Землей из канав набивали мешки. Наше отделение разделилось: пятерка наполняли мешки, а другая пятерка отволакивала их на сотню футов, туда, где должен был расположиться наш первый бункер.

Мы заложили основу в пятнадцать квадратных футов, оставив проем для двери. После долгих споров решили, что стены должны быть толщиной всего в один мешок. Когда основа была заложена, к нам присоединились и другие люди из взвода, чтобы дело пошло побыстрее. К полудню стены выросли уже до шести футов.

Еще одной команде поставили задачу нарубить больших деревьев, чтобы сделать стропила для крыши. Стволы отесывали и укорачивали топорами. К ужину мы уже укладывали их на вершины стен.

— Только гляньте на это говнище в воде, — и капитан Моррис, начальник столовой, показал на бочку, где кипятилась вода. Ее кипятили керосиновыми нагревателями; кипяток должен был стерилизовать кухонную утварь. Когда первые несколько человек бросили туда свою посуду, вода начала охлаждаться и на ее поверхности появилась пленка жира и всякого мусора. Моррис со злостью пошел к кухонной палатке, видимо, чтобы обругать сержанта-кашевара.

Деккер с омерзением смотрел на бочку:

— В этой воде хоронить можно.

— Точно, — отозвался Коннорс, стоявший за мной в очереди за едой. — Пусть в ней похоронят то, что там издохло, — и он кивнул в сторону кухонной палатки.

— Да это от нашей жратвы так воняет, — сказал Банджо.

— Я сблевану сейчас, — Коннорс изобразил муку на лице и схватился за живот. — Что это за погань? Где наши пайки?

— Гейнсбургеры, — сказал Банджо. Так мы окрестили армейское консервированное мясо — в честь собачьих консервов. Процесс консервации превращал нормальное мясо в нераспознаваемую, жесткую, сухую субстанцию, вымоченную в жире.

Подошла моя очередь. На поднос улеглись гейнсбургеры, картошка быстрого приготовления, вареная капуста, тушеная кукуруза и круги консервированного хлеба. Я отправился к бункеру, чтобы поесть в компании своих товарищей, на куче мешков с песком.

— А пиво сегодня будет? — спросил Коннорс.

— Завтра. Слетаю в Кинхон и привезу полный груз, — сказал Нэйт.

— И как это ты ухитрился? — огорчился Коннорс.

— Удача, мастерство, опыт, лизание жоп. Сам знаешь, — ответил ему Нэйт. Он закончил с едой и приступил к трубочному ритуалу.

— Как думаешь, этот бункер выдержит прямое попадание? — спросил меня Реслер.

— Навряд ли. Вообще, это, наверное, смотря какой толщины мы сделаем крышу.

— Какой мы ее сделаем толщины, капитан Фаррис? — Реслер повернулся к командиру нашего отделения.

— Думаю, капитан Шейкер хочет, чтобы мы ее сделали в два мешка толщиной, — ответил Фаррис, пытаясь устроить у себя на коленях посуду.

— А прямое попадание она выдержит?

— Ни за что, — сказал Фаррис.

К полудню следующего дня мы уложили на стропила перфорированные стальные панели (ПСП); обычно их используют для постройки дорог и взлетных полос. А потом закончили крышу, уложив два слоя мешков. Крыша немного просела в центре, но внутрь вполне можно было войти, чуть пригнув голову. Снаружи сооружение выглядело прочным и солидным. Настоящий образец для еще трех бункеров.

После обеда мы вновь принялись набивать мешки и тут прибежал рядовой Берн, штабной посыльный.

— Мистер Коннорс, мистер Банджо, взлетайте быстрее!

— Что случилось? — Коннорс бросил лопату.

— Нэйта сбили, когда за пивом летел!

— Банджо, пошли, — и Коннорс побежал к штабной палатке. Реслер, Райкер, Лиз и я провожали их взглядами.

За всем этим копанием и строительством я совершенно забыл о людях, которые очень хотели, чтобы нас здесь не было.

А ночью, при бледном свете луны, мы отмечали пивной вылет. Четыре пилота, каждый из которых держал нераспечатанную банку пива, прошли маршем вокруг бункера. С реверансами и песней «О благородный вождь» они приблизились к Филдсу, который, хохоча, восседал в шезлонге, поставили пиво на бункер и отошли назад. Эти четыре одинокие банки и были всем, что осталось от ста ящиков, которые Нэйт и Кайзер взяли на борт в Кинхон.

Впрочем, «Змеи» одолжили нам достаточно пива, чтобы хватило на вечеринку. Мы расселись вокруг бункера и слушали, как Нэйт и Кайзер рассказывают свою историю.

— Мы с Кайзером летели на двух тысячах футов, и тут нас достали, — говорил Нэйт. — Откуда стреляли, я не видел, но как попали, услышал. Две пули перебили топливопровод рядом с двигателем и через несколько секунд стало ну очень тихо.

— Тихо — не то слово, — перебил его Кайзер. — Я слышал, как у меня сердце стучит.

— Это была моя первая настоящая авторотация. Я сбросил шаг и выбрал место для посадки. С тонной пива мы поехали вниз довольно быстро, но сел я нормально.

— Ага, — сказал Кайзер. — Нормально. Полозья, блядь, на два фута в землю вогнал, а так нормально, да.

— Ну, подумаешь, жестковато. Я ничего не погнул, — ответил Нэйт.

— Наплевать, погнул, или нет. Главное, сами живы, — сказал Филдс, улыбаясь. — Что дальше было?

— В общем, мы в траве, трава высотой до жопы, смотрим в сторону деревьев. Как только в нас попали, Кайзер дал аварийный сигнал по радио. Борттехник и стрелок оставались за пулеметами и прикрывали нас, — Нэйт держал в одной руке зажженную трубку, а второй обхватывал локоть. Рассказывая, он сгорбился и периодически проводил трубкой, как указкой, подчеркивая тот или иной факт. — Мы, похоже, сели далеко от ВК, потому что больше в нас не стреляли. Через пару минут прилетел слик от «Змей», связался с нами по радио, чтобы убедиться, что все чисто и подобрал нас. Мы взяли с собой радио и пулеметы. Кайзер хотел прихватить немного пива, но «Змеи» ждать бы нас не стали. Как только мы затащили жопы в их вертолет, тут же взлетели, — Нэйт показал трубкой вверх. — Пока «Змеи» нас подхватывали, прибыли майор Филдс с Коннорсом и Банджо, с ними прилетел и ганшип. Мы встретили их на полпути. С того момента, как мы покинули вертолет и до того, как вернулись, прошло примерно полчаса, — и Нэйт сделал жест в сторону Коннорса.

— Моя очередь? — ухмыльнулся Коннорс. — Когда мы прибыли на место, гуки были очень заняты. Я слышал, как они сматываются в лес, заслышав нас. Ганшип спикировал на них, но было уже поздно. Когда с ганшипа передали, что все чисто, мы сели, — Коннорс сделал паузу, чтобы посмеяться вместе с Нэйтом какой-то их собственной шутке. — Короче, трава на этой поляне была реально высокая, — Коннорс отхлебнул пива. — Как я уже сказал, гуки были заняты. Судя по всему, они пытались испортить вертолет, потому что потратили массу времени, чтобы порубить сиденья в лохмотья, намазать приборы говном, набить кабину землей и напихать палок в выхлопную трубу. Эти вьетнамцы такие умные, что сил нет. Но одна вещь им действительно удалась. Они забрали все пиво, до последнего ящика. Вот это уже настоящий терроризм.

— Но… — и Нэйт поднял бровь.

— Но один ящик они не заметили. Он выпал в траву и никто не знал, куда. Пока я не посадил вертолет весом в шесть тысяч фунтов точно на него.

Филдс хохотал почти до слез.

— Но, — продолжал Коннорс, — я все же пощадил несколько банок, — и он указал на четыре «Будвайзера», стоявшие на бункере. Мы зааплодировали. Коннорс поднял одну банку и сказал:

— За «Священников»! Чтобы больше пива и меньше стрельбы.

Небо потемнело, луну закрыли грозовые облака, на землю упали первые капли дождя и вечеринку пришлось сворачивать. Я вспомнил, что так и не успел докопать сточную канаву вокруг своей палатки.

— Чувак, если сюда залезет змея, я даже не знаю, вылезу ли под этот ебучий дождь, или пусть кусается, — послышался приглушенный голос Реслера из соседней палатки.

— Змея? — это был голос Лиза, палатка которого стояла рядом. Дождь молотил так, что казалось, будто ткань рвется. Моя палатка была закрыта наглухо и я смотрел, как струйки воды стекают по брезенту. Когда вода начала капать на земляной пол, я достал карманный нож и вырезал канавку, чтобы стекала.

Я писал ночное письмо Пэйшнс. Я писал не о полетах, а о своей палатке, о постоянных перестрелках по периметру и о сержанте, которого укусила змея — он не проверил свой спальный мешок, прежде чем в него забраться. К счастью, у нас было противоядие. Говорили, что боли от него не меньше, чем от самого укуса.

Сквозь рев дождя доносилось уханье минометов и пушек с соседних позиций. По всему периметру потрескивали винтовочные выстрелы. Я представил, каково охранять периметр в такую ночь.

Под бельем что-то зашевелилось. Я оцепенел. Что-то холодное ползло по моей икре. Змея? Что делать? Если я заору или пошевелюсь, она меня укусит. По палатке долбил ливень, а я моментально взмок в душном воздухе.

Когда оно добралось до колена, я понял, что это. Я откинул белье и огромное коричневое насекомое вылетело в ночь.

— Змея! Змея! — вопли Коннорса хоть и приглушались бурей, но доносились отчетливо. Я высунулся наружу и посветил фонариком туда, где стояла его палатка. Палатки не было. И он, и палатка провели остаток ночи в штабе.

Я высунулся из палатки, чтобы надеть ботинки. Ночью буря прекратилась. Утро было солнечным, даже красивым. Моррис с Деккером брились за штабной палаткой, используя стальные шлемы, как тазики. Я заправил брюки в ботинки и пошел повидаться с обсиральней. Дождь даже унес немного аммиачного запаха, который источал пустой ящик из-под ракет, вкопанный в землю. Эти обсиральни были стратегически размещены по всей территории роты. Они работали неплохо, пока не заполнялись — почва уже не могла впитывать больше. Ночью полную обсиральню можно было найти по запаху, без фонарика.

Я подумал, что неплохо бы до завтрака побриться у себя в палатке, но тут увидел толпу, собравшуюся у бункера.

— Блядь, я глазам не верю, — в центре толпы взад-вперед расхаживал Шейкер. — Я потребовал, чтобы вы построили сраный бункер. Бункер, понятно? И что я получил? Получил ебаную кучу говна с землей. Вот что я получил!

Бункер завалился. Деревья и металлические панели торчали под нелепыми углами, между ними свисали мешки. Ничего не поднималось в высоту больше, чем на два фута.

— А, черт, — и Шейкер ушел.

— Наверное, стены надо было делать толще, — заметил Реслер.

Почти каждый в роте работал до пота. Ставили новые палатки — их натяжки протянулись по нашим временным. Ротная дорога была достроена. Мы окапывали палатки и корчевали пни на зоне «Гольф». Ротный бункер был заброшен. Я все еще жил в одноместной палатке, но снизил шансы повстречаться со змеей, впихнув туда раскладушку. Помогло. Наряды раздавались каждое утро, даже если собирать было нечего, кроме мелких веток. Везде была разбросана свежая серая земля — свидетельство нашей работы.

Немногие избранные в роте летали по административным делам в соседние части. В Плейку, на 50 миль к западу, в Кинхон и даже в Сайгон, который был от нас к югу, в 260 милях. Наши командиры и их друзья получили шанс получить важную информацию — например, как надо строить бункеры, осмотреться, привезти пива и перепихнуться с кем-нибудь.

Когда работа на день заканчивалась, мы протирались губками, используя воду из водяного фургона; тазиками служили шлемы. Начальство принимало душ в лагерях спецназа, куда летало по делам.

Я чувствовал, что меня продали в рабство, а потому почел за честь, когда Шейкер взял меня с собой в административный вылет в Плейку. Я взял чистую смену одежды: в городке советников спецназа в Плейку был душ. Кроме того, впервые за две недели у меня появился шанс повести вертолет.

Быть наедине с Шейкером — почти то же самое, что просто быть наедине. За весь полет туда и обратно он не сказал мне ни слова. Наверное, он наблюдал за мной, но если и так, то делал это молча.

В городке советников было классно. Я гулял по тротуарам, принял душ, спустил какую-то мелочь в игральный автомат и купил разное барахло, включая и маленький фотоаппарат.

— Ты бы лучше подождал и взял что-нибудь поприличней, — Уэндалл осматривал мою 16-мм «Минолту». — Какой-нибудь хороший аппарат, «Никон-Ф», скажем.

— Ну, может быть, — ответил я, борясь с неприятным чувством от этой покупки. — Мне так, заснять что-нибудь по-быстрому. Как только в нашем магазине появятся нормальные аппараты, куплю. Когда у нас будет магазин.

— Если соберешься, возьми меня с собой, — сказал Уэндалл. — Я знаю все обо всех фотоаппаратах, какие только есть.

Через день после полета в Плейку я получил шанс впервые встретиться со вьетнамцами. С сотнями вьетнамцев.

— Вот здесь мы расчищаем поле, — Шейкер показал место на карте выше северного рубежа. — Там должен разместиться заправочный комплекс. Работают вьетнамцы. Начали несколько дней назад и теперь наша очередь послать наблюдателя. Это будешь ты, Мейсон.

— И что там надо делать?

— Просто смотреть. У них есть вьетнамский босс, он знает, что как. Ты просто следишь, чтобы они работали и не делали всяких штучек.

— Каких штучек?

— Разных. Они иногда ставят заостренные шесты, которые указывают на наши пулеметные и минометные позиции. Кое-кто из них явно работает на ВК.

Когда я прибыл на место, туда уже добрались грузовики со вьетнамцами. Приехал я в джипе, за рулем которого сидел сержант Майерс. В четыре больших грузовика набили 150 мужчин, женщин и детей. Мне сказали, что это беженцы, которые рады возможности заработать денег. Мужчинам платили сто пиастров день, женщинам и детям — семьдесят пять. (Пиастр примерно равен пенни). Пока мы с Майерсом парковались, водители выпускали людей из грузовиков. Я понятия не имел, что делать дальше, но их начальство отлично все знало. Масса людей в черных пижамах и конических панамах организованно разбежалась во все стороны, а босс орал приказы. У одного грузовика столпилась группа молодых вьетнамцев; босс примчался туда и тут же отвесил одному пинок по жопе. Чистый сержант. Не прошло и пяти минут, как я оказался в центре круга вьетнамских крестьян, вооруженных мачете и топорами. Граница очищенной зоны быстро расширялась — они вгрызались в джунгли, как полчище огромных взбесившихся термитов.

Босс обошел их, и когда убедился, что каждый занят делом, подошел ко мне с широкой улыбкой на лице.

— Хорошо, Да ви? — это слово обозначало капитана. Ни он, ни я не знали, как по-вьетнамски будет «уоррент».

— Ага. У тебя, похоже, все под контролем.

— Хорошо?

— …Да.

— А.

— Тебя как зовут?

— Нгуен, Да ви.

Я увидел группу подростков, которые болтали между собой, разглядывая лагерь.

— Чего они там делают? — я показал на них пальцем.

Нгуен посмотрел, куда я показываю, и немедленно проорал несколько ругательств, которые заставили мальчиков вновь взяться за работу. Они — ВК? Может, Нгуен — ВК? Или тут все ВК? Пока что ВК для меня — это были слухи, ночной шум по периметру.

Солнце палило, вырубка продолжалась. Дети стаскивали нарубленное в центр круга и складывали в кучу, чтобы потом сжечь. Все вспотели. Я вспотел, просто сидя на бревне. В воздухе носился запах пота.

Потный сержант Майерс вылез из джипа:

— Сэр, что мне делать?

Делать-то? — подумал я про себя. Делать? С какого хуя я знаю, что делать? У меня что, на лбу написано «Специалист по расчистке джунглей»? Я летчик. А ты сержант. Сержанты всегда знают, что делать, до мельчайших деталей. Это общеизвестно.

— Ну-у… — сказал я, наконец. — Просто ходи, сержант, смотри, как они работают. Э-э, и за знаками тоже следи.

— За какими знаками, сэр?

— Они иногда ставят отметки, которые показывают на наши оборонительные позиции.

— А, понял, — и он пошел прочь. Тут я решился дать ему совет, который всегда давали мне:

— Будь осторожен, сержант.

Он обернулся и кивнул с серьезным видом.

Я слез с бревна, на котором сидел, пока говорил с Майерсом и отправился побродить. Когда вернулся, Нгуен оказывал помощь маленькой девочке, порезавшей ногу. Когда я подошел, девочка подскочила, но Нгуен прикрикнул на нее и она села на место.

У нее был двухдюймовый порез на щиколотке. Нгуен вытер его грязной тряпкой, которая была его головной повязкой. Я крикнул Майерсу, глазевшему на одну из женщин, чтобы он принес аптечку из джипа. Девочка следила за мной с осторожностью, ей было и страшно, и любопытно.

Майерс пришел с аптечкой и Нгуен отошел в сторону, явно злясь на такое вмешательство. В когтях американца девочке стало еще страшней — ведь она думала так?

— Я займусь, сэр, — сказал Майерс.

Он закатал ей брючину до колена и принялся чистить порез ватным тампоном с перекисью водорода. Рана вспенилась розовыми пузырями и девочка захныкала. Я решил, что она никогда не видела раньше, как действует перекись. Я сказал Нгуену, чтобы он объяснил ей, что это хорошее лекарство.

— Хорошо? — кажется, он удивился.

— Да, хорошо, — кивнул я. — Скажи ей.

Он сказал, и девочка заулыбалась.

Она ушла, прихрамывая, чтобы пообедать со своей семьей, а я решил немного подучить с ее помощью вьетнамский. Я объяснил Нгуену, что мне нужно. После обеда (пайки для меня и Майерса, рис и что-то непонятное для вьетнамцев) девочка уселась рядом со мной на бревне.

Она сказала, как ее зовут, но хотела, чтобы я звал ее по-американски. Очаровательная, невинная девочка с другого конца мира настаивала, чтобы я звал ее Салли. Было обидно.

Я заучивал слова, показывая на разные вещи и записывая, что она говорит в записную книжку — фонетически, конечно. До конца дня я записал много слов, как то: часы (дамн хо), нож (каи зова), зуб (зинг). Мы провели целый час, составляя предложения из слов, которые я узнал. Пока она учила меня, то успокоилась и стала улыбаться.

Я услышал, как орет Нгуен и глянул, чтобы узнать, в чем дело. Он ругал группу вьетнамцев на южном краю. Майерс спал в джипе, надвинув шапку на лицо. Встав, я оглядел круг. В северной части один человек сидел на земле, а вокруг него мелькали мачете. Стало интересно, чего это он там расселся, но тут Салли похлопала меня по плечу.

Она не просто учила меня вьетнамским словам, но еще и спрашивала английские. А по плечу она меня хлопала потому что я оглядывался вокруг, вместо того, чтобы ее учить.

— Дерево, — сказал я, когда она показала на нашу скамейку, но это было не то, что ей нужно.

Я поднялся и подошел к джипу, по дороге еще раз глянув на сидящего. Теперь он лежал. Это уже было слишком. Дай им дюйм — захапают милю. Я позвал Нгуена:

— Скажи этому мужику, чтобы работал, — и показал на лодыря; тот был в сотне ярдов от нас. Нгуен убежал.

— Вставай, сержант, — я подошел к джипу. Майерс качнулся вперед, его шапка упала.

— Виноват, сэр. Всю ночь стоял на посту, — очень может быть, что и не врал.

— Ладно. Нам остался где-то час. Постарайся в этот час не заснуть.

— Есть, сэр.

Майерс ушел, а я начал смотреть, что делает Нгуен. Он возвращался. Человек позади него все еще спал.

— Ну что, Нгуен?

— Он не работать больше, Да ви. Он мертвый.

— Как мертвый? — я заморгал. — Ты сказал «мертвый»?

— Да, Да ви, — Нгуен кивнул, констатируя факт.

Ерунда какая-то. Тупой гук явно не понимал, что я говорю. Мужик спал, а Нгуен хотел его покрыть. Если бы он умер, или умирал, уж конечно толпа вокруг него сказала бы что-нибудь. Может, это какая-то хитрость? Нгуен — ВК и хочет, чтобы я туда подошел, а они все изрубят меня на куски? Майерс точно ничего не заметит.

Я подошел к спящему. Нгуен бежал следом. Человек, похоже, был его шурином.

— Нгуен, я знаю, что он спит, так что не пытайся меня остановить.

Нгуен не ответил. В горле у меня что-то сжалось, я не мог понять, почему.

Человек не поднялся, когда я подошел к нему. Он удобно лежал на боку в траве, а над его язвами на ногах кружились мухи и мошкара. (У всех вьетнамцев язвы на ногах). Он не дышал. Откуда-то появился Майерс, нагнулся и проверил пульс на шее:

— Мертв, сэр.

Нгуен показал мне, что его убило. В шести футах от трупа лежала обезглавленная змея. Где-то посреди порезов и царапин на ноге был и змеиный укус. Его укусили, он убил змею и сел, чтобы умереть. Его друзья, работавшие рядом, не бросили работу, чтобы прийти на помощь. Они знали, и сам он знал, что когда тебя кусает такая змея, ты умираешь. И умер.

Рабочий день закончился и беженцы выстроились в пятидесяти футах от грузовиков. Приехал джип с деньгами, труп унесли в лагерь. Из джипа вышел офицер с черным виниловым дипломатом, который страшно не вязался с джунглями и начал выдавать вьетнамским рабочим зарплату.

Пока он расплачивался, я искал глазами Салли. Я не видел ее с момента этого змеиного укуса. Она была моим единственным знакомым человеком не в армии, она казалась мне умной и понятливой. Я предавался фантазиям о том, как спасти ее от этой жуткой жизни. Найти ее так и не смог.

Я увидел, как один мальчик, сделав шаг назад, наступил на ногу человеку, стоявшему позади. Тот мгновенно с силой ударил его кулаком по макушке. Мальчик почти осел на землю с гримасой, но не сказал ни слова.

Грузовики уехали. Майерс и я проверили местность в последний раз. Мы нашли три явно различимые стрелы, направленные на наши укрепления из мешков с песком. Грубые зарубки на них, по-видимому, указывали дистанцию. Мы разбили эти знаки.

В тот же день мы с Шейкером, Фаррисом и Реслером поехали в деревню Анкхе. Поездка была официальной, нужно было купить всякое разное — свечи, керосиновые лампы, подстилки и шезлонги. Таскать добро должны были я и Реслер.

Деревушка была маленькой и пыльной. Кое-где было припарковано еще несколько джипов. Один бар казался довольно оживленным, но Шейкер не позволил нам зайти.

Глядя на улочки, я думал, где могут жить беженцы, расчищавшие место для заправочного комплекса. Я не узнавал никого из встречных.

— Мейсон, там нашли несколько взводных палаток, — объявил наутро Реслер через брезент. Я еще не встал. Как правило, он поднимался к завтраку раньше меня. — Они хотят, чтобы мы выбирались из наших одноместных, но держали их под рукой.

— Зачем? — спросил я хрипло.

— Чтобы держать в них всякое имущество. Во взводной палатке будут двадцать человек, так что твои клюшки для гольфа могут и не поместиться.

Ну, теперь все по-взрослому. Взводные палатки были сделаны из тяжелого зеленого брезента и натягивались на здоровенный шест. Днем их двери скатывались. Из-за темного цвета палатка поглощала столько тепла, что входя вовнутрь, ты чувствовал поток воздуха — словно горячее дыхание. Сочетание жары и влажности приводило к бешеному росту грибков и плесени. Из-за этой жары днем в палатках почти никого не бывало. Впрочем, мы в любом случае работали целый день.

Этим вечером мы переехали в новую уютную взводную палатку. Моя раскладушка и восемь других были с одной стороны, а напротив еще десять. В шести дюймах справа от меня располагался Нэйт. Слева — Джон Холл, из передовой группы. Напротив — Уэндалл и Барбер. Но встать в палатке в полный рост все же было нельзя.

Тем же вечером мы говорили о нашем командире, майоре Филдсе, которого сняли с должности. Его отстранили от полетов из-за затяжной ушной инфекции. Перед ужином он устроил нам сюрприз, собрав нас, объявив о своем уходе и представив своего преемника, майора Уильямса. Филдс был своим парнем. Уильямс же дал понять, что нас ожидает в будущем — со всем очарованием армейского устава.

— Я очень уважаю майора Филдса за то, что он сделал со второй ротой. Я вижу, что вы хорошо поработали, — он без улыбки оглядывал наш неровный строй у кухонной палатки. — Но с завтрашнего дня мы ускоряем темп. Здесь нужно еще многое сделать, к тому же, мы будем получать боевые задачи, плюс к этому будет много учебных вылетов. Учеба — ключ к выживанию. А выживание, джентльмены, это главное, — и он свел свои густые брови к переносице. В уголках рта у него лежали жесткие складки. Лицо, идеально подходящее для такой службы.

— Вот черт, я-то надеялся, что мне дадут какую-нибудь работу потяжелее в зоне «Гольф», — сказал Коннорс, залезая в палатку уоррентов. — Но наш новый старик посылает меня завтра утром в полет, вместе с нашим старым добрым Мейсоном.

— Класс, — ответил я, продолжая чистить свой новый «Смит-Вессон» калибра 38. — А еще кто?

Я опустил сверкающий длинноствольный револьвер в черную кобуру на бедре. Днем раньше мы сдали наши «сорок пятые» и получили взамен вот такое ковбойское оружие. Отличные новые игрушки для летчиков.

— Это совместная операция. Наша рота посылает четыре машины. Мы с тобой, Нэйт с Реслером, Уэндалл с Барбером, Холл с Морстоном, — и все оторвались от своих «тридцать восьмых». — Блин, мужики, вы как на «Окей Коррал» собираетесь.[8]

— Неправ, партнер, — и Холл прокрутил барабан своего револьвера. Потом защелкнул его и прицелился в палаточный шест. — Это не «Окей Коррал». Это «Джунгли-уя». «Перестрелка в „Джунглях-уя“», — Холл подмигнул и сделал изрядный глоток из своей фляжки.

Задачу нам дали простую: утром мы проходим над перевалом Анкхе в сторону Кинхон, поворот влево между двумя гребнями и заход в долину Винтхан, известную нам, как долина Счастливая. Там мы высаживаем патрули, возвращаемся обратно и ждем. Сапоги свяжутся с нами, когда их понадобится забрать. Кавалерия высылала такие патрули с самого начала. Теперь пришел и наш черед.

Пехотинцы собирались на третьей дорожке зоны «Гольф». Каждые десять человек были прикреплены к своему вертолету. Следили они за нами так, будто боялись, что в ходе предполетной проверки мы куда-нибудь смоемся.

По случаю первой боевой задачи я надел самую чистую форму, бронежилет, настоящие летные перчатки и опустил в набедренную кобуру «тридцать восьмой». Броневых нагрудников у нас не было, они еще не прибыли. В кабине «Хьюи» я подключил шлем к переговорному устройству, повесил его на крюк над головой, потом вылез и стал смотреть на то, как Коннорс проводит осмотр.

— Слишком много идиотов разбились, потому что забивали на предполетный осмотр. Я хочу, чтобы ты каждый раз делал то, что я тебе сейчас покажу.

Я кивнул. Мы стояли у грузовой кабины, слева от машины.

— Первое. Проверить зеленую книжку.

И он ее проверил.

— До черта людей не обратили внимания на большое красное Х, которое борттехник поставил на первой странице. Ты можешь пропустить то, что он записал. Запомни, что это машина борттехника, он здесь механик. Ты просто проверяешь его работу. А значит, сразу узнай, что он думает о состоянии вертолета.

Коннорс захлопнул книжку и положил ее в карман позади центральной панели. Потом он опустился на землю.

— Все знают, что перед первым полетом нужно слить немного топлива, чтобы избавиться от водяного конденсата, — и он показал на брюхо «Хьюи». — Зуб даю, что половина этих дятлов так не делает.

Я встал на четвереньки, добрался до сливного клапана и нажал его, чтобы несколько унций топлива вылились на землю. Никаких водяных капель я не заметил.

Коннорс продолжал осмотр, указывая мне на вещи, которые считал важными и на которые мало кто обращал внимание. Он знал машину, как свои пять пальцев и действительно отлично подходил для должности инструктора. Мы проверили рулевой винт. Я снял фиксирующий трос. Потом мы добрались до правой стороны вертолета и Коннорс взобрался на крышу по скрытым ступенькам между дверями пилотской и грузовой кабин. Крыша у «Хьюи» плоская и по ней можно свободно ходить, проверяя втулку винта, колонку, трансмиссию и тяги. Коннорс указывал на предохранительные чеки на разных деталях автомата перекоса, на поводки, стабилизаторы и управляющие амортизаторы. Мы тщательно проверили главную гайку на вершине втулки — она удерживала все это хозяйство вместе.

— Все проверяют главную гайку, но никто не смотрит, нет ли трещин в комлях лопастей, — сказал Коннорс. — А что с нее толку, если лопасть разломится и оторвется?

Я кивнул.

Мы залезли в кабину и в глаза нам ударило утреннее солнце. По плексигласу разбегались белые полосы — следы напряжений. Парень по кличке Рыжий, борттехник машины, помог мне пристегнуться на правом кресле. Под лучами солнца быстро стало жарко. Около моей поясницы появились темные пятна; я чувствовал, как пот капает с моего спрятанного «Дерринджера». Эта затея явно долго не проживет. Я надел темные очки. Коннорс следил за мной с левого кресла, с классическим видом инструктора-которому-совсем-неинтересно-но-на-самом-деле-он-следит-за-тобой-как-ястреб. Он скрестил руки на бронежилете, смотрел прямо перед собой, но бросал быстрые взгляды, наблюдая за тем, что я делаю. Я прошел предполетные процедуры по памяти и нашел машину ведущего — ее отделяли от нас два вертолета. Еще несколько минут потоотделения, и я увидел, как командир из кабины вертолета «Змей» кружит рукой: сигнал на запуск. Завыл стартер, лопасти медленно провернулись и прошло зажигание. Лопасти слились в диск; мы были готовы. Я щелкнул переговорным устройством, запросив стрелка и борттехника о готовности. Раздались ответные щелчки: готовы.

— Не забудь заставить их проверить двери, — сказал Коннорс.

Я кивнул и сказал им, чтобы проверили, на месте ли шпильки, которые держат двери открытыми. На месте. Без шпилек двери могут сорваться с направляющих и их унесет потоком.

Вскоре шестнадцать сликов и четыре ганшипа стояли в готовности на третьей дорожке. Пехотинцы ждали, когда мы снимемся с площадок.

Ведущий назначил каждому звену из четырех машин позывной в виде цвета. Порядок был всегда одним: «Желтый», «Белый», «Оранжевый», «Красный». В звене мы получили номера, говорящие о нашем месте в строю. Мы с Коннорсом были «Оранжевым-4». Экипаж каждой машины по очереди называл свой позывной. Черед дошел до нашего звена и я услышал:

— «Оранжевый-1», — Морстон.

— «Оранжевый-2», — Уэндалл.

— «Оранжевый-3», — Нэйт.

— «Оранжевый-4», — сказал я. После нас перекликалось «красное» звено. Мы поднялись в воздух и выстроились в длинную линейку вдоль третьей дорожки.