5. После революции

5. После революции

3 июня 1907 года царское правительство разогнало II Государственную думу и арестовало депутатов социал-демократов. Самодержавие перешло в решительное наступление. В России начался период столыпинской реакции. Царизм со всей своей жестокостью обрушился на революционные силы. Десятки тысяч людей были брошены в тюрьмы, тысячи казнены.

Плеханов, переживая поражение русской революции, на первых порах с головой ушел в теоретическую и литературную работу.

Он засел за статьи, направленные против итальянского анархо-синдикализма. Это мелкобуржуазное течение в начале XX века получило значительное распространение в рабочем движении ряда европейских стран — Италии, Франции, Испании. По словам В. И. Ленина, это был ревизионизм «слева»[72]. Интерес к писаниям итальянских анархо-синдикалистов проявился в России уже в том, что за 1906–1908 годы было переведено 14 их работ и некоторые были снабжены предисловиями авторов специально к русскому изданию. Опасность распространения мелкобуржуазных, авантюристических идей анархизма в России усугублялась их духовным родством с эсерами, которые имели тогда влияние на часть трудящихся.

Плеханова итальянские социалисты знали хорошо, главным образом по его книге «Анархизм и социализм», которая дважды издавалась на итальянском языке. Знал Плеханова и переписывался с ним крупный итальянский марксист Антонио Лабриола. Плеханов написал несколько статей, направленных против итальянских анархо-синдикалистов: «Критика теории и практики синдикализма», «Кое-что об Италии», «Наше положение» и другие. В них Плеханов критиковал синдикалистский тезис о решающей роли профсоюзов по сравнению с политической партией: «Синдикат, т. е. профессиональный союз, — писал он, — представляет собою интересы рабочих профессий, т. е. не целого класса производителей, а только данной его части. Где же находят свое выражение интересы класса производителей, как целого? Они находят его в политической партии этого класса» (1—XV, 17).

Плеханов, выясняя роль государства после завоеваний пролетариатом власти и раскрывая классовую сущность синдикализма, писал: «Утопия «революционного синдикализма» есть, несомненно, буржуазная утопия — утопия товаропроизводителя, взбунтовавшегося против государства…». Он предупреждал, что «замена марксизма синдикализмом была бы равносильна огромному шагу назад в развитии пролетарской идеологии» (1—XVI, 126).

К сожалению, и в этих статьях Плеханова не обошлось без несправедливых нападок на большевиков. Плеханов использовал в фракционных меньшевистских целях тот факт, что А. Луначарский и В. Базаров, принадлежащие тогда к большевикам, поддерживали синдикалистов. Луначарский даже написал послесловие к книге Артуро Лабриолы — лидера синдикалистов.

После появления первых статей Плеханова против анархо-синдикализма в журнале «Современный мир» — в 1907–1909 годах — они были переведены и изданы на итальянском языке. Книга эта сыграла немалую роль в идейной борьбе итальянских социалистов против анархо-синдикализма.

Лидеры синдикализма ответили на критику Плеханова по-своему — Артуро Лабриола поместил в итальянских и французских журналах статьи, которые, по мнению Плеханова, «заключают в себе гораздо больше ругательств, чем аргументов» (1—XVI, 1).

Критика Плехановым анархо-синдикализма, который стал утрачивать свое влияние и в Италии, была полезной. Главным же препятствием в распространении анархистских идей в России явилась последовательная борьба большевиков, В. И. Ленина против этого авантюристического течения.

В 1908–1909 годах Плеханов почти совсем отошел от практической партийной работы. Но он по-прежнему очень много пишет и печатает, как правило, в легальных журналах и издательствах России.

В конце 1907 года Плеханов начал сотрудничать в журнале «Современный мир», который издавал Н. И. Иорданский, социал-демократ, примыкавший в то время к меньшевикам. В январе 1908 года в журнале была помещена рецензия Плеханова на книгу М. Гершензона «П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление», в майском номере рецензия на книгу того же автора «История молодой России», в июне статья «Идеология мещанина нашего времени», которая была рецензией на работу Р. И. Иванова-Разумника «История русской общественной мысли». Во всех этих работах Плеханов критиковал буржуазно-либеральные концепции в истории русской общественной мысли.

В это же время Георгий Валентинович работал над статьей, которая позже разрослась в книгу, посвященную 25-летнему юбилею со дня смерти Карла Маркса. В мае она вышла в петербургском издательстве «Наша жизнь» под заглавием «Основные вопросы марксизма».

«Основные вопросы марксизма» явились своеобразным сводом важнейших положений диалектического и исторического материализма Маркса и Энгельса, талантливо и популярно изложенных Г. В. Плехановым. Плеханов раскрывает теоретические корни современного, то есть Марк-сова, материализма, кратко, но обстоятельно прослеживает его предысторию. Он доказывает полную несостоятельность утверждений о философской «необоснованности» марксизма и вред всех и всяких попыток заново его «обосновать», соединив с «теориями» философских идеологов буржуазии: последователей Канта, Маха, Авенариуса, Оствальда и т. п.

Однако Плеханов допустил в своей трактовке философии Маркса некоторые ошибки. Порой он не подчеркивал качественного различия между диалектическим материализмом и материализмом предшествовавших ему мыслителей; он утверждал, например, что теория познания, «гносеология Маркса по самой прямой линии происходит от гносеологии Фейербаха или, если хотите, что она, собственно, и есть гносеология Фейербаха, но только углубленная посредством сделанной к ней Марксом гениальной поправки» (2—III, 137). Но в целом Плеханов понимал огромное значение революционного переворота в философии, произведенного Марксом и Энгельсом, исходил из того, что они органически соединили диалектику с материализмом в своем цельном научном мировоззрении, и их великой заслугой является выработка правильного научного метода в философии, то есть материалистической диалектики, принципиально отличной от идеалистической диалектики Гегеля. Свою трактовку диалектики как революционного метода, своеобразной «алгебры революции» Плеханов противопоставляет пошлым, реформистским концепциям «теории эволюции», распространившимся в начале XX века. «Диалектику, — пишет Плеханов, — многие смешивают с учением о развитии, — и она в самом деле есть такое учение. Но диалектика существенно отличается от вульгарной «теории эволюции», которая целиком построена на том принципе, что ни природа, ни история не делают скачков и что все изменения совершаются в мире лишь постепенно. Еще Гегель показал, что понятое таким образом учение о развитии смешно и несостоятельно… диалектический взгляд Гегеля на неизбежность скачков в процессе развития был полностью усвоен Марксом и Энгельсом. Энгельс подробно развивает его в своей полемике с Дюрингом, причем он и его «ставит на ноги», то есть на материалистический фундамент (2—III, 148–149). Плеханов писал, что современная наука, например в биологии, в последнее время опровергает своими открытиями теорию постепенной эволюции, давая ряд доказательств, свидетельствующих о скачкообразном развитии видов. Это относится и к области истории общества, и к истории литературы. Плеханов делает отсюда закономерный вывод, что «только диалектический метод Маркса, будучи приложен к изучению русской жизни, показал нам, что было в ней действительным и что только казалось таковым» (2—III, 151).

В ряде глав своей книги Плеханов дает яркую и убедительную трактовку материалистического понимания истории, выработанного Марксом и Энгельсом. Хотя в изложении теории исторического материализма Плеханова есть слабости и односторонности, например, преувеличение роли географической среды в развитии общества, некоторый схематизм в принятой Плехановым пятичленной формуле общественно-исторического процесса, в целом трактовка исторического материализма и защита его положений были весьма аргументированными. Излагая Марксову теорию общественно-экономических формаций, их развития и смены, и вытекающую отсюда теорию революции, Плеханов в полном согласии с основоположниками научного социализма делает вывод о том, что: «Тут мы имеем перед собой настоящую — и притом чисто материалистическую — «алгебру» общественного развития. В этой алгебре есть место как для «скачков» — эпохи социальных революций, — так и для постепенных изменений. Постепенные количественные изменения в свойствах данного порядка вещей ведут, наконец, к изменению качества, т. е. к падению старого способа производства или, как выражается здесь Маркс, старой общественной формации — и к замене его новым» (2—III, 164).

Плеханов убедительно доказывает несостоятельность ревизионистских попыток «критиков» марксизма, таких. как Э. Бернштейн, обвинявших марксистское учение об обществе в «экономической односторонности» и представлявших дело так, будто бы Энгельс впоследствии отказался от взглядов Маркса о решающей роли материального способа производства и чуть ли не стал сторонником эклектической теории о «равноправной роли» различных факторов жизни общества.

Обращаясь к тезисам Маркса о Фейербахе, написанным еще в 1845 году, Плеханов отмечал: «Маркс упрекал там предшествовавший ему материализм в забвении того, что «если, с одной стороны, люди представляют собою продукт обстоятельств, то с другой — обстоятельства изменяются именно людьми». Задача материализма в области истории, как понимал эту задачу Маркс — заключалась, стало быть, именно в том, чтобы объяснить, каким образом «обстоятельства» могут изменяться теми людьми, которые сами создаются обстоятельствами… Производственные отношения — это отношения людей в общественном процессе производства… Изменение этих отношений не может совершаться «автоматически», т. е. независимо от человеческой деятельности, потому что эти отношения являются отношениями, устанавливающимися между людьми в процессе их деятельности (2—III, 169–170).

Отстаивая точку зрения исторического материализма, Плеханов выступает также и против его вульгаризации. Он убедительно раскрывает относительную самостоятельность идеологических и политических надстроек, их специфические особенности и активное влияние на жизнь общества. Вслед за Энгельсом он выдвигает задачу материалистического объяснения всех сторон человеческой культуры.

В своей книге «Основные вопросы марксизма» и в последующих философских работах Плеханов не раз дает пример творческого подхода к материалистическому пониманию истории. Анализируя развитие искусства, религии, морали, общественной мысли на различных этапах истории, он показывает действие всеобщих закономерностей развития общества, обусловленных его материальной, экономической основой, и вместе с тем раскрывает механизм действия и взаимосвязи особенных черт и закономерностей развития этих идеологических надстроек, их активную роль в жизни общества, обратное их влияние на его экономический базис. Напоминая слова Энгельса: «Проверка пудинга состоит в том, что его съедают», Плеханов говорит, что «это остается вполне верным и в применении к историческому материализму. Чтобы критиковать это блюдо, надо его отведать. Чтобы отведать метод Маркса — Энгельса, надо уметь пользоваться им. А умелое пользование им предполагает несравненно более серьезную научную подготовку и гораздо более упорную работу мысли, нежели псевдокритические разглагольствования на тему об «односторонности» марксизма». Но последние связаны с влиянием господствующего класса, который всеми силами препятствует распространению современного материализма и его применению в науке и общественной жизни. «Материалистическая диалектика, «ни перед чем не склоняющаяся и рассматривающая вещи с их преходящей стороны», не может пользоваться симпатиями консервативного класса, каким является теперь буржуазия на Западе… Неудивительно, что каждая из ученых почтенностей считает себя нравственно обязанной отклонять от себя всякое подозрение в сочувствии к материализму» (2—III, 185–186). Это происходит нередко и с теми представителями ученого мира, которые придерживаются материалистической точки зрения в своих специальных исследованиях. Это относится, в частности, к области социологии. Социология, доказывает Плеханов, становится наукой лишь в той мере, в какой ей удается понять возникновение и развитие сознания у человека, как необходимое следствие общественного процесса, обусловливаемого в последнем счете ходом экономического развития. «И очень характерно, — замечает Плеханов, — то обстоятельство, что последовательные противники материалистического объяснения истории видят себя вынужденными доказывать невозможность социологии как науки. Это значит, что «критицизм» (Плеханов имеет в виду возрождение и вульгаризацию «критической философии» Канта буржуазными философами конца XIX — начала XX века. — Авт.) становится теперь препятствием для дальнейшего научного развития нашего времени… эта роль «критицизма» связана с борьбою классов в современном обществе» (2—III, 193). В связи с этим, оценивая философию неокантианства в конце XIX — начале XX века, Плеханов вполне справедливо замечает: «Кантианство — не философия борьбы, не философия людей действия. Это философия половинчатых людей, философия компромисса» (2—III, 194).

В заключение своей книги Плеханов, приводя слова Маркса: «Чем глубже захватывается жизнь данным историческим действием, тем более растут размеры массы, совершаю-щей это действие», — делает полный исторического оптимизма вывод о том, что слова эти выражали «ту спокойную, мужественную веру в достижение «конечной цели», которая заставила когда-то нашего незабвенного Н. Г. Чернышевского горячо воскликнуть: «Пусть будет, что будет, а будет все-таки, на нашей улице праздник!» (2—III, 196).

В. И. Ленин назвал «Основные вопросы марксизма» в числе книг, содержащих лучшее изложение философии марксизма[73]. Вскоре эта книга была переведена на французский, болгарский, немецкий языки и неоднократно переиздавалась до наших дней во многих странах Европы.

Теоретические интересы Плеханова в те годы развивались в трех направлениях. Первое — это критика «новейшей» буржуазной философии и философского ревизионизма, проникавшего в рабочее движение. Плеханов написал рецензии на книги Анри Бергсона, Робинсона и других буржуазных философов, дал критический разбор вульгаризаторской махистской концепции В. Шулятикова. Наиболее важной и ценной из работ этого периода является серия статей «Materialismus militans» («Воинствующий материализм»), направленная против российских философов-идеалистов, подвизавшихся в рабочем движении, и прежде всего против махиста А. А. Богданова.

Открытые письма А. А. Богданову (Малиновскому), написанные в 1908 году, объединенные общим названием «Materialismus militans», — это яркий памфлет в адрес российского и западноевропейского махизма — одной из модных в начале XX века «школок» буржуазной идеалистической философии. Опасность влияний этой «школки», пытавшейся подорвать философские основы марксизма и всего материализма в целом и заменить его «философией науки», за которой скрывались давно избитые, старые перепевы субъективно-идеалистических систем Беркли и Юма, состояла в том, что они проникали в науку и общественную мысль, в рабочее движение, в том числе и в русское. Эта опасность усугублялась и тем, что реакционная махистская зараза затронула ряд видных российских социал-демократов, в том числе и принадлежавших тогда к большевикам А. Богданова, А. Луначарского, С. Суворова, В. Базарова и др.

Хотя меньшевик Плеханов и не преминул воспользоваться этим для того, чтобы неправомерно связать махистское поветрие в российской социал-демократической партии с политическими позициями большевиков и тем самым, говоря словами Ленина, «нанести фракционный ущерб большевизму», в своей критике философских воззрений Богданова и других российских махистов он был прав. Плеханов убедительно доказывает, что, как бы ни «обновлял» махистскую, субъективно-идеалистическую философию Богданов, как бы ни прикрывал он ее антинаучную сущность модным названием «эмпириомонизм», пытаясь выдать ее за единственно научное мировоззрение, которое должен воспринять марксизм, она не только не имеет ничего общего с марксизмом, но представляет собой реакционный поход на материалистическую философию, подрыв научно-философских основ марксизма. «…Что Вы, — обращаясь к Богданову, пишет Плеханов, — находитесь именно вне пределов марксизма, это ясно для всех тех, которые знают, что все здание этого учения покоится на диалектическом материализме, и которые понимают, что Вы в своем качестве убежденного махиста на материалистической точке зрения не стоите и стоять не можете» (2—III, 203).

Несостоятельна и вредна любая и всякая попытка соединить несоединимое, примирить марксизм и идеалистическую буржуазную философию. С глубокой убежденностью и силой Плеханов утверждает, что «люди, расходящиеся между собою в основных взглядах в теории, имеют полное право разойтись между собой также и на практике, т. е. сгруппироваться по разным лагерям. Я убежден даже в том, что бывают такие «ситуации», когда они обязаны это сделать. Ведь мы еще со времени Пушкина знаем, что

В одну телегу впрячь не можно

Коня и трепетную лань…

Во имя этой непререкаемой и неоспоримой свободы группировки я не раз приглашал русских марксистов сплотиться в особую группу для пропаганды своих идей и отмежеваться от других групп, не разделяющих тех или иных идей Маркса» (2—III, 207). К сожалению, сам Плеханов далеко не всегда, особенно в своих политических взглядах и действиях в период меньшевизма, следовал этому верному принципу.

Второе направление теоретических интересов Плеханова в эти годы — история религии, борьба против богостроительства и богоискательства, влияние которых захватило в годы реакции не только часть русской интеллигенции — буржуазной и мелкобуржуазной, — но и некоторых социал-демократов. Плеханов выступил против этой опасности с серией статей «О так называемых религиозных исканиях в России», которые были напечатаны в 1909 году в журнале «Современный мир». В трех своих статьях под этим общим названием Плеханов дает глубокую и основательную критику религиозной идеологии в целом, особенно попыток российской буржуазии, которая в своих контрреволюционных целях после поражения революции 1905–1907 годов пыталась «оживить религию, поднять спрос на религию, сочинить религию, привить народу или по-новому укрепить в народе религию»[74]. Плеханов дал также резкую, убедительную критику «богостроительства» — мелкобуржуазно-интеллигентского учения, проникшего и в социал-демократическую среду, родственного и близкого буржуазному «богоискательству»; об этом модном в то время, но вовсе не новом течении В. И. Ленин писал М. Горькому (испытывавшему одно время влияние «богостроительства»): «Богоискательство отличается от богостроительства или богосозидательства или боготворчества и т. п. ничуть не больше, чем желтый черт отличается от черта синего… всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость… именно поэтому это — самая опасная мерзость, самая гнусная «зараза»[75].

Плеханов начинает свои статьи с критики воззрений бывшего «легального марксиста» С. Н. Булгакова, ставшего впоследствии священником, и ему подобных идеологов контрреволюционной российской буржуазии — авторов вышедшего в 1909 году пресловутого сборника «Вехи», который был проникнут ненавистью к материализму и атеизму. Считая, что теперь наступила такая пора, когда невнимательное отношение к религиозным вопросам может повести за собою весьма печальные последствия, Плеханов настаивает на том, что о религии нужно думать и говорить очень серьезно. Он начинает с определения религии, доказывает, что «религию можно определить как более или менее стройную систему представлений, настроений и действий. Представления образуют мифологический элемент религии; настроения относятся к области религиозного чувства, а действия — к области религиозного поклонения или, как говорят иначе, культа» (2—III, 330). В первой же статье Плеханов раскрывает как социальные, так и гносеологические корни религии, показывает, что глубокие источники происхождения религии в первобытнородовом обществе заключаются прежде всего в том, что «производительные силы очень мало развиты; его власть над природой ничтожна. А ведь в развитии человеческой мысли практика всегда предшествует теории: чем шире круг воздействия человека на природу, тем шире и правильнее его понятия о ней. И наоборот: чем уже этот круг, тем беднее его теория. А чем беднее его теория, тем более склонен он объяснять с помощью фантазии те явления, которые почему-либо привлекают к себе его внимание. В основе всех фантастических объяснений жизни природы лежит суждение по аналогии. Наблюдая свои собственные действия, человек видит, что им предшествуют соответствующие им желания, или — чтобы употребить выражение, более близкое к его образу мыслей, — что эти действия вызываются этими желаниями, Поэтому он думает, что и поразившие его явления природы были вызваны чьей-то волей. Предполагаемые существа, волей которых вызываются поражающие его явления природы, остаются недоступными для его внешних чувств. Поэтому он считает их подобными человеческой душе, которая, как мы уже знаем, невещественная в указанном выше смысле» (2—III, 338). Так возникают анимистические представления.

Впоследствии же, в ходе общественно-исторического процесса, классовое деление общества (которое некоторые авторы называют авторитарной организацией) оказывает сильное воздействие на религиозную идеологию: «Что авторитарная организация — и не только производства, но и всего общественного быта, — раз возникнув, начинает оказывать огромное влияние на религиозные представления, это совершенно неоспоримо. Это лишь частный случай того общего правила, согласно которому в обществе, разделенном на классы, развитие идеологий совершается под сильнейшим влиянием междуклассовых отношений» (2—III, 340),

Религиозные. взгляды и действия испытывают в ходе своей истории сильнейшее влияние политической организации классовых обществ. «Раз возникло правительство, возникают известные отношения между правящими и управляемыми. За правящими признается обязанность заботиться о благосостоянии управляемых; за управляемыми признается обязанность подчиняться правителям. Кроме того, там, где существуют определенные законы, естественно существуют также их профессиональные охранители: законодатели и судьи. И все эти отношения между людьми получают свое фантастическое выражение в религии. Боги становятся небесными царями и небесными судьями»(2—III, 358).

Проведя глубокий, обстоятельный анализ истории религиозных воззрений, их составных элементов и причин, в силу которых они возникли и сохранились, Плеханов делает вполне закономерные выводы, относящиеся к религиозным исканиям начала XX века: «Изучая эти искания, мы увидим, что некоторые из них представляют собою попытку оживить умирающие теперь анимистические представления. Таковы искания гг. Булгакова, Мережковского, Струве и Минского. Представители других исканий хотели бы устранить из религии анимистические представления, сохранив ее другие элементы. Таков г. Луначарский; отчасти таков же Л. Н. Толстой…, всякая попытка устранить из религии элемент анимизма противоречит природе религии и потому заранее осуждена на неудачу. С устранением из религии анимистического элемента у нас остается лишь нравственность в широком смысле слова. Но нравственность не религия. Она возникает раньше религии и может существовать без ее санкции.

Соляная кислота есть соединение хлора с водородом. Устраните водород — у вас останется хлор, но уже не будет соляной кислоты. Устраните хлор — вы получите водород, но соляной кислоты у вас опять не будет» (2—III, 363–364).

Критике религиозных мотивов в мировоззрении Л. Н. Толстого, богостроительских ошибок А. В. Луначарского в годы реакции и ошибочных, близких к богостроительству тенденций, одно время проявившихся в творчестве М. Горького (в частности, в его произведении «Исповедь»), посвящена вторая статья Плеханова.

В третьей же статье Плеханов вновь обращается к критике религиозных исканий таких декадентов-писателей, как Д. Мережковский, Н. Минский и других, погрязших в мистицизме, охваченных ненавистью к материализму и атеизму и претендующих на роль проповедников «новой религии». «…Мне опять припоминаются, — пишет он, — прекрасные слова Энгельса, цитированные мною во второй статье: «Религия есть, по своему существу, опустошение человека и природы, лишение их всякого содержания, перенесение этого содержания на фантом потустороннего бога, который затем снова дает кое-что человеку и природе от своего избытка». Г-н Мережковский принадлежит к числу самых усердных «опустошителей» человека и природы. Все нравственно возвышенное, все благородное, все истинно человечное принадлежит, по его мнению, не человеку, а именно созданному им потустороннему фантому. Поэтому фантом представляется ему необходимым условием нравственного возрождения человечества и всякого общественного прогресса. Он проповедует революцию, но мы сейчас увидим, что лишь в опустошенной душе могла зародиться склонность к той революции, которую он проповедует» (2—III, 411). Плеханов разоблачает классовую природу нелепых и вздорных обвинений в мещанстве в адрес пролетариата. «Увы! Ничто не ново под луною! Все евангелие от Мережковского, Минского и им подобных оказывается — по крайней мере, в своем отрицательном отношении к воображаемому мещанству западноевропейского пролетариата — лишь новой копией весьма уже подержанного оригинала. Но это еще только полбеды. Беда-то в том, что оригинал, который воспроизводят наши доморощенные обличители пролетарского мещанства, сам насквозь пропитан буржуазным духом. Это какая-то насмешка судьбы, — и надо признаться, очень горькая, злая насмешка! Упрекая в мещанстве «голодных пролетариев», тяжелой борьбой отстаивающих свое право на человеческое существование, французские парнасцы и декаденты сами не только не пренебрегали житейскими благами, но, напротив, негодовали на современное буржуазное общество, между прочим, за то, что оно не обеспечивает достаточного количества этих благ им, гг. парнасцам и декадентам, тонким служителям красоты и истины. Смотря на классовое движение пролетариата, как на порождение низкого чувства зависти, они ровно ничего не имели против разделения общества на классы» (2—III, 418–419).

Плеханов не оставляет камня на камне от «евангелия от декаданса», от мистических построений «религии будущего». «Эти почтенные мистики, — заключает он, — в самом деле не ходят и не бегают — ходить и бегать человек может только по земле, нам же, конечно, не до земли, — а летают, и летают головой вниз. От этого нового способа передвижения у них делается прилив крови к мозгу, и он не совсем хорошо функционирует. Это обстоятельство проливает чрезвычайно яркий свет на происхождение декадентской мистики» (2—III, 437).

Третье направление теоретических исследований Плеханова — история русской общественной мысли XIX века. Кроме названных рецензий на книги Гершензона и Иванова-Разумни-ка, Плеханов написал две работы о Виссарионе Григорьевиче Белинском. Одна из них — «Философские и литературные взгляды Белинского» — написана специально для болгарского издания, другая для «Истории русской литературы XIX века».

Каждую зиму Плеханов по совету врачей уезжал из Женевы. Он проводил зиму то на юге Швейцарии, то на севере Италии. Эти отъезды были огорчительны для него и Розалии Марковны — мучила разлука, жизнь в разных пансионатах была дорогой и не всегда удобной.

В апреле 1908 года здоровье Георгия Валентиновича несколько окрепло, и он решил осуществить свою давнишнюю мечту и осмотреть города и картинные галереи Италии. Он поехал в Рим, а оттуда по выработанному им самим маршруту — Перуджия, Флоренция, Болонья, Равенна, Феррара, Падуя, Милан. В коротеньких открытках он сообщал жене о своем путешествии.

Но, вернувшись из Италии в Женеву, Плеханов снова почувствовал себя плохо. Розалия Марковна сняла ему комнату в деревушке, в горах — там Плеханов мог спокойно работать.

В эти же весенние дни было получено письмо из Москвы, которое имело большое значение для дальнейшей работы Плеханова. Последние годы он получал много предложений от русских и иностранных издательств.

Но это предложение было особого рода — издательство «Мир» предлагало Плеханову написать «Историю русской общественной мысли».

Через несколько дней Плеханов ответил издательству принципиальным согласием и начал работать над планом. В октябре он послал в Москву письмо, где сообщал о необходимости увеличить работу до 36–40 листов, и прилагал «Приблизительную смету» относительно распределения (объема) печатного материала:

1) Общее историческое введение………………………………….3 листа

2) Век Екатерины II (Новиков, Радищев и проч.)………………3 листа

3) Павел I и Александр I. Декабристы…………………………….4 листа

4) Николай I (общий обзор состояния страны и литературы, славянофилы, западники, петрашевцы)……….7 листов

5) Александр II (60-е гг., революционные кружки; народничество, «хождение в народ», «народовольство», катастрофа 1 марта)…….10 листов

6) Александр III (вырождение народничества и возникновение марксизма)………4 листа

7) Николай II — первая часть (спор народников и субъективистов с марксистами; дифференциация в марксизме, т. е. «критика Маркса»)…………….5 листов

8) Николай II — вторая часть (политические партии: европеизованный либерализм; социал-демократы, социалисты-революционеры)……………………….5 листов

9) события 1905–1907 гг. и их влияние на эволюцию русской общественной мысли………5 листов

………………..

Итого 36 листов

Плеханов ошибся при подсчете листов, их получалось совсем не 36, а 46.

В действительности же получилось совсем по-другому. Плеханов работал над «Историей русской общественной мысли» почти до самой смерти. За 8 лет (1909–1916 годы) он написал три тома общим объемом 57 листов. Предполагалось, что он напишет еще четыре тома. Главная трудность для Плеханова состояла в том, что он написал историю русской общественной мысли XVII и XVIII веков, то есть за тот период, которым он раньше не занимался. Поэтому надежды на то, что он сможет использовать в этой работе ранее написанные труды, не оправдались.

Втройне возрастала трудность получения источников для работы. Плеханов жил в Швейцарии и Италии, а большинство книг можно было получить только из России. Георгий Валентинович и его жена писали большие письма в Москву, в Петербург знакомым и незнакомым людям с просьбой прислать на время или купить для него книги. Это были большие списки, и, наверно, издательство «Мир» не раз пожалело, что оно заказало книгу писателю, живущему за границей.

Приобретение книг для «Истории русской общественной мысли» очень расширило библиотеку Плеханова, которая пополнилась сотнями томов.

Совершенно исключительную помощь получил Плеханов от библиографа Николая Александровича Рубакина, с которым он познакомился в 1909 году.

Рубакин жил в Кларане, где он работал над вторым изданием своего труда «Среди книг». Он создавал в это время принципиально новое издание, в котором списки книг сопровождались обширными введениями, дающими характеристику книг, классификацию течений и взглядов и наиболее видных их представителей. Никогда еще ни в России, ни за рубежом не создавался подобный труд. И Рубакину, как первопроходцу, встретились большие трудности. К тому же он тоже страдал от недостатка книг, хотя у него была богатая библиотека.

Плеханов и Рубакин с первого же дня знакомства почувствовали взаимную симпатию и большое уважение друг к другу. И это несмотря на то, что взгляды их существенно отличались. Плеханов-марксист почти во всем не был согласен с Рубакиным, который считал себя последователем Н. К. Михайловского. Но Плеханова привлекали в его новом знакомом энциклопедические знания, любовь к книгам, альтруизм и доброта, которые сквозили в каждом поступке этого замечательного человека.

Плеханов понимал также важность и трудность издания такого обширного и разностороннего библиографического труда, который задумал Рубакин.

Ежегодно Плеханов заезжал в Кларан к Рубакину, У которого проводил целые дни, знакомясь с книжными новинками, обсуждая с хозяином интересующие обоих вопросы. Но эти свидания были редки, и часто приходилось ограничиваться письмами. К счастью, большинство писем сохранилось, и они позволяют восстановить отношения этих двух деятелей русской культуры. Не будет преувеличением сказать, что Георгий Валентинович не смог бы написать свою «Историю русской общественной мысли» или написал бы на значительно меньшем материале и с большими трудностями, если бы он не пользовался богатой библиотекой Рубакина. В Кларан шли письма со списками необходимой литературы, с просьбами срочно, как можно скорее, выслать ту или другую книгу, с вопросами об изданиях, на которые мог бы ответить только такой всезнающий библиограф, как Рубакин.

И недаром на первой странице I тома «Истории русской общественной Мысли», который вышел накануне первой мировой войны, в июне 1914 года, написано: «Выражаю мою глубокую благодарность тем исследователям, которые — иногда даже не будучи лично знакомы со мною — помогли мне доставкою материала… Я никогда не забуду их услуг. Ничто не мешает мне, я полагаю, назвать здесь по имени Н. А. Рубакина, с любезностью, поистине беспредельной, предоставившего в мое полное распоряжение свою богатейшую библиотеку. Г. Плеханов».

В такой, несколько витиеватой форме Плеханов отметил помощь Н. А. Рубакина в его работе.

Но, как мы говорили, эта помощь была взаимна. Плеханов оказал большое влияние и на работу Рубакина. Он отрецензировал в рукописи или в корректуре обширные, наиболее трудные и принципиально важные разделы I и II тома библиографии. Его замечания касались не только фактических ошибок, но и ряда формулировок. Значительная часть замечаний Плеханова была учтена автором. Благодаря советам Георгия Валентиновича была несколько изменена или добавлена критическая литература в те разделы, где речь шла о трудах Н. К. Михайловского, М. И. Туган-Барановского, В. Зомбарта, Ф. Ланге, Р. Иванова-Разумника и других буржуазных и мелкобуржуазных деятелей, уточнены характеристики политических учений.

Именно по предложению Плеханова в список произведений В. И. Ленина были включены его основополагающие работы, пропущенные Рубакиным, — «Что делать?», «Шаг вперед, два шага назад», «Развитие капитализма в России», сборник «Экономические этюды и статьи».

Кроме того, Н. А. Рубакин обратился к Плеханову за советом, как ему быть с заметкой В. И. Ленина «О большевизме», написанной по просьбе Рубакина для II тома библиографии, — он не считал себя достаточно компетентным в социал-демократической литературе. В следующем письме, от 20 марта 1913 года, он пишет: «Дорогой Георгий Валентинович, теперь уже тревожу Вас, надеюсь, в последний раз, и по очень важному делу, — прошу просмотреть отдел «Рус{ский} социализм», я в него вставил эти полстранички — краткое резюме о Вашей деятельности и Вашей особенности, если можно так выразиться, рядом с большевиками и. меньшевиками. Я знаю, что Вы занимаете особое положение, но ориентироваться в спорах б{ольшевиков} и м{еньшевиков} не умею. О меньшевиках написал 1 страничку Л. Мартов, о большевиках г. Ленин. Этому последнему, зная его полемический пыл, я писал просьбу не прибегать к полемическим выражениям по адресу меньшевиков. Он прислал мне письмо, которое Вы прочтете в тексте. Это письмо я еще не решил печатать. Не выкинуть ли? В нем есть полемика. Я обращался к Ленину с просьбой смягчить нек{оторые} выражения и получил от него категорический отказ. Тогда я ввел в текст рукописи его письмо целиком, но с оговоркой, что текст письма оставлен мною без малейших перемен. Очень прошу, просмотрите и сделайте какие угодно изменения на полях рукописи (это дубликат). Быстрый ход моей книги заставляет думать, что она стала настольной (за 1 ? года продано более 3200 экз.). О рус{ской} социал-демократии нужно дать возможно больше точных сведений.

Еще раз простите за труд и верьте, что я все Ваши указания всегда принимаю в расчет в точности».

И хотя Плеханову было предоставлено право сделать любые изменения, заметка Ленина «О большевизме» была напечатана полностью, без всяких сокращений. Очевидно, Плеханов склонил к этой мысли Рубакина, которого смущал полемический характер работы.

Плеханов своими замечаниями пытался преодолеть основной недостаток труда Рубакина — некоторый эклектизм его автора, который безуспешно стремился примирить в своей работе противоположные взгляды. Благодаря тому, что Рубакин учел многие замечания Плеханова, была расширена библиография трудов Маркса, Энгельса и Ленина, а ряд формулировок во вводных статьях освободился от теоретической путаницы.

Сохранились воспоминания Н. А. Рубакина о Плеханове, об их встречах с 1909 по 1913 год. Рубакин записал свои впечатления от бесед с Плехановым в 1913 году: «Еще поражала меня его обширная универсальность, энциклопедичность его знаний. Громадная феноменальная память его удерживала не только главное, но и детали, теоретические и фактические. Он помнил тысячи не только книг, но и журнальных статей. Он помнил и людей, и встречи с ними, и лица, и слова их. Он обладал поразительно точным и быстрым восприятием и стремительно скорым и тоже точным мышлением и находчивостью. Каждый визит Плеханова ко мне оставлял неизгладимый след в моей душе».

К 1908–1909 годам относятся еще два интересных для Плеханова знакомства.

Летом 1908 года в Женеву приехал известный драматический актер Павел Николаевич Орленев. Последние годы он много гастролировал по России.

Плехановы встретили артиста и его жену очень радушно, помогли устроиться, несколько раз приглашали в гости. За столом Орленев рассказывал о положении в России, о настроении интеллигенции. По просьбе хозяев он читал отрывки из своих любимых ролей — царя Федора Иоанновича, Раскольникова, Дмитрия Карамазова, Освальда из «Привидений» Ибсена. Талант, ум, сердечность Павла Николаевича в соединении с прекрасной внешностью и великолепным бархатным голосом очаровали всю семью Плехановых.

Плеханов подарил артисту свою книгу «Генрик Ибсен» с дарственной надписью; он не раз разъяснял ему марксистскую точку зрения на роль искусства, влияние материальных факторов на развитие духовной жизни общества.

Когда позже П. Н. Орленев прислал письмо Плеханову из Харбина, где тогда гастролировал с организованным им «Крестьянским театром», он писал, что их встреча «никогда не изгладится из моей памяти. Очень, очень хотелось бы слушать Вас, находиться близ Вас и поучаться Вашей проникновенной чуткой личностью».

В феврале — марте 1909 года Плеханов жил в Ницце. Даже в Ницце стояла плохая погода — дули холодные ветры. Плеханов плохо себя чувствовал, работы было много, а отдыхающая публика была малосимпатичной. Он писал жене 25 февраля: «Начинаю понемногу знакомиться с публикой. Пока немного интересного. Немного похожа на публику, которую Щедрин изображал под именем культурных людей. Тот, кого я принимал за черносотенца, уехал. И я рад этому, потому что я боялся, что я с ним подерусь».

Ничего себе компания! Зато Плеханов познакомился с Федором Ивановичем Шаляпиным, который жил недалеко, в Монте-Карло. В нескольких письмах он пишет жене и дочери о встречах с певцом. А когда в Ниццу приехала Розалия Марковна, то они позвали Шаляпина к себе в гости.

Обед прошел очень оживленно. И хозяева и гость получили большое удовольствие от проведенного вместе времени. После этого Федор Иванович прислал свою фотографию с надписью: «Милейшим супругам Плехановым на память о свидании и в знак искренней симпатии. Федор Шаляпин. 26.III.(1)909. М. Carlo».

Эта карточка в течение двух лет стояла на камине в квартире Плехановых в Женеве. Плеханов любил рассказывать гостям о встречах с гениальным певцом, о его таланте, о его выступлениях, за которыми следила вся семья Плехановых, и особенно дочери, страстные поклонницы Шаляпина.

Но когда в феврале 1911 года Плехановы узнали о том, что Шаляпин встал на колени перед царской ложей, когда хор обратился к царю с просьбой об улучшении своего положения, они, как и многие, были возмущены. Георгий Валентинович под влиянием минуты раздражения вложил фотографию Шаляпина в конверт, написал записку «Возвращаем за ненадобностью. Г. Плеханов. Р. Плеханова. 1 марта 1911 г.». Наверно, потом, когда выяснились обстоятельства дела и стало известно, что Шаляпин не был предупрежден заранее о демонстрации и, растерявшись, встал на колени, Плехановы пожалели о своем поступке.

С наступлением осени 1909 года опять встал вопрос: куда перебираться Плеханову на зиму? Розалия Марковна не могла бросить врачебную практику в Женеве, которая была основным источником материального благополучия семьи. Но жить по нескольку месяцев в разлуке Плеханов больше не мог.

И тогда Розалия Марковна осуществила свою мечту, которая у нее возникла еще в марте, когда она приезжала к мужу в Ниццу. Она решила открыть санаторий для больных на берегу Средиземного моря, чтобы Плеханов мог жить там зимой, а она лечила бы своих пациентов, а заодно и его. Санаторий должен был быть зимним, а летом закрываться. Самое дорогое — оплата врача — отпадало, так как главным врачом будет Розалия Марковна, а ее помощницей — дочь Лидия Георгиевна, которая к тому времени тоже стала врачом-невропатологом.

Розалии Марковне повезло — она скоро нашла подходящий дом в Сан-Ремо и сняла его за сравнительно недорогую плату на сезон, а потом продлевала контракт до возвращения в Россию в 1917 году.

Вилла «Виктория» стояла на возвышенном месте, кругом много зелени, магазины и аптека были близко. Правда, море далековато, но ведь ее больным нужен был только морской воздух, а о купании не приходится и думать.

Когда санаторий был устроен и улажены все формальности с итальянскими властями, стали ждать пациентов. В санаторий жены социал-демократа не поедет чопорная публика из России, а итальянцы и швейцарцы уже имели свои излюбленные отели.

Членов и другие русские врачи, к которым обратилась за помощью Розалия Марковна, учитывали это обстоятельство, когда направляли к ней своих пациентов. Это были или члены семей революционеров и эмигрантов, или люди, индифферентные к политике, для которых главным были уход и лечение. Но все эти пациенты были небогатыми людьми, потому и плата в санатории доктора Боград была очень скромной. В общем, расходы еле покрывались доходами. Но зато вся семья могла жить вместе.

Когда все было готово, Розалия Марковна сама привезла мужа.

После отдыха Георгий Валентинович решил осмотреть сад и спуститься в городок. В саду росли изящное перечное дерево, мимоза и много кустов роз. С террас над дорогой был виден залив Средиземного моря, иногда блестящего под лучами солнца, иногда синеющего бирюзой.

От виллы «Виктория» в город тянулась тропинка, выложенная камнем, переходящая иногда в лестницу с обветренными ступеньками.

Розалия Марковна с гордостью показывала мужу город, довольно древний, со средневековыми зданиями, узкими улочками. А над городом были видны Альпы и белая шапка снегов, покрывающая вершину Монте-Роза.

Иногда, когда Георгий Валентинович чувствовал себя лучше, он гулял по главной улице — Корсо императрицы, — которая шла вдоль берега. Но часто он не мог себе это позволить — подъем к санаторию, хотя и недолгий, но довольно крутой, очень утомлял его.

Впервые Георгий Валентинович отдыхал, работал и лечился со спокойной душой, окруженный вниманием и заботой жены и дочери. Скоро в Сан-Ремо перевезли часть его библиотеки из Женевы, некоторые любимые вещи, и он почувствовал себя дома.

Большую радость доставляли ему дети, жившие в санатории вместе с больными родителями. Когда Плеханов выходил отдохнуть в сад, они тотчас окружали его. Он умел так с ними разговаривать, придумывал такие игры, что даже самые застенчивые скоро стали его друзьями.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.