V. КОСТРЫ ПАРТИЗАНСКИЕ

V. КОСТРЫ ПАРТИЗАНСКИЕ

Я даже не знала, что между Сочи и Сухуми в военные годы наши саперные части пробили в горах туннели и поезда теперь могли идти прямиком на Тбилиси, а оттуда на Баку и дальше в сторону Москвы.

Через неделю после моего разговора с начальником Крымского штаба партизанского движения наш эшелон тронулся в путь. На каждой большой станции мы стояли сутки, а то и больше. Когда подъехали к Гудаутам, я пошла к капитану Чепиге — попросила разрешить мне и моей подруге Даше Федоренко во время остановки в Сухуми навестить родных. Я была почти уверена — он мне откажет. Но Чепига сам сказал: поскольку мы едем в Москву на курсы радистов-партизан, конспирацию можно ослабить.

— Идите, девочки, но, чур, к рассвету как штык быть на месте.

Вот и родной город. Поздним вечером наш поезд медленно подходит к вокзалу. Сердце мое стучит сильнее, чем в крымских выбросках. Я соскочила на ходу, Даша за мной. Вдруг слышим, нас зовет Чепига, протягивает из окна объемистый сверток:

— Возьми, Чижик, пригодится. А теперь шагайте быстрее, одна нога здесь, другая там. Привет родным.

Мы с Дашей стучали по дороге кирзовыми сапожищами. Бушлаты пришлось скинуть — в них было жарко. Вот и знакомый мост. Тут все — каждое деревце, каждый кустик — напоминает детство. В любом доме знакомые…

На минуту остановились; у меня прервалось дыхание. Даша говорит:

— Ну теперь-то ты не скроешься — узна?ю твое настоящее имя. — И вдруг как заплачет.

Я испугалась:

— Ты чего?

Сколько помню — не видела ее плачущей. Что могло случиться?

— Не обращай внимания, — говорит Даша и сквозь слезы бранится. — Проклятые нервы. Ты сейчас увидишься с родными, а я не знаю, живы ли мои: они на оккупированной территории. Ну да ладно, пошли…

Я умоляю Дашу не проговориться — не назвать меня Женей. Она в ответ:

— Вот дуреха! Ты ведь до сих пор не сказала своего настоящего имени.

Шепчу ей:

— Я Дуся, Дуся, Евдокия. Евдокия Афанасьевна Мельникова. Запоминай. Если ошибешься — повторно произойдет скандал. Мне еще придется изворачиваться. До сих пор не знаю, что стану говорить. Имей в виду — мы с тобой медсестры… Нет, что я, — мы уже фельдшерицы. Я писала, что окончила медицинские курсы.

Подходим к дому. Отец с матерью рано ложатся. Прислушиваемся — за дверями тихо. Принюхиваюсь сквозь щелку двери — съестным не пахнет, кажется, что дом нежилой. Только собралась стучать — в кустах кто-то зашевелился. Я включила фонарик, смотрю — бежит моя младшая сестренка Вера. Тогда я осветила себя, чтобы поняла, кто пришел. Шепчу ей:

— Подожди обниматься… Верочка, Верусенька… Где папа и мама?

— Дома, где же.

Даша стоит в стороне. Я Верку расцеловала и зажала ей рот ладонью:

— Молчок. Слушай меня. Как это получилось, что папка мне написал?.. Он мне написал с обидой, будто я вышла замуж, а ему не сообщила…

— А то нет?

— Вам Мотя написала?

— При чем тут Мотя? Я в городе учусь на курсах кройки и шитья. Иду по набережной — навстречу морячок. Оказывается, Сережка Маргелашвили. Говорит, видел тебя в военной форме и ты ему назвалась Евдокимовой Евгенией Ивановной. Спрашиваю: как так? А он делает таинственное лицо и больше ни гугу. Я рассказала папе с мамой — они решили, что ты замуж вышла.

У меня камень с души. Теперь проще. И я все объяснила Вере.

Мы перешептываемся с сестренкой. Рядом открытое окно. Вижу: белеет фигура.

— Верка, домой!.. Ты с кем? — И вдруг как закричит: — Старуха, просыпайся, зажигай лампу! Дуся, Дусенька приехала!

Чиркнув спичкой, он сам, не дожидаясь матери, зажигает лампу. Я вбегаю в дом и при тусклом свете вижу сидящую на кровати маму. Прижимаюсь к ней и целую, целую дорогое морщинистое лицо. Отец суетится по комнате — босой, в нательном белье. Я вижу его волнение, он что-то ищет, хлопает дверцами шкафчика. Не поцеловал меня, не поздоровался с Дашей. Когда отец волнуется, он быстро-быстро моргает. Вот и сейчас так: моргает и никого не видит. Я догадалась — ему хочется нас накормить, угостить, да нечем. Мы с Дашей развернули чепигинский сверток; в нем было несколько банок консервов, хлеб, сухое молоко, пакет сахара. Отец достал чайник с виноградным вином. У него оно свое, со своего виноградника. Посидели, поговорили. Отец с матерью сильно состарились, а Вера выросла и расцвела. Отец нас поставил спинами друг к другу. Оказалось, что я все-таки выше.

— Смотри-ка, мать, наша Дуся в армии на казенном харче подросла! — Потом подвел меня к дверному косяку, где у него были зарубки, отмерил плотницким метром. — Елки-палки! Это ж надо! Вытянулась на цельных восемь сантиметров. Ну, ты здорова стала, Евдокия! Нет, в Евгении не годишься. Евдоха ты и есть Евдоха.

Я со смехом говорю:

— Папа, это Серго намутил. Верочка мне рассказала. А какой мой рост? Сто пятьдесят семь? Так ведь все равно я у вас останусь самой маленькой. Вера меня обязательно перерастет. Вот посмотри на подругу мою Дашеньку. Сила. Не то что я. В нашем медсестринском деле, когда приходится перетаскивать раненых, переворачивать с боку на бок… Я именно от этих физических упражнений стала чуточку крепче. А так-то меня в госпитале называют Чижик, птичка-невеличка…

Мама смотрит, щурится. Очень она состарилась. Вот сейчас выпила домашнего вина, чуть порозовела, улыбается:

— Дусенька, ты насовсем, что ли, приехала?

— Ишь чего захотела, — говорит отец. — Разве пустят сейчас насовсем, когда конца войны еще не видно. Хорошо, дочка, ты фельдшер, раненых лечишь, солдатские муки облегчаешь.

— Ты прав, отец. Работать нам в госпитале приходится много, но не опасно. На фронт нас не пошлют, едем в Москву, в хорошее, спокойное место.

Мать заулыбалась, вроде поверила. Который раз я говорю своим старикам неправду. Нехорошо на душе, но иначе нельзя.

Далеко за полночь легли спать.

Мы с Дашей крепко заснули, а отец и мать проговорили до самой зари о чем-то своем, тревожном.

Рано утром мы выпили чаю и побежали на вокзал. Отец пошел нас провожать. Мама осталась в слезах. Отец отчитывает ее, сердится:

— Ну, старая, чего заголосила? Нет чтоб дочку проводить подобру-поздорову, а ты своими причитаниями душу ей расстраиваешь. Разве будет она спокойна, когда мы ее так провожаем?

Отец уходит с Дашей вперед, размахивая руками и браня маму.

Прижавшись в последний раз к груди мамы, крепко ее целую и бегу.

Не дойдя до вокзала, я отвела папку в сторону и говорю:

— Дальше вам с Верочкой ходить не надо, будем прощаться. Там стоит военный эшелон, и вас к нему не подпустят.

Папка грустно посмотрел и, обняв меня, так сказал:

— Доченька, милая, прости меня, дурака, что я сгоряча написал глупое письмо. От начальства небось попало?

— За что?

— А за то, что упомянул твое секретное имя. Я к тебе вчера вечером и под утро подходил: не пахнет от тебя госпиталем, а пахнет от тебя порохом. Понимаю отлично, кто ты есть. Понимаю и благословляю.

Вот когда я кинулась на шею своему старичку и целовала его со слезами. А он спросил:

— Кто муж-то твой, а, товарищ Евдокимова? Небось гражданин Автомат?.. Ладно, маме и Верке ничего не скажу. Держись, Женя!

Напоследок и Даша расцеловала моего папку. Одна Вера по своей молодости не догадалась, с чего это мы перемигиваемся, как заговорщики, радостно переглядываемся, на что-то друг другу намекая.

Пора расставаться. Я смотрю на сгорбленную фигуру отца. Он машет мне на прощание фуражкой. Может, вижу его в последний раз. Присев на корточки, плачет, уткнув лицо в колени, Верка. Я тоже не удержала слез, горько заплакала и побежала.

* * *

…Поезд, вынырнув из туннеля, катит над берегом моря. Я уныло гляжу в маленькое окошко на келасурский морской пляж и удаляющийся город. Девушки молча сидят.

Первой заговорила Ада Паршина:

— Хватит, Чижик, разводить тоску.

Даша тоже вздыхала — расстроилась вместе со мной.

Поезд наш еле тащился, нас подолгу держали на каждом полустанке. Десять дней мы ехали до Баку. Начался апрель. Ночью дул холодный ветер, и утром не хотелось вылезать из-под теплых бушлатов. Город Баку предстал перед нами закопченный, в маскировочных пятнах. Словно и здесь прокатилась война. Весь он такой был или только возле вокзала, не знаю. Двое суток наш эшелон стоял в этом по-военному суровом Баку. Выкупались в вагоне-бане и поехали мимо гор, по степи-равнине…

…В Москву я попала впервые в жизни. Хоть город и был размалеван маскировочными щитами, я видела и чувствовала его красоту. Хотелось побыть тут как, можно дольше, но разгуливать нам особо не пришлось. На третий день по прибытии определились на курсы, где учеба шла каждый день, включая воскресенья.

Как только мы приехали, выяснилось: Центральный штаб партизанского движения расформирован, а курсы радистов и минеров переданы Украинскому штабу. Нам сразу же сказали, что теперь в Крым не полетим, там, мол, и без нас справятся, а по окончании всех пошлют на оккупированную часть Украины.

Вскоре все были распределены по группам. Командиром специального отряда был назначен капитан Чепига. Женьку Харина и меня он попросил включить в свою группу. Ему в этом не отказали, и я была очень рада: как-никак знакомый командир, симпатичный и, по всему видать, боевой.

Мы с Женькой принялись изучать шифр и новую радиостанцию РПО-2 с приводом для передачи. Свой безотказный «Северок» я беру с собой на всякий случай, мне ужасно не хотелось с ним расставаться.

Проходим переподготовку. Требования куда строже, чем были в нашей разведшколе. Оно и понятно: командование знает, что имеет дело не с какими-то деточками, а с сознательными и обожженными войной разведчиками.

С Дашей нас разлучили. Она рвалась на оккупированную часть Украины с тайной надеждой отыскать своих родных. Может, поэтому слишком старалась и ее отметили как радистку наивысшей квалификации, а в результате оставили в Москве при штабе оператором.

К концу июня сформировалась наша группа в двенадцать человек. Командир — Владимир Павлович Чепига, начальник штаба — Виктор Васильевич Транквилицкий… Что толку перечислять людей, я с ними познакомилась пока что поверхностно, а узнала после выброски. Один лишь Женька Харин да еще командир наш Чепига были по-настоящему близкими людьми, но Чепигу я еще в бою не видела и относилась к нему хоть и с душевным теплом, но по разведочной привычке с настороженностью: боевая практика научила меня судить о людях только после испытания огнем.

22 июня 1943 года нас вывезли во Внуково. Место выброски было известно — Черниговские леса. Нам рассказали, что это прославленные партизанские места, где начали свою деятельность отряды Героя Советского Союза Алексея Федорова.

Москва все еще подвергалась налетам, особенно по ночам. И вот в одну из ночей нас повезли на аэродром. Воздушная тревога началась, когда подъехали к парашютному складу. Не обращая внимания на сирену, неподвижно стоит часовой.

Машина вплотную подошла к складу. Еле разыскав его начальника, мы выбрали двенадцать парашютов и погрузили в кузов полуторки. Я чувствовала безотчетную радость, что лечу к партизанам. Нас будут выбрасывать на костры.

Этим все были довольны — ив Украинском штабе партизанского движения и на аэродроме. Действительно, чего лучше! Вот только я да Женька Харин поежились — вспомнили наш последний вылет, когда костры подвели. Но мы с ним переглянулись и никому ни слова не сказали. Не всегда же такая беда, правда? А так-то выброска на костры имеет огромное преимущество перед выброской по карте. Характер помог: я быстро успокоилась. Мало того — развеселилась. Как-никак впервые летела в настоящий отряд, в крепкий коллектив. В прошлый раз мы выбрасывались выручать товарищей, а тут нас приглашали костры бывалых партизан.

…Как мы торопились из Москвы на аэродром, как спешили вытащить из склада все необходимое снаряжение — заставили всех работать под бомбежкой. И вдруг — на тебе! — нас задержали и расселили в палатках. Три дня мы жили на обочине аэродрома, питались в столовой летчиков. Остальное время бегали, ползали, стреляли по мишеням, пропадали от тоски. Начальство говорит: нет сообщения от партизан… вроде бы они где-то на марше. Как станут лагерем и подберут площадку, радируют нам координаты. Успокаивая нас, Чепига сам заметно волновался.

Наконец-то в один из вечеров группе было приказано готовиться к полету. Была получена радиограмма, что отряд расположился под селом Сорокошичи Черниговской области. Его командир Салай примет самолет на костры. В тот же вечер мы с радостью покинули палатки и побежали грузиться.

Навешиваем на себя парашюты, вещмешки, оружие, забираемся в самолет и сразу же отрываемся от земли. Сидеть неудобно. Справа рация, слева питание к ней, сзади автомат, а впереди под самым носом тяжелый вещмешок. Да и все навьючены и вооружены до зубов. Раньше при каждом прыжке я волновалась. Сейчас мне даже весело. Как увижу нахмуренные лица ребят — смех берет. Согнувшись, они пыхтят под тяжестью груза. Женька что-то ерзает, летчики то один, то другой выходят из своей кабины проверять наше самочувствие… Летим уже три часа. Самолет набирает высоту: стало покалывать в висках и в носу; в ушах какие-то щелчки — они все учащаются. Я сразу не поняла, что за щелчки. Приподнялась и увидела в иллюминатор, как рвутся зенитные снаряды. Это немцы хотят нас сбить. Черта с два собьют. Над линией фронта мы летели на высоте три тысячи метров… Чувствуем — наш самолет пошел на снижение. Второй пилот объявляет:

— Скоро Чернигов.

Чепига жмет мою руку: дескать, не бойся. А я ни капельки не боюсь, только бы поскорей прыгать и освободиться от груза.

Самолет круто разворачивается над лесом. Сигнал к выбросу. Становимся друг за дружкой. Чепига первый, я за ним, за мной начальник штаба Транквилицкий, дальше Женька Харин и все остальные. В отблеске костров шевелятся людские тени. Кажется, совсем близко земля. Мы цепляемся карабинами за кольца. Опять я не дотянулась до кольца и нет сил нажать пластинку карабина. Выросла на восемь сантиметров, а все равно коротка. Мне помогает второй пилот. Я плотнее прижимаюсь к Чепиге. Сильный разворот самолета кидает меня в сторону, еле успеваю ухватиться за фалу вытяжного троса. Открываются двери, врывается сильный поток ветра. Тронув меня локтем, Чепига шагает в темноту. Я валюсь за ним и чуть не сажусь верхом на его спину, но… пролетаю мимо. Что такое? И вдруг соображаю: нет привычного толчка от раскрывшегося парашюта. Чем-то больно царапнуло по лицу. Слетел вещмешок, за ним шлем. Похоже, я кувыркнулась вниз головой. Ясно вижу приближающийся лес и его синие очертания. Молнией проносится мысль: получился перехлест строп, купол не набрал воздуха… Может, оторвалась фала вытяжного троса и только благодаря порыву ветра часть купола вырвалась на свободу. Захлебываюсь воздухом, еле успеваю закрыть лицо руками и… слышу треск сучьев. Они больно царапают руки и лицо. Чувствую, что повисла вниз головой. Открываю глаза, но ничего не вижу. Гребу руками по колючей хвое. Напрягаю все силы, чтобы оторваться от того, на чем повисла, или хотя бы подтянуться кверху. Но не могу. На голову давит упаковка с батареями, ее плотно прижимает какая-то ветка. На спине автомат — он давит на затылок. Тяну на себя ветки, какие только попадают под руку. Диск автомата при каждом движении лупит по башке. Я не кричу. Мне и на ум не приходит кричать. Сознание затуманено. Отчетливо понимаю одно: вниз головой долго не провисишь. В горле спазмы, дышать трудно, резкая боль в глазах… Ах, если б была подо мной ветка, на которую можно бы опереться хоть плечом. Но ветки нет. Значит, надо любым способом освобождаться от того, что меня держит. Дотягиваюсь до финки, вынимаю из ножен, зажимаю в зубах, хватаюсь рукой за подвесную систему и режу ножные обхваты сперва справа, потом слева. Ремни сползают под горло. Нечем дышать. Теперь я настоящий удавленник. Размахиваю над головой финкой, чтобы перерезать верхние стропы. Что-то перерезала, от чего-то освободилась, соскальзываю ниже, но вишу. Все-таки вишу. Еще один взмах финкой над головой и… лечу спиной вниз.

Что было потом — не помню.

Очнулась и первое, что почувствовала — резкая тошнота, пересохло в горле: пить, пить, пить… Где я? Открою глаза — верхушки сосен переворачиваются, качаются, куда-то плывут. Закрою глаза — изнутри меня выворачивает. Вот бы напиться. Пробую шевельнуться, но сил никаких. Однако сознание потихоньку возвращается. Вспомнила костры, которые видела из самолета, вспомнила, что кто-то из десантников сказал: «Час ночи». А ведь теперь светло. Открываю глаза. Солнце играет у вершин деревьев. Еще раз пробую пошевелиться, но мешает резкая боль в спине и в голове. И тут вдруг впервые понимаю: я упала и расшиблась, кажется сильно. Глянув на крону сосны, я увидела полураскрывшийся купол своего парашюта с обрезанными стропами. Они покачивались из стороны в сторону. Впечатление точь-в-точь как в море, когда нырнешь и смотришь сквозь толщу воды на большую медузу с ее длинными щупальцами… Это значит — голова моя не в порядке. Вместе с жалостью к себе являются сладкие воспоминания детства, счастливые, теплые и в то же время расслабляющие. Злюсь и корю себя: «Ишь размечталась. Ты ж не в сказке, а на земле. Ну-ка давай живи, действуй!..» Собираюсь с силами и ощупываю себя. Грудные обхваты плотно держатся, на них обрезки строп. Ножные обхваты тут же висят перерезанные. Я повторяю в уме свой ночной поединок с зависшим полуоткрытым парашютом… Толку-то! Жить надо — вот в чем задача. Возникать, воскресать, стрелять врага… Где здесь враг? Не слышно ни врага, ни друзей. Чересчур все спокойно и красиво, тихо и мирно. Неужели правда я на партизанской земле, в тылу врага?

Пошевеливая вокруг себя руками, нащупываю влажный мох. От этого со страшной силой вспыхивает жажда. Мажу ладошками по губам и вроде бы лучше. Лучше. Лучше! Мелькает сознательная мысль-приказ: немедленно прятать рацию и шифр. И, послушная приказу, ползу. Дикая боль в спине, но я ползу. Куда? Да вот бугорок. Это заросшая мхом кочка. Ой какая хорошая! Под ней можно закопать и рацию и шифр. Закопать и запрятать… Опять дикая боль в спине. Наверное, я упала на диск автомата. Как бы не перешибла позвоночник… «Черта с два ты бы тогда двигалась!» И тут я обрадовалась, чуть не расхохоталась: думаю, соображаю, могу соображать… Левая нога разбухла, будто налилась свинцом. Закусив губы, ползу к кочке и тычусь носом в пушистый мох. Он весь покрыт росой, как бисером. Я с жадностью впитываю в себя эту влагу. Чуть горьковатая, она щиплет мне горло, но не могу оторваться, тяну в себя вместе с пушинками мха… Стало легче. Финкой подрезала мох у пня, подняла его, как угол одеяла, накрыла шифр и рацию… Конечно, маскировка не ахти какая, да на первый случай сойдет. И вновь я ползу, подбираюсь к сосне, чтобы попробовать поднять свое побитое тело. Обхватив липкий ствол руками, я начинаю подниматься, опираясь на правую ногу. От напряжения кружится голова, сильно тошнит. И все же я поднимаюсь во весь рост… Только собралась шагнуть, меня подкашивает невыносимая боль в позвоночнике, и я падаю на бок.

Сколько так лежала — не знаю. Очнулась, когда солнце висело над верхушками сосен. Его лучи пронизывали лесную чащобу и достигали земли. Как зачарованная вглядываюсь в красоту окружающей природы. Меж деревьями высоко в небе летают птицы. Приятно успокаивая меня, шумит лес. Высоченные сосны покачиваются и тихонько поскрипывают. На молодом подлеске шелестит хвоя. А все вместе почему-то напоминает мне море. Будто волны шумят, накатываясь одна на другую. Является мысль, что, пожалуй, я умру в этой спокойной красоте. Нет! Нет-нет! Я ругаю себя за слабость. Ведь мы выбрасывались в эти леса для большого дела. Ведь я уже взрослая. Я выросла на восемь сантиметров. Неужели только стала длиннее? Неужели только вытянулась, а сильнее духом не стала?!

Где-то гремит одинокий выстрел. Наш условный сигнал — два выстрела или два коротких свистка. Достаю пистолет и снимаю предохранитель. Лежу, прислушиваюсь. Голову поднять не могу — она бессильно падает на кочку. Вдруг голоса, опять выстрел, второй. Что это? Мне послышалось? Нет, это наши сигналы. Вытянула дрожащую руку с пистолетом и дважды выстрелила. Повернуться не могу.

— Ребята, смотрите, парашют. Чижик где-то близко.

— Да здесь никого нет, только парашют с обрезанными стропами.

— Вот кто-то за деревом лежит.

Я узнаю голос Женьки Харина. Чуть приподнимаю голову и вижу — ноги, ноги, ноги… Надо мной склоняются Транквилицкий, Чепига, еще какие-то двое неизвестных…

— Приподнимите меня, приподнимите!

Мне кажется, что я ору во всю глотку, но меня спрашивают:

— Что, что? Говори громче.

— Приподнимите, — повторяю я, но когда чьи-то заботливые руки поднимают мне голову, я кричу так сильно, что сама себе становлюсь противна.

И опять меня опускают.

— Что, Чижик, что, милый? Больно?

Я успела заметить — народу-то, народу! Тут и старик с бородой, тут и парни, и девчонки. Тут какие-то… в немецкой форме. От их вида меня опять стало тошнить. Долго я потом привыкала к тому, что партизаны носят немецкие мундиры. Мне к губам подносят флягу с водой. Пью, пью, не могу оторваться. Потом осторожно-осторожно десятки рук перекатывают меня на плащ-палатку, потом несут, а мне очень стыдно своей беспомощности.

И вот я в отряде Салая. Он сам в папахе с красной лентой склоняется надо мной. Тут и Чепига. Но Чепига обыкновенный — нет у него ни папахи, ни красной партизанской ленточки.

Был жаркий июньский день. Повозку с сеном, на которой уложили меня заботливые салаевские партизаны, вкатили в тень пушистой сосны. Под головой у меня оказалась мягкая подушка. Вот уж чудо так чудо! За всю свою разведческую жизнь в тылу врага подушки не знала… Пришел пожилой доктор с красной ленточкой на фуражке и с красным крестом на рукаве. С ним толстая старушка в белом халате, она назвалась тетей Маришей. Доктор пока поверхностно меня осмотрел, покачал головой и принялся срезать ножом все лишнее: грудной обхват, ремень автомата, а потом и голенище сапога…

— Что вы делаете! — с ужасом воскликнула я. — Сапог… Где я потом возьму сапог?

Все кругом расхохотались, а доктор сказал:

— Ох, не скоро тебе понадобится на этой ноге сапог.

— Что, и ногу хотите отрезать? — испугалась я.

— Успокойся, все будет в порядке. Ну-ка, тетя Мариша, принесите-ка нам шины… Ладно, пока погодите, надо ее со всех сторон осмотреть. Любопытных попрошу из кабинета удалиться!

Ну и шутник был этот доктор! Какой уж кабинет. Госпиталь под открытым небом.

Доктор понимает, что моему командиру надо со мной поговорить. Он берет тетю Маришу под руку, отводит, и я слышу, как шепчет ей:

— У нас где-то там есть муравьиный спирт.

Я жду, что скажет Чепига, а сама думаю: «Куда я попала? Кажется, и в самом деле в сказку попала».

— Эх, Чижик, Чижик! Как же так получилось? — спрашивает Чепига.

— А вот так и получилось. Парашют оказался неисправным, перехлест строп.

— Это мне понятно, а вот непонятно, почему укладчики так халатно относятся к своему делу. Надо об этом сообщить в штаб.

— Владимир Павлович, сейчас этим горю не поможешь. И виновного вряд ли найдешь…

— Ничего, Чижик, не горюй! Мы тебя скоро поставим на ноги. Все будет хорошо.

Вскоре тетя Мариша принесла растирание, а доктор какие-то палки. Я с удивлением смотрела на них.

— Это шины для ноги, — сказал Чепига. — У тебя перелом, надо установить кость правильно, а потом наложить шины.

Лежу на животе. Подняв гимнастерку, доктор взглянул на спину и охнул:

— Какой черный бугор! Сильный ушиб позвоночника. Потерпи немного. Молодая еще, рассосется. Еще попрыгаешь с парашютом.

Резко запахло самогоном. Тетя Мариша полила из бутылки мутноватую жидкость на ладонь и прикоснулась к моей спине. Она гладила своей шершавой ладонью. Вначале легонько, а потом все сильней и сильней. От боли я вскрикнула и потеряла сознание. Очнулась, когда солнце уже закатывалось за большим роскошным дубом, стоявшим в стороне от повозки. Под ним разбил палатку Женька Харин. Лежала я уже вся перевязанная. Нога моя в шинах и забинтована парашютной тканью. Увидев, что я очнулась, Чепига и доктор подсели ко мне. В стороне, немного смущаясь, стоял Женька. Я попросила пить. Врач проверил пульс.

— Слабая очень, надо дать ей меду с березовым соком. Хорошо помогает.

Уже стемнело. Снова тетя Мариша принялась растирать мне спину. На этот раз я не теряла сознания, но меня прошибло от боли до семи потов…

…День ото дня я чувствую себя лучше, стала садиться на повозке, а потом с наступлением ночи при помощи часового или Женьки училась потихоньку ходить.

Стояли мы недалеко от соединения Попудренко. У них был свой аэродром, с которого на Большую землю отправляли раненых.

Однажды и меня чуть не отправили. Спасибо Женьке — он мне сказал, что я включена в списки. Ладно, я им покажу списки! Вот подходит Чепига:

— Чижик, собирайся, едем на аэродром, самолет доставит тебя в Москву в госпиталь.

Накопив злость, прыгаю с повозки и кричу ему прямо в лицо:

— Нет, никуда не полечу! Ишь чего захотели! Я не маленькая, чтобы так, за здорово живешь, решать мою судьбу. Кость на ноге уже срастается…

— Так ведь криво срастается, — говорит Чепига.

— Ну и что? Пусть криво. Ходить смогу, и ладно. К вашему сведению, я уже давно хожу, давно практикуюсь. Только по ночам. Спросите у часовых, они вам подтвердят. Вот увидите — завтра же начну работать в свои сеансы.

Разинув от удивления рот, Чепига сказал:

— Ну, затарахтела тарахтелка. Не полетишь, не надо. А насчет ночной ходьбы это ты напрасно, подожди немного. — И вдруг посмотрел на меня боком, будто петух: — Да никуда я тебя не отпущу. Вылечим своими силами.

Похлопав меня по плечу, он уходит, напевая свою любимую песенку:

Шла машина из Тамбова,

Под горой котенок спал.

     Да и го-го!!!

«Уходи! — кричит машина. —

А то хвостик отдавлю!»

     Да и го-го!!!

Эта песенка длинная, и поет ее Чепига только в хорошем настроении. Может, он пел ее своим двум ребятишкам, что остались на Большой земле? Может, он намекает, что мне хвостик отдавила военная машина? Ну и пусть. Я тихо себе говорю: «Спасибо вам, товарищ Чепига, никогда, никогда не забуду доброту вашего сердца».

Вижу: из-за кустов выходит Женька Харин.

— Что, Чижик, оставили тебя? Вот и хорошо! Выходи завтра на связь, я тебе помогу.

На другой день рано утром медленно пробираюсь к Женькиной палатке и думаю: надо бы попросить ребят подкатить сюда мою повозку. Харин, подвинувшись, уступает мне место у рации. Я берусь за ключ. Немного волнуюсь, рука дрожит. Начинаю выстукивать свой позывной.

* * *

С партизанами я прошла по лесам Украины и Белоруссии, а потом воевала и в братской Польше.

Иногда я достаю старую военную карту и нахожу на ней знакомые места.

Вот Припять… Вижу песчаный пологий берег, густо заросший вербой. Молодой месяц купается в реке. Тянет туман. Суетятся партизаны на плотах и лодках. Половина людей уже на том берегу. Вдруг из охранения доносят — плывут две баржи. Начальник разведки Николаенко и его бойцы залегли. На баржах — пулеметы, значит, груз ценный. И тут у командира возникла дерзкая мысль захватить всю эту «флотилию».

Мы уже научились воевать, действовали умело и напористо. Вот и на этот раз, скрытно подойдя на лодках к баржам, партизаны с ходу забросали их гранатами, а потом схватились с фашистами врукопашную. Через полчаса мы уже перегружали на берег мешки с мукой и сахаром, бочки с растительным маслом, ящики с салом, свеклу и картошку… Этого продовольствия надолго хватило нам и нашим соседям.

Наш диверсионный отряд заметно вырос, превратился в соединение. Командир Чепига стал майором, начальник штаба Транквилицкий и начальник разведки Николаенко — капитанами. Чтобы повысить организованность и облегчить управление, в соединении были созданы батальоны и роты.

Вот сетка железных дорог… Здесь действовали наши диверсионные группы. Их возглавляли опытные подрывники Николай Пасекунов, Федор Саханчук, Николай Матвеев, Иван Сулим, Петр Терещенко, Иван Янченко…

Противник не успевал восстанавливать пути. На железнодорожных станциях часто возникали пробки. Однажды от подпольщиков мы узнали, что на станции Коленковичи в тупике стоит эшелон с военнопленными. Чепига послал в разведку Игоря Шохина, Карпа Накорника и тринадцатилетнего Ваню, который уже не раз бывал в расположении немцев. Мы знали, что у мальчика погибли родители, что он тяжело болел и его выходила одна старушка. Выздоровев, он твердо решил разыскать партизан. И, как видите, добился своего — встретил наших разведчиков. Ваня часто прибегал к нам, радистам, приносил иногда подарки: то кусок мыла, то краюшку хлеба, то колбасы. Я тоже жалела его, старалась сделать что-то приятное для него. Шила ему белье из парашютной ткани и, когда, измученный, грязный, он возвращался в лагерь, переодевала в чистое.

Через три дня пришли Игорь и Карп. По бледным, искаженным лицам мы поняли: случилось несчастье. Я впервые увидела, как заплакал даже Чепига. Сколько лет прошло, целая жизнь, а в глазах у меня и теперь стоит веснушчатый мальчик, любимец партизан.

Случилось так. В потемках разведчики подобрались к станции. В стороне от вокзального здания были мастерские депо. Было решено послать к деповцам Ваню. Для конспирации ему дали узелок с едой, который он как бы нес отцу. Связного надо было узнать по заплатам на фартуке. Мальчик скрылся, а разведчики тем временем обследовали станцию, забитую воинскими эшелонами. Услышав шаги, они прыгнули в вагон. И тут до них донесся разговор: «…Четвертые сутки стоят… Вчера охрана перестреляла старух. Пришли покормить, так как саданули из автоматов, всех покосили, сволочи…»

Ясно, что речь шла об эшелоне с военнопленными. Вскоре появился и Ваня с высоким мужчиной в замасленной телогрейке. Это был машинист. Он сказал: «Передайте командиру, эшелон поведу в ночь на 26 декабря — значит, через день. В шести километрах западнее Городца я или напарник дадим сигнал — два гудка. Партизаны пусть ответят зеленой ракетой. На повороте сбавим ход… Только пусть по паровозу не стреляют. С конвоем справимся сами».

Разведчики спрыгнули на насыпь, но Ваня повернул назад. «Я мигом, командир. Еды достану, а то кишки марш играют», — сказал он и побежал по шпалам.

Прошло немало времени. Час, наверное. Вдруг автоматная очередь. Игорь и Карп рванулись в темноту. Между шпалами лежал Ваня.

Ребята подхватили мальчика и понесли в лес. Там осмотрели. Автоматная очередь прошила поясницу. Карп наклонился к Ване, послушал, а он уже не дышал. Похоронили паренька на опушке под березой. Сделали пометку, вырезали имя. А фамилию никто не знал.

В следующую ночь капитан Николаенко с группой бойцов ушел к Городцу, вооружившись пулеметом и гранатами. Операция по перехвату эшелона прошла удачно. Военнопленных оказалось больше сотни. Многие из них влились в роты. А тех, кто не мог двигаться от ран и истощения, устроили у надежных людей.

В подразделениях поддерживалась строгая дисциплина. Теперь-то я хорошо понимала: без нее ни на шаг! В любом деле, а в боях и походах особенно, от каждого требуются собранность и четкость, доведенные, как любил говорить комиссар соединения Пасюга, до совершенства. Кстати, наш комиссар и сам во всем показывал пример. Он выходил с группами на боевые задания, много внимания уделял воспитанию партизан, заботился, чтобы в соединение зачислялись люди с чистой совестью.

В одном из боев Пасюга был тяжело ранен. К нам прибыл новый комиссар Семенишин.

Вот Пинщина… Январь 1944 года. Холода, а болота не замерзли. Тащимся еле-еле с обозом раненых. Просим у Большой земли самолет. Раненые связывают нас по рукам и ногам. Трудно маскировать колонну. То и дело налетают «юнкерсы», воют, бьют из пулеметов, сыпят бомбы. А нашего самолета все нет и нет.

Останавливаемся в большом селе неподалеку от городка Столина. Здесь еще партизанами Сабурова была оборудована посадочная площадка. По приказанию майора Чепиги передаю в штаб свои координаты и сигналы для посадки самолета. И в ответ радостное: «Встречайте, жгите костры…» Заготовили для костров сухого валежника. Раненых подвезли на подводах ближе к площадке. Вокруг расставили усиленные посты.

Я написала отцу письмо и крутилась возле аэродрома — хотела переслать письмо с летчиком, В два ночи послышался гул. Сразу запылали костры. Взвилась красная ракета, потом — зеленая. В темном небе самолета не было видно, приближался только рев моторов. И вот стальная птица мелькнула в неверном свете костров. Как вихрем взвились горящие сучья, ветром сдуло костры. Мчусь на костылях, стараясь обогнать других. Но из самолета уже летят мешки и пакеты, выпрыгивают летчики. Дорогие посланцы Большой земли попадают в партизанские объятия. Тут же началась погрузка раненых.

Улучив момент, я подбежала к летчику, сунула треугольник письма. Тот шутливо приложил руку к шлему.

— Есть, мальчик! Непременно отошлю родителям.

Захлопнулись двери, вновь вспыхнули костры. Взревели моторы, и самолет покатился по полю. Прибавив обороты, он пошел на взлет. Холодный, хлесткий ветер ударил в лицо. Защемило сердце. Стало пусто на душе. Так бывает, когда прощаешься с дорогими людьми.

* * *

Наше соединение двигалось в полосе предстоящего наступления войск Красной Армии. Мы нарушали вражеские коммуникации, собирали разведданные, с боями продвигались к Западному Бугу.

Начались стычки с буржуазными националистами. Бандиты действовали хитро, коварно, по ночам. Они нападали из-за угла, вырезали бойцов диверсионных групп, скрываясь от возмездия.

Шел снег с дождем. На колеса телег накручивалась грязь. У нас ощущался недостаток в боеприпасах. А тут еще беспокоили бандеровцы. Они шли за нами по пятам, и стоило остановиться на привал, как в подразделениях пропадали лучшие верховые кони.

1 марта 1944 года наше соединение расположилось на отдых в селе Воегоще, возле которого нам попытались навязать бой бандеровцы. Но к селу подошли два соседних партизанских отряда. Увидев, что партизан много, бандиты сразу же разбежались.

Во время переходов наше соединение пополнялось людьми. Его численность достигла 700 человек. У нас было 25 пароконных подвод и до 200 верховых коней.

В соединение влились новички. В основном это были молодые ребята, знавшие польский язык. Из новичков сформировали роту. Ее командиром назначили Григория Козыру. Это — опытный и храбрый инструктор-минер, возглавлявший диверсионные группы. Теперь он не жалел сил, обучая ребят военному делу. Однако и ребята не остались в долгу. Многие из них умели плести лапти. Хорошие лапти не пропускали воду и холод, были легки и удобны в походе, не натирали ноги. У нас образовалась потом даже лаптевая мастерская, и каждый партизан держал пару лаптей про запас.

В походе нелегко было радистам. Мы навешивали на себя и рацию, и оружие. От тяжести я стирала костылями кожу под мышками, порой выбивалась из сил.

Однажды во время остановки мы разбили палатку и стали передавать скопившиеся радиограммы за те дни, когда по пятам шла банда и нам приходилось отбиваться от нее. И вдруг движок заискрился — треск, грохот — полетел маховик. Женя Харин кинулся искать и нашел в снежной каше его половинку. Запасного маховика у нас не было. Чепига обругал на чем свет стоит, под конец плюнул и приказал:

— Чтобы связь была!

Мы и сами понимали, как важна была связь с Большой землей, особенно в эти тяжелые дни. Пошли за советом к начальнику штаба. Мы знали: в семнадцати километрах действовал партизанский отряд Санкова. А в том отряде моя подружка — радистка Ада Паршина. Она-то выручит. Но на пути в отряд могли встретиться бандиты. Риск, конечно, был. Но ведь интересы дела — выше всего. Транквилицкий согласился отпустить нас с Женей и еще трех разведчиков. Мы сели на коней и пустились галопом.

Ада с разрешения командира дала нам два неисправных движка с маховиками и даже запасные к ним щетки. Так же наметом прискакали мы домой, всю ночь монтировали привод, а к утру рация была готова. Чепига так и не знал, как нам удалось наладить связь.

Утром в селе Лучицах разведчики задержали двух молодых женщин, пытавшихся поджечь дом. Жители села опознали в них соучастниц свирепой банды «Мазепа». Одна из женщин пыталась бежать, но ее сразила партизанская пуля; другая, по имени Галя, — раскаялась, согласилась нам помочь. Комиссар Семенишин и командир роты Козыра с группой партизан повели ее на бандеровскую явку. От неожиданности бандиты побросали оружие, указали места, где были устроены склады с боеприпасами и продовольствием. Нам досталось около 30 пароконных подвод и другие трофеи, в том числе динамо-машины, типография и бумага. Отныне мы могли выпускать свою газету. Часть продуктов раздали голодающему населению.

Бандиты держали население в страхе, измывались над семьями красноармейцев и партизан, нападали на подразделения. В одном селе нашу колонну обстрелял с чердака пулемет. Партизаны кинулись к дому, забросали чердак гранатами. Но четырех человек потеряли и мы.

Схватки с бандитами, постоянные бои с карателями изматывали силы. И все же мы добрались до Буга. Место переправы было лесистое. Мутная весенняя вода шумела и билась о корни верб и ольхи. Распрягли лошадей, повозки вкатили на плоты.

— Похлеще Днепра… Вишь, бушует, — заметил Женя Харин, втягивая шею в воротник шубейки.

Костыли я приладила за спину, как ружье. В случае чего руки свободны, попробую доплыть.

Один за другим плоты отчалили от берега. На середине реки течение подхватило их и стало разворачивать. Ребята налегли на весла. Мне показалось, что наш плот вот-вот опрокинется, скроется под водой. Но два ряда толстых бревен, крепко связанных поперечными лесинами, надежно держали его на воде. Послышались голоса разведчиков, которые переправились первыми:

— Кидай конец, а то унесет! Помогай веслами!

Плот резко ударился о берег, затрещал. Я испугалась: не разбить бы рацию. Стоявший рядом партизан подхватил меня на руки:

— Держись за шею! Выберемся!

Так мы вступили на польскую землю. Здесь встретились с партизанами из бригады имени Ванды Василевской. Они вызвались сопровождать наши диверсионные группы к железным дорогам. Под откос полетели вражеские поезда. Особенно усердствовал минер Сережа Бенционов. 27 апреля он рванул эшелон у станции Парло. Через день на том же перегоне его группа уничтожила состав с техникой. На участке Брест — Лукув группа минеров Бориса Сахневича разгромила два эшелона с танками.

В ночь на 24 апреля самолеты сбросили ценный груз — мешки с взрывчаткой, боеприпасами, продуктами, медикаментами, топографическими картами. Мы, конечно, были рады безмерно.

Шли на запад по польским дорогам и лесам. В Ольховке наткнулись на карателей, занимавшихся грабежом. Вместе с бригадой имени Ванды Василевской, вслед за нами вступившей в село, мы перебили всех карателей, а награбленное ими добро раздали населению. Слух об этом распространился далеко за пределы Ольховки. Теперь нас все чаще стали встречать с пышными караваями, угощали молоком и салом.

В мае по приказу Украинского штаба партизанского движения мы направились в Янувские леса. Благополучно перешли шоссейную дорогу Варшава — Люблин и остановились на дневку в селе Ромблув. Но отдохнуть нам не дали какие-то вооруженные люди. Чепига приказал занять круговую оборону и на огонь не отвечать. Примерно через час показались два офицера в польской форме. Они несли белый флаг. Чепига и Николаенко вышли навстречу. Поляки пригласили на переговоры в свой штаб, расположенный неподалеку в селе. Ничто, казалось, не предвещало плохого, и командир согласился. Он считал, что переговоры позволят обрести настоящих боевых друзей. Но прошел час-другой, а Чепига и Николаенко не возвращались.

— Может, это не поляки, а банда какая-нибудь, — нервничал начальник штаба Транквилицкий.

Вечером беспокойство усилилось.

— Я сразу понял: офицеры перемигиваются, хотят заманить наших командиров, — сказал Сережа Бенционов.

— А что стоял, как лопух, ушами хлопал? — сердился начальник штаба.

Но вот к заставе подошли те же офицеры с белым флагом. Почтительно вежливые, они передали: командир Чепига просит Транквилицкого прийти к нему для продолжения переговоров. Начальник штаба понял: идти одному нельзя. Он взял с собой Дарью Бойко, хорошо знавшую польский язык. Одновременно была отобрана группа партизан, которой поручалось окружить лагерь незнакомцев. Возглавил группу Петр Кот, коммунист и бывалый партизан, ближайший помощник командира по оперативным делам. (Впоследствии, после гибели Семенишина, Кот стал комиссаром соединения.)

По рассказам очевидцев, события развивались так.

Транквилицкий подошел к польским офицерам, сидевшим под раскидистым дубом. Чепига и Николаенко сидели тут же, но были обезоружены. Один из поляков грубо спросил:

— Зачем вы пришли на польскую землю?

— Добить фашистов и помочь польскому народу освободиться от гитлеровской Германии, — спокойно сказал Транквилицкий.

— Кто вы такие? Чем вы можете доказать это? — повысил голос офицер.

Виктор Васильевич достал из кармана гимнастерки удостоверение личности. Подошли еще двое поляков, что-то сказали по-английски. Начальник штаба догадался, что перед ним представители Армии Крайовой, подчинявшейся эмигрантскому правительству в Лондоне.

— Мы поведем вас в деревню Адамино и там продолжим переговоры, — сказал офицер.

Тут Транквилицкий снял шапку, что послужило сигналом для группы Петра Кота.

— Мы в село войдем только с нашими партизанами, — решительно заявил он.

Партизаны выступили из кустов. Офицеры, выдававшие себя за поляков, были в растерянности. Они вернули оружие майору Чепиге и капитану Николаенко, стали извиняться.

Мы без особых происшествий вошли в Янувские леса. Тут действовали два небольших отряда польских патриотов Теня и Пшепюрки. Кто-то из нас поинтересовался, почему так странно именуются отряды. Оказалось, что Теня — это псевдоним командира. Его настоящее имя — Мечислав Мочар. Он руководил группой вооруженных патриотов с начала войны. А вот как произошло наименование второго отряда.

— После боя командир всякий раз собирал нас перепелиным криком, — объяснили польские партизаны. — Так и прозвали отряд Пшепюркой…

…Янувские леса на карте — просто зеленое пятно. А вокруг тянутся жирные линии железных дорог. В то время когда мы очутились здесь, дороги были забиты эшелонами отступающей гитлеровской армии. Чепига сразу же направил к железнодорожным станциям пять диверсионных групп. И снова раздавались взрывы, под откос летели поезда с живой силой, артиллерией, грузовиками, танками. Одна группа подорвала 75-метровый мост, уничтожила проводную линию связи.

Фашисты усилили охрану. Чуть ли не на каждом километре стояли часовые. Пришлось прибегнуть к рискованному, но верному способу: уничтожать посты и ставить мины в самый последний момент — перед подходом поезда.

Сергей Бенционов обучил своих ребят снимать часовых бросанием финки. Его группа, как всегда, действовала умело и быстро. Один, услышав приближение поезда, снимал часового. Другой начинал копать ямку под рельсами. Третий ставил мину нажимного действия. Вскоре появлялся поезд и — летел под откос.

У нас не хватало продуктов. Трудности с продовольствием испытывали и отряды Санкова, Иванова, Карасева, Василенко, Прокопюка, действовавшие также в Янувских лесах. Было решено совместно напасть на гарнизон города Янув-Любельски, где размещались склады гитлеровских войск.

С наступлением темноты партизаны сосредоточились вблизи города. Их было много — только из нашего соединения около 200 всадников. Сюда прибыл и отряд Пшепюрки, выставивший около 200 конников и стрелков.

Разведчики вывели партизан прямо к складам. А снять часовых было делом одной минуты… Тем временем другая часть партизан разгромила комендатуру и жандармерию, освободила из тюрьмы польских патриотов.

В итоге этой операции — а она прошла для нас без единой потери — продовольственные запасы отрядов были пополнены.

Немецкое командование бросало против нас карательные отряды, выделяло воинские части с танками и пушками, над лесами висели самолеты-разведчики — «рамы». Естественно, что приходилось соблюдать осторожность. Пищу, как правило, готовили в закрытых ямах или конусных шалашах. Но скоро мы научились избегать бомбежек с помощью дымарей. В гуще леса, километрах в десяти — пятнадцати от лагеря, зажигали гнилушки. Они давали большой дым. Покружив, «рама» вызывала бомбардировщики, и те начинали хлестать безлюдную местность, бросать бомбы. Партизаны стаскивали на обширные поляны, хорошо видимые с воздуха, всякие бросовые вещи, не пригодные для ремонта повозки, хомуты. Приманка действовала.

А наши диверсии на железных дорогах не прекращались. Тогда гитлеровцы стали накапливать силы для блокады, подтягивать их к селам и городам, граничившим с лесом. 23 мая 1944 года они перешли в наступление. Чепига приказал подпустить врага как можно ближе. Я с Женей Хариным укрылась в воронке, приготовив автомат, запасные диски и гранаты. Вокруг себя ничего не видела, кроме двух гитлеровцев с закатанными рукавами, которые бежали на нас. Под низко надвинутыми касками виднелись их потные красные лица. Слышалось хриплое дыхание, стук тяжелых ботинок. На меня смотрели в упор короткие стволы шмайсеров. Но вот хлестнули выстрелы. Я нажала на спусковой крючок. Кажется, в это мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, фашистов уже не было. Возможно, Харин опередил меня.

Под перекрестным огнем гитлеровцы заметались, некоторые повернули назад.

Тут раздался крик вестового из отряда Санкова, занимавшего оборону на фланге:

— Фрицы раненых окружают!

Бойцы кинулись в березняк, где стояли повозки с ранеными. Ада Паршина успела раздать оружие всем, кто мог стрелять. Фашисты сначала залегли, а потом перебежками приближались к лагерю. Партизаны налетели на них сзади. Те сбились в кучу и бросились в поле, снова попав под перекрестный огонь.

Подходили новые силы, и бой продолжался. Гитлеровцы не унимались до вечера. Когда наступила темнота, они подогнали к лесу бронетранспортеры.