«Внутренние враги»

«Внутренние враги»

I

Неудача удара на Арнем воспринималась всеми офицерами и солдатами 2-й британской армии чрезвычайно болезненно. Уныние охватило их. Офицеры резко критиковали свое начальство, нападая, прежде всего, на Монтгомери. Его обвиняли в неосторожности, в легкомысленном авантюризме, в желании играть на авось.

Мой знакомый по Нормандии, гвардейский офицер из сиятельной фамилии, с которым я встретился в Эйндховене, нашел нужным предупредить, чтобы я не очень полагался на демократизм Монтгомери. По его словам, фельдмаршал «играл» в демократа или либерала, чтобы не противоречить настроениям большинства армии. В поисках популярности он готов был окраситься в любой цвет. Гвардеец не жалел черной краски, чтобы разрисовать Монтгомери. Не все в его критике представлялось правильным. Кадровое офицерство не любило Монтгомери. По во многом он был прав.

На фронт приехали военные обозреватели лондонских газет. Это были именно те люди, которые от лица общественного мнения оценивали ход военных операций, судили, рядили и поучали генералов. Генералы едва ли считались с их советами, но миллионы читателей воспринимали их писания как откровения модернизированных оракулов.

Монтгомери, стремившийся расположить к себе «делателей общественного мнения», пригласил их к себе, вел с ними долгий разговор. Он признал неудачу своего голландского замысла, но свалил всю вину на погоду, которая якобы подвела… Монтгомери обещал им, что до весны не предпримет никакого серьезного наступления. Он готовился зимовать на позициях, уже захваченных его армиями, и зимою за Рейн не хотел идти ни при каких обстоятельствах. Фельдмаршал еще раз подчеркнул, что ему поручено беречь английскую кровь и что он намерен выполнить это поручение.

Это поручение было дано Монтгомери Черчиллем, который даже составил специальный меморандум относительно влияния потерь в войнах на прогресс той или иной страны. Черчилль, в частности, обосновывал закат Франции как великой державы ее потерями в войнах 1870 и 1914–1918 годов. Он пугал тем, что большие потери английской армии могут привести к крушению Британской империи. Перед своими генералами Черчилль ставил задачу не просто выиграть войну, а выиграть ее дешево, заставив других расплачиваться.

Английская пропаганда стала облекать намерения Монтгомери не вести зимней войны в стыдливые одежды благоразумного избежания риска. Монтгомери распорядился подкрепить эту пропаганду убедительными материалами.

К военным корреспондентам приехал сам начальник штаба 21-й группы генерал Гюинган. Ему охотно верили, так как он обычно знал, что говорил. Начальник штаба посвятил свой длинный доклад доказательству, что 21-я группа не может наступать зимой. Он уверял, что немцы якобы оправились от осеннего поражения во Франции. Кроме того, союзники подошли к внутренней оборонительной линии Германии, а ее нельзя преодолеть с хода, ее нужно проламывать. Это должно потребовать много сил, огромного количества амуниции и снаряжения. Такое напряжение, как пытался убедить нас докладчик, выше способностей союзников: их коммуникации, видите ли, растянуты, транспорт износился Генерал даже сравнивал теперешнее положение союзников с тем, в каком оказались немцы прошлым летом. Начальник штаба полагал, что время легких успехов миновало, что соотношение сил на западе сложилось не в пользу союзников, поэтому было бы неразумно начинать крупные операции до наступления весны.

За словами последовали дела. Монтгомери отдал приказ о предоставлении всей армии двухнедельного отпуска. Солдатам и офицерам, желающим провести свой отпуск дома, в Англии, обеспечивался транспорт туда и обратно. В Англию же направлялись и канадцы; однако наиболее ловкие из них умудрялись добираться даже до Канады.

Пока примерно одна восьмая часть армии отдыхала в Англии, а две восьмых находились в пути туда или обратно, остальные офицеры и солдаты в ожидании своей очереди, вольно и сравнительно беспечно жили в бельгийских и голландских городках, не тронутых войной. Для увеселения англичан открылись клубы, танцевальные залы, кинотеатры, пивные, бары. Рацион виски и пива был увеличен.

Брюссель стал всеармейским городом отдыха и развлечений. Многочисленные гостиницы были превращены в офицерские дома отдыха. В крупнейшем брюссельском отеле «Метрополь» открылся солдатский клуб. В сосед них переулках появились дансинги. Мужчин-бельгийцеь в них не пускали, а бельгийки могли попасть туда лишь в сопровождении кавалера в союзной военной форме И хотя немцы еще сидели на канале Леопольда, Брюссель менее всего напоминал прифронтовой город с военным положением и полицейским часом; особенно вечерами, теплыми и темными, по затемненным улицам фланировали тысячи солдат и офицеров. Из раскрытых дверей многочисленных кафе неслась музыка, гремели голоса подвыпивших офицеров и солдат, слышалось шарканье сотен танцующих ног: армия веселилась.

Брюссель был не одинок. Париж, куда мы добрались некоторое время спустя, оказался охваченным таким же весельем. Военные власти реквизировали во французской столице отели, рестораны, вместительные и хорошие помещения. Клубы возникали на каждом углу. Они кишели офицерами различных рангов и родов войск. Американцы были щедрее англичан; в отличие от последних они позволяли офицерам кормить своих дам, что в голодном Париже играло большую роль. По Большим бульварам до поздней ночи катился людской поток: зеленоватый цвет военной формы подавлял все другие цвета. На Елисейских Полях, на набережной Сены под знаменитыми каштанами стайками разгуливали американские солдаты, за ними такими же стайками устремлялись девушки: карманы богатых янки были всегда набиты шоколадом и папиросами. Даже Булонский лес поражал обилием американцев.

Во второй половине октября мне предстояла поездка в Лондон. Перед самым моим отлетом в Лондон генерал Эйзенхауэр пригласил к себе большую группу военных корреспондентов. Генерал все еще носил полевую форму, в которой я видел его почти шесть месяцев назад в столице Англии. Теперь он был бледен, утомлен, под глазами отчетливо виднелись мешки.

Он похвалил англичан за высадку у Арнема, пригрозил разбить вдребезги немецкие части, мешавшие продвигаться американцам севернее Ахена, но от конкретной оценки военного положения на Западе отказался. Генерал признавал, что времена переменились: немцы готовы теперь оказывать сопротивление.

Эйзенхауэр делал упор на необходимость очистить тылы (во всех окруженных союзниками портах все еще сидели немецкие гарнизоны) и наладить подвоз. Союзники объявили все национальные французские дороги военными, запретили проезд штатским лицам, ввели одностороннее движение, пустили сверхскоростные маршруты; поток снаряжения, амуниции и продовольствия направлялся к границам Германии от самого Шербура. Горючее доставлялось по бензопроводам, проложенным на дне пролива Па-де-Кале, от берега бензопроводы разветвлялись по всем направлениям.

На вопрос корреспондентов, будет ли закончена война в 1944 году, генерал лишь пожал плечами: оставшиеся два с половиной месяца ничего страдного не обещали.

Следующим утром на пути к аэродрому я оказался в одной машине с майором 3-й американской армии. Он не скрывал своего критического настроения, возмущался медлительностью ШЭЙФа, проволочками англичан. Майор уверял, что войну в Европе можно было бы кончить осенью 1944 года, если бы генерал Эйзенхауэр разрешил Паттону вторгнуться с его армией в Германию. Он утверждал, что 3-ю армию лишили горючего и боеприпасов как раз в тот момент, когда Паттон нацеливался на Рейн. Американец на все лады поносил последними словами ШЭЙФ (хотя теперь в нем преобладали американцы), Лондон, Париж, а заодно и весь остальной мир. Он советовал мне бросить Западный фронт и ехать домой.

Но это не зависело от меня; побывав в Лондоне, я снова вернулся в Бельгию.

II

Возвращение в Брюссель не было особенно радостным: слухи о напряженном положении в бельгийской столице достигли Лондона. Еще на Кройдонском аэродроме я познакомился с одним из министров нового правительства Пьерло. Министр провел в эмиграции более четырех лет; новые люди, выросшие в подпольной борьбе и ставшие во главе народных масс, были чужими для него. Министр, правда, не подвергал сомнению их патриотизм, но «опасался» доверить им государственное управление. Он старался разъяснить мне, что героизм и государственная ответственность — вещи разные. Министр охотно уступал героизм партизанам и лидерам движения сопротивления, оставляя на свою долю управление страной. Осторожненько критикуя «левое поветрие» в Европе, он выражал уверенность, что «болезнь» эта пройдет, как только в освобожденных странах будут созданы нормальные экономические условия, то есть появится достаточно хлеба, одежды, тепла.

Спутник министра, пожилой, но все еще молодящийся полковник, был настроен более решительно: он предлагал бороться с «поветрием», пока оно не расширилось и не проникло слишком далеко вглубь. Выпячивая узкую грудь, на которой красовалось столько орденских ленточек, что их, кажется, хватило бы какому-нибудь полководцу на завоевание всего мира, полковник требовал «поставить выскочек на свое место». Резкая откровенность этого вояки покоробила министра. Он стал переводить требование полковника на замысловатый язык опытного политика: он, видите ли, не хочет обременять властью людей, не привыкших к такому бремени, как государственная ответственность.

Полковник, неожиданно узнавший, что его собеседник не английский, а советский военный корреспондент, попытался исправить промах. Но в это время дверь самолета захлопнули, моторы взревели, и машина, встряхивая и подбрасывая нас, покатилась на старт. Лишь в воздухе полковник снова добрался до меня и минут пятнадцать надрывался, кричал мне в самое ухо, убеждая не судить превратно о его взглядах.

Обстановка в Брюсселе действительно оказалась напряженной. Страна была раздроблена не только политически. Четырехлетнее господство немцев усилило антагонизм между живущими на севере и северо-востоке Бельгии фламандцами, говорящими на языке, близком к немецкому, и расположившимися на юге и юго-западе валлонцами, говорящими на одном из французских диалектов. Первых немцы поддерживали, возвели их в ранг «арийцев», вторых притесняли, угрожая лишить их самостоятельности путем присоединения к вишийской Франции (французские фашисты открыто требовали этого). Маленькое двухнародное и двуязычное государство трещало по этому этническому шву.

Королевский дом, пытавшийся играть в прошлые времена роль единой крыши над двумя народами, фактически тоже раскололся. Король Леопольд, пронемецкие стремления которого никогда не были секретом, во время войны открыто стал на сторону Германии. Его брат Шарль, выросший в Англии и окончивший английскую военно-морскую школу, откровенно ориентировался на Лондон.

Раскол в королевской семье был лишь отражением более серьезного, глубокого размежевания между пронемецкими и проанглийскими силами в экономике, культуре и политике Бельгии. Это размежевание шло сверху донизу. Финансово-промышленный концерн «Сосьете женераль», в той или иной степени контролировавший шестьдесят процентов бельгийской промышленности и торговли, базировался на английском капитале. Другой концерн «Банк де Брюссель», вершивший судьбами остальных сорока процентов бельгийской экономики, имел в о своей основе немецкий капитал. Видимое отставание немецкого влияния в промышленности, финансах и торговле сторицей возмещалось весьма сильным влиянием немцев в сельском хозяйстве: помещичья знать, часто связанная родственными узами с немцами и поставлявшая стране офицерство и высшее чиновничество, была целиком на немецкой стороне.

Приход английских войск в Бельгию, которые, кстати сказать, немедленно доставили туда принца Шарля и назначили его регентом, резко нарушил это существовавшее до войны относительное равновесие между проанглийскими и пронемецкими силами. Англичане стали решительно ассимилировать пронемецкие элементы в промышленности и финансах. Про-английский, или, выражаясь более точно, английский концерн «Сосьете женераль», становился почти полным хозяином экономической жизни страны. Англичане оставляли «пока» за собой и безраздельное хозяйничание в Бельгийском Конго.

Бывшие пронемецкие силы, потеряв прежнюю опору, пытались все же сохранить свои старые позиции, старались найти новую поддержку как внутри страны, так и за ее пределами. «Банк де Брюссель» после прихода союзников стал издавать газеты «демократического направления». Политические группировки, стоявшие за ним, попытались установить контакт с родственными группами во Франции. Однако эти усилия не увенчались успехом. Тогда бывшие германофилы перешли на английскую сторону, пытаясь откровенной преданностью новым хозяевам загладить свои старые прегрешения.

И только независимый и свободный голос подлинно народных демократических организаций, окрепших и развившихся в ходе патриотической борьбы с немецкими захватчиками и находивших вдохновенный пример в священной войне советского народа, звучал резким диссонансом в хоре проанглийских голосов. Поэтому все усилия нового бельгийского правительства, прибывшего в обозе британской армии, были направлены на то, чтобы заглушить этот голос. Правительство католика Пьерло, которое 2 сентября 1944 года осудило призыв Национального комитета сопротивления к восстанию против немцев (днем позже, после успешного выступления бельгийских патриотов, оно одобрило его), открыло поход против патриотических организаций Национального фронта независимости и его вооруженных сил — партизанских отрядов. Оно решило сначала разоружить патриотов, чтобы затем начать открыто проводить свой реакционный курс ущемления народных прав и свобод. Партизаны отказались разоружиться: немцы еще сидели на канале Леопольда и за Шельдой.

Насколько правильно было решение партизан, показало вскоре арденнское контрнаступление немцев. Союзное командование оказалось вынужденным поспешно снабдить партизан дополнительным вооружением и бросить на фронт. Коммунисты, по праву считавшиеся душой партизанского движения, и тут встали в первые ряды; они по первому же сигналу подняли свои отряды на борьбу с вторгнувшимися немцами.

Ко времени моего возвращения в Брюссель там создалось весьма тревожное положение. Правительство распускало провокационные слухи: партизаны якобы готовят вооруженное выступление. Мощный аппарат английской пропаганды предоставил себя в распоряжение Пьерло, присоединившись к этой кампании инсинуаций и лжи. Союзное командование предложило офицерам не появляться на улицах без оружия, словно «выступление» готовилось против самих союзников. Кадровые офицеры, особенно те из них, кто рассматривал войну с немцами как спорт, обвиняли бельгийских патриотов в неблагодарности. Некоторые даже требовали положить конец внутренним треволнениям в стране и «навести порядок». Часть офицеров технических войск, настроенных более демократически, осуждала вмешательство английской армии во внутренние бельгийские дела.

Английские части подтягивались к Брюсселю. Танковая бригада расположилась в южном предместье столицы.

Войска гарнизона постепенно приходили в состояние боевой готовности. Штаб разработал план оккупации бельгийской столицы на случай возникновения беспорядков. Англичане готовились к войне против своих недавних союзников вполне серьезно и деловито. Штабисты забыли только или не решились подготовить к этой операции солдат. Солдатам и многим офицерам не нравилась роль полицейских. Они откровенно выражали свое недовольство. Мне рассказывали даже о брожении в отдельных частях, подтянутых к Брюсселю. В танковой бригаде солдаты поговаривали об отказе выполнять приказание, если их поведут на улицы города. Офицерам пришлось давать честное слово, что до стрельбы по бельгийским патриотам дело не дойдет. Возникло своего рода соглашение: офицеры не отдадут такого приказа, чтобы не вынуждать солдат отказываться от его выполнения.

В тот пасмурный день, когда бельгийские патриоты вышли на улицы столицы, Брюссель был странно тих и спокоен. Демонстранты двигались длинными тихими колоннами, словно они направлялись на похороны. Лишь изредка раздавались восклицания — публика очень вяло подхватывала их. Над пестрыми колоннами поднимались широкие плакаты на французском, фламандском и английском языках: «Мы не против союзников. Мы — за активную помощь союзникам. Мы — против немецких агентов и их покровителей». Среди демонстрантов особенно выделялись своими белыми и красными повязками на рукавах бойцы внутренних сил сопротивления. Они с беспокойством посматривали на английских солдат, которые в полном боевом снаряжении патрулировали по городу.

Персонал трамвая бастовал. Густая и пестрая толпа двигалась по улицам. Все были мрачны. Бельгийцы явно сторонились союзников. Даже хорошо знакомые делали вид, что они не узнают своих недавних гостей в английской форме. Они посматривали на нас исподлобья, некоторые вызывающе свистели, проходя мимо. Они как бы бросали союзникам вызов: кто, мол, хозяева тут — вы или мы?

Первой пошла в атаку молодая бельгийская армия. Она закрыла демонстрантам путь к центру. Демонстранты повернули в соседние улицы. Солдаты бросились им наперерез. Совершая перебежки из улицы в улицу, они быстро занимали важные здания, устанавливали пулеметы, словно ожидали штурма Брюсселя немцами. Они кидались на демонстрантов, теснили их, подталкивая прикладами, иногда пускали, видимо для острастки, очереди из пулеметов и автоматов. «Черчилли» (тяжелые английские танки) угрожающе следовали за солдатскими цепями; в их молчаливом наступлении было что-то символическое: черчилли (не танки, а люди) поворачивались к народам своим настоящим лицом.

Я видел разгон демонстрации у вокзала Гардэмиди. Солдаты пинками гнали отстающих, избивали палками и прикладами сопротивляющихся. Демонстранты, настроенные сначала добродушно, свирепели, ругались, готовые ввязаться в драку. Иногда они отвечали солдатам оплеухами, за что получали прикладами по голове.

Я стоял в подъезде большого дома и вспоминал прозрачное сентябрьское утро, когда союзники только что вступили на территорию Бельгии недалеко от Турнэ. Шумливая и беспечная колонна наступающих неожиданно остановилась у одинокого домика за городом Люз. На широкой и белой бетонированной дороге, почти под самыми окнами домика, лежало несколько трупов в гражданском платье. Они были расстреляны совсем недавно: кровь еще густо краснела на вымытом недавним дождем бетоне. Мы нашли испуганного хозяина домика. Дрожащим от страха и горя голосом он рассказал нам историю гибели своих земляков. Группа бельгийских партизан, обнаружив немецкую засаду в соседнем лесочке, решила атаковать ее. Партизаны, не располагая тяжелым вооружением, какое было у немцев, рассчитывали лишь поднять побольше шума, чтобы сорвать коварный замысел врага. Но все же они переоценили свои силы. Немцы быстро окружили их, обезоружили и расстреляли. Однако кровь патриотов не пропала даром: головной танк колонны союзников услышал стрельбу. К роще, где скрывалась засада, послали пехоту, она вышибла оттуда немцев…

Возвращаясь домой, я думал о том, как быстро меняются времена: сейчас союзники устраивали засады своим вчерашним собратьям по оружию, охотились за ними по узким и извилистым улицам старого города, у ратуши.

Из окна моей гостиницы я долго смотрел на пустую площадь Де-Брукера, оцепленную английскими войсками. И снова вспомнились мне первые дни сентября. Как восторженно встречал союзников Брюссель! Бушующая толпа закрывала проход для танков и машин. Бесконечные хороводы кружились на середине улицы, плясали все от мала до велика. Гремела музыка. Пение неслось из толпы, с балконов, из окон, раздавалось с брони танков и с крыш автобусов.

Площадь Де-Брукера была забита народом и войсками несколько дней кряду. Толпа кипела в гигантском хороводе, захватившем весь плац. Рупор звонко разносил песенку английских солдат прошлой мировой войны: «Путь далек до Типперэри». Вся площадь подхватывала куплеты. С самого раннего утра толпа собиралась под окнами нашей гостиницы и расходилась только поздней ночью. И весь день снизу неслись смех и песни, звучало это мощное, напоминающее звон металла: It is long way to Tipperary…

Теперь площадь была пуста и молчалива. Холодный ветер гнал по мостовой пыль, нес какие-то обрывки бумаги. Лишь у подъездов гостиниц, занятых штабами, группками стояли офицеры.

В дверь постучали. Вошел капитан из киногруппы армии. Мы ехали вместе в Нормандию, встречались с тех пор редко, но по-приятельски. Капитан был сумрачен, необычно резок, он не мог скрыть за традиционной английской сдержанностью своего негодования. С первых же слов обрушился на Черчилля и генерала Эрскина, начальника миссии ШЭЙФа в Брюсселе, за издевательство над совестью и честью армии. Перед лицом близкого врага — еще сидевших в Бельгии немцев — Черчилль бросал вызов армии: он не сомневался, что армия не посмеет ослушаться его приказа. Опытный политикан сразу убивал двух зайцев: подавлял бельгийские демократические силы и вбивал клин между английским народом, одетым в солдатскую шинель, и бельгийским трудовым людом. Ему нужно было это потому, что левые настроения в армии увеличивались по мере расширения связей союзников с освобожденными народами: жители континента как бы открывали глаза многим английским солдатам и офицерам, страдающим политической близорукостью. Капитан особенно возмущался поведением лейбористов, сидящих в правительстве, — своих товарищей по партии — за молчаливое, но горячее одобрение всех реакционных шагов Черчилля в Европе.

Несколько дней спустя генерал Эрскин пригласил военных корреспондентов, чтобы заявить им о своей готовности оказать правительству Пьерло любую военную помощь. Корреспонденты с недоумением смотрели на генерала. До недавнего времени Эрскин командовал 7-й танковой дивизией, известной под именем «Крысы пустыни». Это был боевой генерал, рослый, светловолосый, любивший острое словцо и энергичный жест. Он пользовался у солдат популярностью, его дивизия отличилась в боях в Северной Африке; печать восторженно говорила об Эрскине. Черчилль решил послать его в Бельгию в качестве вершителя политических судеб освобожденной страны. Однако настоящим хозяином в Брюсселе был не Эрскин, а английский посол Ничбелл-Хьюджессен, человек весьма старый, реакционный и ограниченный. (Однажды на частном ужине я проговорил с Ничбелл-Хьюджессеном около часа и убедился, что он живет представлениями времен Дизраэли и Пальмерстона, которые, как он признавал это сам, всегда были для него апостолами.)

Брюссельские события произвели гнетущее впечатление в армии. Офицеры и особенно солдаты не скрывали своего раздражения. Простые люди, одетые в зеленоватые солдатские шинели, прошедшие многие тысячи километров по Северной Африке, Италии и Западной Европе, были далеки от тех английских простачков, которые в 1935 году отдали свои голоса творцу «Мюнхена» — Чемберлену и его реакционным друзьям. Да и политическое лицо самой армии несколько изменилось: армия полевела, как полевела и вся Европа.

Во время нашей поездки по фронту, предпринятой вскоре после демонстрации в Брюсселе, солдаты и офицеры прежде всего спрашивали, что думает Москва о событиях в Бельгии. Мнение Москвы, видимо, было настолько важным, что департамент «психологической войны» изобрел грязноватый трюк, распустив среди солдат и бельгийского населения слух, что Москва якобы одобрила поведение англичан в столице Бельгии. «Психологические обманщики» приплели к этому делу даже предстоящее зимнее наступление Советской Армии, на котором могли будто бы неблагоприятно отразиться «беспорядки» в Брюсселе.

В мрачный, холодный день мы приехали в Эйндховен — там находился передовой пресс-кэмп. С моря дул сырой, холодный ветер, время от времени моросил промозглый дождь. Корреспонденты и офицеры штаба 2-й армии, который располагался невдалеке, сидели в гостиной отеля вокруг керосиновой печи и мирно разговаривали. Их покой был нарушен лондонским радио, которое передало драматическое описание начала боев на улицах Афин. Все бросились поближе к приемнику, слушали молча, угрюмо, так же угрюмо, как выслушали они тут же, почти два месяца назад сообщение о гибели 1-й парашютной дивизии. Но только после того, как голос диктора умолк, они стали ругаться самыми последними словами. Молоденький майор-танкист скомкал газету, бросил ее на пол и воскликнул:

— Черчилль, ты поплатишься за это! Армия не простит тебе бесчестия, к которому вынуждает ее дисциплина.

Офицеры и корреспонденты долго и желчно говорили об афинских событиях, вспоминали Брюссель. Они приходили к выводу, который казался им прямо-таки противоестественным: в сильно полевевшей Европе английские правящие круги поддерживали самые правые силы. Они уверяли друг друга, что так продолжаться не может, но возлагали все свои упования на очередные выборы в парламент, твердо веря, что они внесут, наконец, изменения в политический курс страны.

Выборы, прошедшие летом 1945 года, действительно выявили демократические устремления английского народа. Однако лейбористское правительство не выполнило воли своих избирателей.

Пригрозив Черчиллю избирательным бюллетенем и упомянув всуе его имя рядом с именами генерала Эрскина в Брюсселе и генерала Скобби в Афинах, офицеры умывали руки. Но солдаты посылали домой негодующие письма, почти точно такие же, какие сами получали из дома. Цензура отметила «левый ветерок» в переписке.

Командование намеревалось развеять этот «левый ветерок», предоставив солдатам возможность посетить свои семьи: так хотело оно маленькой подачкой смягчить горечь оскорбления.

Ill

Мы стояли перед огромной картой Западной Европы; жирной красной змеей ползла по ней линия фронта, Старый знакомый, подполковник штаба 21-й группы, смеясь, говорил:

— О, мы воюем сейчас на два фронта!

Встретив мой удивленный взгляд, подполковник поднял руку и молча показал на острова Зееланд, затем его рука опустилась к бедру и задержалась на сером пятне Парижа. Хотя я уже слышал о трениях между ШЭИФом в Париже и штабом 21-й группы в Брюсселе, наличие «парижского фронта» было для меня новостью. Я пригласил подполковника поужинать.

Фронт на Зееланде был старым и… загадочным. Там укрывались остатки одной или двух немецких дивизий, которые удрали от союзников через Западную Шельду. Помимо них, в просторных городках Зееланда квартировали куцые немецкие гарнизоны, охранявшие острова от англо-американских десантников. Уйти с островов немцы не могли: выход на континент закрывался союзниками. Но и достать гитлеровцев там было трудно. На острова вел узкий перешеек, который легко затоплялся.

Однако нельзя было и махнуть рукой на этот участок фронта. Пока немцы хозяйничали на островах, путь союзникам к Антверпену был закрыт. Немецкие форты на мысе у Флиссингепа не пускали суда в Западную Шельду Немцы крепко запирали ворота к Антверпену. Таким образом, владея крупнейшим портом на континенте, союзники пользоваться им не могли. ШЭЙФ приказал фельдмаршалу Монтгомери, командующему 21-й группы, очистить острова в кратчайший срок, чтобы проложить судам дорогу к порту. Но англичане не спешили выполнять приказ. По общему плану Антверпен предназначался американцам. Британцы считали несправедливым, что они должны добывать этот порт для слишком зазнавшихся американцев. Опасность потерь уступала тут место боязни непомерного усиления американцев в Европе. Антверпен вводил американцев прямо в сердце континента. Английские дельцы, заглядывая несколько вперед, страшились, что после войны поток американских товаров хлынет через Антверпен в Европу и вытеснит английскую торговлю.

Монтгомери, подстрекаемый неутомимым Черчиллем, затягивал очищение Зееланда, автоматически отодвигая, таким образом, открытие антверпенского порта.

Монтгомери не отказывался выполнить приказ главнокомандующего союзными силами Эйзенхауэра, он лишь, как рассказывал мне в тот вечер подполковник, давал указание «досконально» изучить обстановку и «всесторонне» подготовить операцию. Фельдмаршал делал ударение на слове «досконально». Начальник штаба, передавая приказ оперативникам, перевел двусмысленное указание командующего на более понятный язык: «никакой спешки, после Арнема мы не можем допустить даже намека на риск». Оперативники разработали требуемый план и приступили к его выполнению с такой прохладцей, что генерал Эйзенхауэр пришел в бешенство (это бывало с ним очень редко), обвинил Монтгомери в саботаже союзных военных усилий. Письмо, которое он прислал в Брюссель, звучало резко, как последний ультиматум.

Подполковник уверял, что Монтгомери не хотелось осложнять отношений с главкомом (американцы могли потребовать и добиться его отставки), но он был не волен самостоятельно распоряжаться группой: Черчилль вмешивался во все. Черчилль считал политически невыгодным для Англии быстрое окончание войны в Европе. После поражения у Арнема военный престиж Англии, как и ее удельный вес среди союзников, был особенно низок, а усиление американцев делало его еще ниже. Штабисты знали об этом и старались выслужиться перед премьер-министром. Дошло до того, что штаб 21-й группы стал попросту игнорировать ШЭЙФ.

Офицер отдела «психологической войны», сам пригласивший меня на обед несколько дней спустя, дал иное объяснение происхождению упорной борьбы между Брюсселем и Парижем. По его уверениям, она возникла как своего рода английский протест против беззастенчивого хозяйничания американцев в освобожденных странах. За короткий срок американцы создали предпосылки к захвату французской внешней торговли. Почти все крупные американские фирмы открыли свои отделения в Париже. Очень часто представители этих фирм сопровождали американскую армию, состоя в звании офицеров различных рангов. Добравшись до Парижа, они не-медленно оседали там, осматривались и нащупывали деловые связи. Американцы разъезжали по стране, изучали спрос, делали коммерческие предложения.

Офицер советовал мне заглянуть при удобном случае в просторное помещение пассажа на Вандомской площади, в Париже, чтобы убедиться в правдивости его рассказа. Он возмущался особенно тем, что ШЭЙФ не только привез этих дельцов в обозе американской армии, как раньше возили маркитанток, но и покровительствует им в Париже. ШЭЙФ запретил въезд в столицу Франции представителям английского делового мира. Британский офицер негодующе клеймил все это как «нечестную игру», противную союзным обязательствам.

Мой «психолог» полагал, что штаб 21-й группы старается лишь «уравновесить» действия теперь уже насквозь американизированного ШЭЙФа, за спиной которого стоял политический советник Эйзенхауэра Мэрфи. Этот Мэрфи, возглавляя американскую разведывательную сеть в Северной Африке, подготовил не только бескровный захват союзниками Дакара, Алжира, Орана и других африканских городов, но и почву для немедленной экспансии американского бизнеса в Африке. Теперь Мэрфи намеревался проделать то же самое во Франции. В поисках массовой базы для проведения американской экспансионистской политики в Европе католик Мэрфи энергично поддерживал католические организации, противопоставляя их социалистическим партиям, ориентирующимся на будущую лейбористскую Англию, и левым организациям трудового народа, искавшим путей сближения, прежде всего, с великим советским государством.

Было не легко следить за всеми перипетиями «войны» между Брюсселем и Парижем. Англичане жаловались на американцев, американцы отзывались с раздражением и насмешкой обо всех шагах англичан. Мы присматривались к ходу враждебных действий с обеих «флангов»: то из Парижа, то из Брюсселя. Изредка заглядывали на подлинный фронт в районе островов — он назывался тогда «водным». Но именно там было тихо и спокойно. Только порою слышалась артиллерийская канонада, она затихала так же неожиданно, как и возникала: артиллеристы изредка били по дорогам.

В тыловых городках Бельгии и Франции, по которым нам приходилось часто проезжать, шла размеренная гарнизонная жизнь. Части несли караулы, чистили машины, оружие. По вечерам все гарнизоны шли в кино или на спектакли. Пивные и кафе были полны солдат и офицеров Танцевальные залы и школы шумели до поздней ночи. Армии беспечно отдыхали, отдыхало и командование, ожидая событий на Восточном фронте. После той обильной рекламы, какая сопровождала уход английской и отчасти американской армий на зимний отдых, немцы, как казалось кое-кому на Западе, должны были спокойно сосредоточивать все свои силы на востоке (реклама, собственно говоря, и преследовала цель убедить немцев, что на Западном фронте им ничто не угрожает). Но немцы обманули холодные расчеты и горячие надежды Черчиллей.