Глава 1 Родословная

Глава 1

Родословная

… Когда в 1956 году советскому руководителю Н. С. Хрущеву доложили, что правительство ФРГ собирается назначить первым послом ФРГ в СССР представителя одной из ветвей древнего рода Унгернов, то его ответ был категоричен: «Нет! Был у нас один Унгерн, и хватит!» Этот исторический полуапокриф, полуанекдот свидетельствует о том, что древний и разветвленный род Унгернов продолжает входить в политическую элиту современной Европы, в своеобразный закрытый аристократический клуб ее самых известных фамилий.

Впрочем, история родового древа баронов Унгернов выглядит довольно запутанной и противоречивой. Вот как она изложена со слов самого барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга Фердинандом Оссендовским в своей книге «И звери, и люди, и боги»,[1] на которую нам предстоит еще неоднократно ссылаться: «Я происхожу из древнего рода Унгерн фон Штернбергов, в нем смешались германская и венгерская — от гуннов Атиллы — кровь. Мои воинственные предки сражались во всех крупных европейских битвах. Принимали участие в Крестовых походах, один из Унгернов пал у стен Иерусалима под знаменем Ричарда Львиное Сердце. В трагически закончившемся крестовом походе детей погиб одиннадцатилетний мальчик Ральф Унгерн. Когда храбрейших воинов Германской империи призвали в XII веке на охрану от славян ее восточных границ, среди них был и мой предок — барон Халза Унгерн фон Штернберг. Там они основали Тевтонский орден, насаждая огнем и мечом христианство среди язычников — литовцев, эстонцев, латышей и славян. С тех самых пор среди членов ордена всегда присутствовали представители моего рода. В битве при Грюнвальде, положившей конец существованию ордена, пали смертью храбрых два барона Унгерн фон Штернберга. Наш род, в котором всегда преобладали военные, имел склонность к мистике и аскетизму.

В шестнадцатом-семнадцатом веках несколько поколений баронов фон Унгерн владели замками на земле Латвии и Эстонии. Легенды о них живут до сих пор. Генрих Унгерн-Штернберг по прозвищу Топор был странствующим рыцарем. Его имя и копье, наполнявшие страхом сердца противников, хорошо знали на турнирах Франции, Англии, Испании и Италии. Он пал при Кадисе от меча рыцаря, одним ударом рассекшего ему шлем и череп. Барон Ральф Унгерн был рыцарем-разбойником, наводившим ужас на территории между Ригой и Ревелем. Барон Петер Унгерн жил в замке на острове Даго в Балтийском море, где пиратствовал, держа под контролем морскую торговлю своего времени. В начале восемнадцатого века жил хорошо известный в свое время барон Вильгельм Унгерн, которого за занятия алхимией называли не иначе как «брат сатаны». Мой дед каперствовал в Индийском океане, взимая дань с английских торговых судов. За ним несколько лет охотились военные корабли, но никак не могли его поймать. Наконец деда схватили и передали русскому консулу, тот выслал его в Россию, где деда судили и приговорили к ссылке в Прибайкалье…»

Практически почти дословно ту же версию истории рода Унгернов приводит в своей книге «Бог войны — барон Унгерн», изданной в 1934 году в Шанхае, и А. С. Макеев, бывший адъютантом барона в Монголии в 1921 году. Однако к сочинениям как Ф. Оссендовского, так и А. Макеева многие современные историки призывают относиться с осторожностью: в свое, казалось бы, документальное повествование о реальных встречах и личных беседах с бароном Ф. Оссендовский аккуратно вплетает вымысел и собственные фантазии. Представляется совершенно справедливым мнение историка Белого движения А. С. Кручинина, утверждающего, что сочинения Оссендовского сослужили памяти барона Унгерна чрезвычайно скверную службу. Кроме того, следует принять во внимание и такой факт: Унгерн рассказывал Оссендовскому ту версию своей биографии, которую он сам разработал для себя, выбросив из реальной цепи событий отдельные звенья, казавшиеся ему излишними, не отвечавшими созданному им самим грозному образу «бога войны». Соответственно, образовавшиеся лакуны восполнялись собственными, придуманными бароном вставками. «Надо думать, что Унгерн сознательно спрямлял пространство своей полулегендарной генеалогии», — указывает в книге «Самодержец пустыни» современный российский писатель Л. А. Юзефович. Одной из подобных «подмен-вставок» в семейную хронику стала история о «деде-пирате». На самом деле реальный дед Унгерна по отцовской линии служил в должности управляющего суконной фабрикой в местечке Кертель на острове Даго (ныне — остров Хийумаа, Эстония) вплоть до самой своей смерти и, разумеется, никогда и нигде не «каперствовал».

В действительности в Индии бывал прапрадед Унгерна — Отто Рейнгольд-Людвиг Унгерн-Штернберг, но отнюдь не как пират, а как простой путешественник. В молодые годы он добрался до индийского порта Мадрас, где был арестован англичанами как «подозрительный иностранец», — шла Семилетняя война… Интересные подробности о биографии прапрадеда, получившего прозвище Кровавый, приведены в упомянутой нами книге Л. А. Юзефовича.

Исторический Отто-Рейнгольд-Людвиг фон Штернберг родился в 1744 году в Лифляндии. Он получил очень хорошее образование — окончил Лейпцигский университет, путешествовал, подвизался при дворе польского короля Станислава Понятовского. Позже он переехал в Санкт-Петербург, а в 1781 году приобрел у своего школьного товарища графа Штенбока имение Гогенхольм на острове Даго. Здесь барон и прожил до 1802 года, когда был увезен в Ревель, судим и сослан в Сибирь — в Тобольск, где и умер десять лет спустя. О бароне ходили страшные легенды, о суде над «пиратом-камергером» слухи поползли по всей Европе. Отзвуки этих слухов и легенд продолжали звучать и почти полвека спустя. Знаменитый французский путешественник, маркиз А. де Кюстин, оставивший довольно скандальные записки о своей поездке в Россию в 1839 году, так излагает одну из дошедших до него историй: «Напоминаю вам, что пересказываю историю, слышанную от князя К***:

«Барон Унгерн фон Штернберг был человек острого ума, объездивший всю Европу; характер его сложился под влиянием этих путешествий, обогативших его познаниями и опытом. Возвратившись в Санкт-Петербург при императоре Павле, он неведомо почему впал в немилость и решил удалиться от двора. Он поселился в диком краю, на принадлежавшем ему безраздельно острове Даго, и, оскорбленный императором, человеком, который казался ему воплощением человечества, возненавидел весь род людской.

Происходило это во времена нашего детства. Затворившись на острове, барон внезапно начал выказывать необыкновенную страсть к науке и, дабы предаться в спокойствии ученым занятиям, пристроил к замку очень высокую башню, стены которой вы можете теперь разглядеть в бинокль». Тут князь ненадолго умолк, и мы принялись рассматривать башню острова Даго.

«Башню эту, — продолжал князь, — барон назвал своей библиотекой, а на вершине ее устроил застекленный со всех сторон фонарь — бельведер — не то обсерваторию, не то маяк. По его уверениям, он мог работать только по ночам и только в этом уединенном месте. Там он обретал покой, располагающий к размышлениям. Единственные живые существа, которых барон допускал в башню, были его сын, в ту пору еще ребенок, и гувернер сына. Около полуночи, убедившись, что оба они уже спят, барон затворялся в лаборатории; тогда стеклянный фонарь загорался таким ярким светом, что его можно было увидеть издалека. Этот лжемаяк легко вводил в заблуждение капитанов иностранных кораблей, нетвердо помнящих очертания грозных берегов Финского залива. На эту-то ошибку и рассчитывал коварный барон. Зловещая башня, возведенная на скале посреди страшного моря, казалась неопытным судоводителям путеводной звездой; понадеявшись на лжемаяк, несчастные встречали смерть там, где надеялись найти защиту от бури, из чего вы можете сделать вывод, что в ту пору морская полиция в России бездействовала Стоило какому-нибудь кораблю налететь на скалы, как барон спускался на берег и тайком садился в лодку вместе с несколькими ловкими и смелыми слугами, которых держал нарочно для подобных вылазок; они подбирали чужеземных моряков, барахтавшихся в воде, но не для того, чтобы спасти, а для того, чтобы прикончить под сенью ночи, а затем грабили корабль; все это барон творил не столько из алчности, сколько из чистой любви к злу, из бескорыстной тяги к разрушению.

Не веря ни во что и менее всего в справедливость, он полагал нравственный и общественный хаос единственным состоянием, достойным земного бытия человека, в гражданских же и политических добродетелях видел вредные химеры, противоречащие природе, но бессильные ее укротить. Верша судьбами себе подобных, он намеревался, по его собственным словам, прийти на помощь Провидению, распоряжающемуся жизнью и смертью людей.

Однажды осенним вечером барон, по своему обыкновению, истребил экипаж очередного корабля; на сей раз это было голландское торговое судно. Разбойники, жившие в замке под видом слуг, несколько часов подряд перевозили на сушу с тонущего судна остатки груза, не заметив, что капитан корабля и несколько матросов уцелели и, взобравшись в лодку, сумели под покровом темноты покинуть гибельное место. Уже светало, когда барон и его приспешники, еще не завершив своего темного дела, заметили вдали лодку; разбойники немедля затворили двери в подвалы, где хранилось награбленное добро, и опустили перед чужестранцами подъемный мост. С изысканным, чисто русским гостеприимством хозяин замка спешит навстречу капитану; с полнейшей невозмутимостью он принимает его в зале, расположенной подле спальни сына; гувернер мальчика был в это время тяжело болен и не вставал с постели. Дверь в его комнату, также выходившая в залу, оставалась открытой. Капитан повел себя крайне неосмотрительно.

— Господин барон, — сказал он хозяину замка, — вы меня знаете, но не можете узнать, ибо видели лишь однажды, да притом в темноте. Я капитан корабля, экипаж которого почти целиком погиб у берегов вашего острова; я сожалею, что принужден переступить порог вашего дома, но я обязан сказать вам, что мне известно: среди тех, кто нынче ночью погубил моих матросов, были ваши слуги, да и вы сами своей рукой зарезали одного из моих людей.

Барон, не отвечая, идет к двери в спальню гувернера и бесшумно притворяет ее.

Чужестранец продолжает:

— Если я говорю с вами об этом, то лишь оттого, что не намерен вас погубить; я хочу лишь доказать вам, что вы в моей власти. Верните мне груз и корабль; хоть он и разбит, я смогу доплыть на нем до Санкт-Петербурга; я готов поклясться, что сохраню все случившееся в тайне. Пожелай я отомстить вам, я бросился бы в ближайшую деревню и выдал вас полиции. Но я хочу спасти вас и потому предупреждаю об опасности, которой вы подвергаете себя, идя на преступление.

Барон по-прежнему не произносит ни слова; он слушает гостя с видом серьезным, но отнюдь не зловещим; он просит дать ему немного времени на размышление и удаляется, пообещав гостю дать ответ через четверть часа. За несколько минут до назначенного срока он внезапно входит в залу через потайную дверь, набрасывается на отважного чужестранца и закалывает его!.. Одновременно по его приказу верные слуги убивают всех уцелевших матросов, и в логове, обагренном кровью стольких жертв, вновь воцаряется тишина. Однако гувернер все слышал; он продолжает прислушиваться… и не различает ничего, кроме шагов барона и храпа корсаров, которые, завернувшись в тулупы, спят на лестнице. Барон, объятый тревогой и подозрениями, возвращается в спальню гувернера и долго разглядывает его с величайшим вниманием; стоя возле постели с окровавленным кинжалом в руках, он следит за спящим, пытаясь удостовериться, что сон этот не притворный; наконец, сочтя, что бояться нечего, он решает сохранить гувернеру жизнь».

— В преступлении совершенство — такая же редкость, как и во всех прочих сферах, — добавил князь К***, прервав повествование. Мы молчали, ибо нам не терпелось узнать окончание истории. Князь продолжал: — «Подозрения у гувернера зародились уже давно; при первых же словах голландского капитана он проснулся и стал свидетелем убийства, все подробности которого видел сквозь щель в двери, запертой бароном на ключ. Мгновение спустя он уже снова лежал в постели и благодаря своему хладнокровию остался в живых. Лишь только барон вышел, гувернер тотчас же, невзирая на трепавшую его лихорадку, поднялся, оделся и, усевшись в лодку, стоявшую у причала, двинулся в путь; он благополучно добрался до континента и в ближайшем городе рассказал о злодеяниях барона полиции. Отсутствие больного вскоре было замечено обитателями замка; однако ослепленный предшествующими удачами преступник-барон поначалу и не подумал бежать; решив, что гувернер в припадке белой горячки бросился в море, он пытался отыскать его тело в волнах. Меж тем спускающаяся из окна веревка, равно как и исчезнувшая лодка, неопровержимо свидетельствовали о бегстве гувернера. Когда, запоздало признав этот очевидный факт, убийца вознамерился скрыться, он увидел, что замок окружен посланными для его ареста войсками. После очередной резни прошел всего один день; поначалу преступник пытался отрицать свою вину, но сообщники предали его. Барона схватили и отвезли в Санкт-Петербург, где император Павел приговорил его к пожизненным каторжным работам. Умер он в Сибири. Так печально окончил свои дни человек, служивший благодаря блеску своего ума и непринужденной элегантности манер украшением самых блестящих европейских салонов».

Таким образом, род баронов Унгернов вошел в анналы мировой литературы. Но то — литература. В реальной жизни, как водится, все обстояло гораздо прозаичнее. Предки барона, проживавшие на острове Даго, у побережья которого действительно часто терпели крушение корабли, были людьми мирными и законопослушными. Об этом свидетельствует и запись, которую 21 мая 1853 года сделал в своем дневнике начальник штаба корпуса жандармов небезызвестный Леонтий Васильевич Дубельт: «14 мая отправившийся из Кронштадта в Лондон английский пароход «Нептун» разбился о подводный камень близ острова Даго. Пассажиры и груз, в том числе 50 тысяч полуимпериалов, принадлежащих барону Стиглицу, спасены. Пассажиры приняты были самым гостеприимным образом помещиком бароном Унгерн-Штернбергом».

Материалы судебного процесса на Отто-Рейнгольда-Людвига Унгерн-Штернберга были изучены двести с лишним лет спустя, в 1920-х годах, венгерским исследователем Чекеи, обнаружившим, что причиной ссылки барона в Сибирь стала ссора с одноклассником, продавшим барону Гогенхольм, в то время — уже эстляндским генерал-губернатором. В книге «Самодержец пустыни» Л. А. Юзефович приводит отрывок из исследования Чекеи: «Барон был человеком прекрасного воспитания, начитанным и образованным… Он был бесстрашным моряком, знающим и трудолюбивым земледельцем, прекрасным отцом… Славился щедростью и проявлял заботу о своих людях. Кроме того, он построил церковь. Он страдал ностальгией по прежней жизни и отличался нелюдимостью. Местная знать не смогла по достоинству оценить незаурядную личность барона». Практически все то, о чем писал в двадцатых годах прошлого века венгерский исследователь об одном из предков Р. Ф. фон Унгерн Штернберга, с полным основанием можно было отнести и к его потомку. Непонимания и одиночества нашему герою хватало при жизни, непонимание продолжается и десятки лет спустя после его смерти. Но обо всем по порядку. Пока же нам предстоит вернуться к родословной барона.

М. Г. Торновский, офицер, воевавший в дивизии генерал-лейтенанта Р. Ф. Унгерн-Штернберга во время Гражданской войны, лично знавший барона и оставивший интереснейшие воспоминания «События в Монголии-Халхе в 1920–1921 годах», написанные в Шанхае в 1942 году, так, в частности, отзывался о сочинениях А. С. Макеева и Ф. Оссендовского: «Прочитал 5–6 биографий о генерале Унгерне, но все они в основном не отвечали истине. Сплошной вымысел в изложении Ф. Оссендовского и списанный у него есаулом Макеевым…» Сведения, которые излагает М. Г. Торновский в своих «Воспоминаниях…», очевидно, следует признать наиболее достоверными. Правда, Торновский весьма самокритично оценивал свой труд: «Биография в нижеизложенной вариации в какой-то степени верна, — писал он, — но страдает целым рядом «провалов», кои заполнить не удалось за неимением источников или разноречивости таковых». Находясь в эмиграции в Шанхае, Торновскому довелось встретиться с дальним родственником барона Р. Ф. Унгерна, камер-юнкером бароном Рено Леонардовичем фон Унгерн-Штернбергом, бывшим до революции вторым секретарем посольства Российской империи в Вашингтоне. Встреча эта состоялась, скорее всего, в самом конце 1940-го или в 1941 году.

Рено Леонардович фон Унгерн-Штернберг уделил разговору с Торновским несколько часов. Их беседа оказалась весьма плодотворной и смогла прояснить много неясных мест, связанных с историей рода Унгернов и биографией самого Романа Федоровича. Особую ценность данной беседе придало то, что Рено Унгерн фон Штернберг оказался держателем самой полной родословной всего дома Унгернов — «Унгариа», изданной в Риге в 1940 году. Обложку «Унгариа» украшал родовой герб фон Унгерн-Штернбергов: щит с лилиями и шестиконечной звездой в центре, увенчанный короной и девизом: «Звезда их не знает заката».[2] Сведения, которые почерпнул М. Г. Торновский из семейной хроники дома «Унгариа», стали основой для написания наиболее достоверной биографии генерал-лейтенанта Романа Федоровича фон Унгерн-Штернберга. Итак, обратимся к родословной дома фон Унгерн Штернбергов, изложенной в «Воспоминаниях…» М. Г. Торновского.

«Примерно в начале двенадцатого века из Венгрии в Галицию переселились два родных брата де Унгариа. Оба женились на родных сестрах славянского князя Лива. Отсюда пошли два старейших рода Унгернов и Ливиных (очевидно, правильнее Ливенов. — Примеч. А. Ж.), впоследствии светлейших князей. Из Галиции де Унгариа с семьей переселились в Прибалтику. Во время владения Прибалтикой Ливонским орденом де Унгариа становятся баронами Унгернами («Венгерцами»), а во время владычества в Прибалтике шведов услужливый историк, писавший семейную хронику, прибавил к фамилии «Штарнберг», отыскав какое-то родство рода Унгариа с чешским графом Штарнбергом». Следовательно, делал вывод М. Г. Торновский, — «основная кровь рода Унгернов — венгро-славянская. С течением времени к ней в большой доле примешивалась кровь германская и скандинавская».

Во времена господства в Прибалтике Ливонского ордена многие из дома Унгернов переселились в Пруссию. Во времена шведского владычества ряд Унгернов переселились и в Швецию. Таким образом, в истории Пруссии и Швеции в тринадцатом-семнадцатом веках встречается фамилия Унгерн-Штернберг. Все выходцы из дома Унгернов принадлежали к высшим слоям прусского и шведского обществ и занимали в этих странах весьма высокие посты. Баронское достоинство было пожаловано Унгерн-Штернбергам шведской королевой Христиной в 1653 году. (Интересно, что по той же самой шведской королевской грамоте от 1653 года в баронское достоинство были возведены и представители рода Врангелей, потомок которых, генерал барон П. Н. Врангель, был командиром барона Унгерна во время Первой мировой войны.) Баронский титул обозначал непосредственного вассала монарха В России титул барона был введен Петром I. После включения Прибалтийского края в состав Российской империи тот же Петр I издал указ о признании прав прибалтийского дворянства и «о причислении оного к российскому».

«Основоположником русского дома баронов Унгерн-Штернберг являлся барон Рено,[3] — пишет далее Торновский. — При завоевании царем Петром Прибалтики барон Рено Унгерн оказывал царю большое содействие по освоению русскими вновь завоеванного края. С другой стороны, барон Рено Унгерн выговорил у царя Петра много привилегий для края, особенно для дворянства. Он (барон Рено Унгерн. — Примеч. А. Ж.) был первым предводителем дворянства Прибалтийского края. У барона Рено было много сыновей, откуда и пошел большой дом баронов Унгернов. Все они владели в Прибалтике значительными земельными угодьями и даже островами в Балтике. Так, остров Даго принадлежал одной из ветвей баронов Унгернов. Все бароны Унгерны пользовались полным доверием и близко стояли к престолу русских императоров в течение двух веков, до самого конца 1917 года. Больших постов бароны Унгерны в России никогда не занимали. Они предпочитали оставаться у себя в Прибалтике — на своей земле, занимая по выборам всякие посты, но часть баронов Унгернов служила в армии и в дипломатическом корпусе». Следует также добавить, что бароны Унгерн-Штернберги владели многочисленными замками в Эстляндии и Лифляндии, а их род был внесен в дворянские матрикулы (родословные книги) всех трех прибалтийских губерний Российской империи.

В 1910 году в Санкт-Петербурге вышел капитальный двухтомный труд известного русского генеалога С. В. Любимова «Титулованные роды Российской империи». В книгах были собраны сведения о более чем 800 дворянских родах России. В небольших отдельных статьях-справках содержалось множество любопытных и важных сведений по генеалогии и истории представителей различных дворянских титулованных фамилий. При написании этой работы С. В. Любимов максимально использовал наиболее ценные источники и литературу по генеалогии русского дворянства. Этот своеобразный справочник ценен прежде всего тем, что содержит обобщающие сведения о наиболее известных дворянских фамилиях, собранные незадолго до 1917 года, когда практически на многие десятилетия история русского дворянства перестала существовать.

«Род баронов фон Унгерн-Штернбергов происходит от Иоганна Штернберга, переселившегося из Венгрии в Ливонию в 1211 году», — говорится в книге С. В. Любимова. Ни о Галиции, ни о дочерях легендарного князя Лива никаких упоминаний у Любимова не имеется. О баронском достоинстве Унгернов говорится следующее: «Грамотой римского императора Фердинанда I от 7 февраля 1534 года Георг фон Унгерн-Штернберг возведен, с нисходящим его потомством, в баронское Римской империи достоинство.

Грамотой шведской королевы Христины от 2 (17) октября 1653 года Вольдемар, Отто и Рейнгольд фон Унгерн-Штернберги подтверждены в баронском достоинстве.

Высочайше утвержденным 20 декабря 1865 года мнением Государственного совета за дворянской фамилией фон Унгерн-Штернберг признан баронский титул». Таково мнение русской генеалогической науки о происхождении рода Унгернов. Особо отметим, что в литературе встречаются разные написания полного титульного имени Унгернов: Унгерн фон Штернберг, фон Унгерн-Штернберг или просто Унгерн-Штернберг. В соответствии с написанием, приводимым в справочнике «Титулованные роды Российской империи», мы останавливаемся на полном наименовании барона как фон Унгерн-Штернберга. Для удобства мы также будем просто именовать его по первой части фамилии Унгерн или Унгерн-Штернберг — в таком варианте фамилия барона упоминалась в официальных послужных списках.

Здесь нам необходимо сделать некоторое отступление, чтобы, с одной стороны, рассказать читателю о роли, которую сыграло немецко-шведское дворянство в истории Российской империи, а с другой стороны, попытаться понять сами дух и атмосферу того общества, в котором рос и воспитывался Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг.

Широкий приток иностранцев, в частности немцев и шведов, на русскую службу начался, как известно, с Петра I. Тогда же в состав Российской империи вошли земли Прибалтийского края, населенные немцами и шведами. Советская историческая наука, руководствовавшаяся «единственно верным и правильным учением» марксизма-ленинизма, главным инструментом исследования и критерием оценки того или иного исторического события избрала так называемый классовый подход. В соответствии с методом «классового подхода» определялась и роль немецко-шведской, «остзейской» аристократии в русской истории.

Подавляющее большинство немцев и шведов, присягнувших в XVIII веке на службу новому отечеству — Российской империи, были дворянами. А дворянство, в полном соответствии с теорией «классового подхода», есть класс угнетателей, класс сугубо реакционный. Помимо всего прочего, на оценке роли немцев-остзейцев в русской истории, безусловно, сказывались и непростые русско-немецкие отношения, наложившие свой отпечаток на весь XX век. В результате роль немцев-остзейцев (к ним помимо собственно немцев относили также шведские, шотландские и швейцарские фамилии, состоявшие на русской службе) в развитии русского общества, армии, науки, культуры и т. д. расценивалась советскими историками как крайне негативная. «Немецкое засилье», «прусские порядки», «палочная система» — вот лишь небольшая часть определений, коими оперировали советские историки, рассматривавшие русско-немецкие взаимоотношения.

Лишь в последние годы в современной исторической литературе появилась иная, более справедливая, оценка роли немецко-шведского фактора в развитии русского общества, в частности армии и флота. Почему русские императоры так охотно принимали немцев и шведов на военную службу? Эта традиция была свойственна и для XVIII века, и для XIX века, сохранялась она и в первые десятилетия XX века. Современный историк Сергей Волков объясняет подобную пронемецкую политику высоким профессионализмом, исполнительностью и дисциплиной немецкого и шведского элемента: «Они отличались высокой дисциплиной, сравнительно редко выходили на протяжении службы в отставку, держались достаточно сплоченно, к тому же многие из них имели высшее военное образование». Бывшие потомки членов рыцарских орденов были настоящими профессионалами, глубоко впитавшими в себя дух многих поколений средневековых воинов Христовых.

Следует отметить еще и то, что протестантская часть немецкого и шведского элемента в русской армии отличалась высокой нравственностью, поэтому связанных с их именами скандалов, особенно на почве «женского вопроса», практически не наблюдалось. Немцы и шведы отличались от остальных офицеров так называемым остзейским типом: сдержанностью, воспитанностью, холодностью, переходившей порой в чопорность, умением вести светскую беседу и в то же время «держать дистанцию». При этом следует заметить, что, вопреки распространенному мнению о «богатых немцах-эксплуататорах», якобы «бессовестно наживавшихся на страданиях прибалтийских и русских крестьян», большинство остзейских баронов находились, несмотря на все свои пышные титулы, как правило, в весьма стесненных материальных обстоятельствах.

Остзейцы заняли место не желавших служить русских дворян, активно использовавших привилегии, дарованные им в соответствии с первым пунктом «Манифеста о вольности дворянству» (1762 г.): согласно данному пункту, дворяне по своему желанию могли устраняться от государственной службы или вообще покидать пределы России (пункт 4). Дореволюционный русский историк А. Е. Пресняков так оценивал роль и место остзейских дворян в государственной системе Российской империи: «Среда остзейского дворянства — с ее архаическими и монархическими традициями — стала особенно близкой царской семье в период колебаний всего политического европейского мира».

Вот как известный художник Алексей Бенуа описывает в своих воспоминаниях двух типичных офицеров-остзейцев: «Оба (барон К. Делингсгаузен и граф Н. Ферзен) были типичными «остзейцами», оба сильно белокуры, оба говорили по-русски правильно, но с легким немецким акцентом, оба были отлично воспитаны и изысканно вежливы… Граф Ферзен сохранял всегда дистанцию, что и соответствовало его характерно германской, абсолютно прямой осанке, его высокому росту и «аполлоническому» сложению». Чрезвычайно любопытным представляется также замечание А. Бенуа о своих товарищах, что «они никогда не впадали в сплетни».

Необходимо также отметить высокую преданность представителей остзейских родов правящей в России династии Романовых. Царская династия являлась для них олицетворением собственных моральных и нравственных идеалов. Офицер лейб-гвардии Семеновского полка, позже генерал-майор А. А. фон Лампе, принадлежавший к тому же специфическому кругу, что род баронов Унгерн-Штернбергов, писал уже после падения монархии, в 1917 году: «Страна, которая приютила моих предков, стала для меня настоящей Родиной, и настолько, что я, как умирающий гладиатор, гибну, но шлю ей последний привет и питаюся одной надеждой — мое проклятие победителю приведет его к поражению, и, таким образом, я, умирая, достигну цели — освобожу Родину… Родине я дал все…»

Многие представители немецко-шведского дворянства вступали в смешанные браки, принимали православие и постепенно окончательно «обрусевали». В1913 году на службе в Русской Императорской армии числилось 1543 генерала. Из них немецкие фамилии носили 270 человек. Интересно, что среди генералов немецкого происхождения православных было даже больше, чем протестантов: 154 и 113 человек соответственно. Среди них были такие «откровенные по своему происхождению» немцы и шведы, как барон П. Н. Врангель (фамилия датского происхождения, XII век), о котором мы уже говорили выше, генерал, будущий главнокомандующий русской армией в 1920 году; герцог Г. Н. Лейхтенбергский, ставший в эмиграции одним из руководителей монархического движения; граф Ф. А. Келлер (шведского происхождения, XVII век), «первая шашка русской армии», герой Первой мировой войны, убежденный монархист, расстрелянный петлюровцами в Киеве зимой 1918 года; граф А. П. Беннигсен, командир Сводно-кирасирского полка в Добровольческой армии; министр двора граф С. К. Фредерикс; командир Семеновского полка полковник Г. А. Мин, подавивший со своим полком московский мятеж в декабре 1905 года, а позже погибший от рук террористов, и многие другие.[4] Переход в православие являлся одним из признаков сплочения, консолидации офицерского корпуса. Впрочем, и невзирая на вероисповедание, подавляющее большинство офицеров ощущало себя русскими «по присяге и долгу».

Именно в этой, «остзейской среде», в которой культивировались средневековые рыцарские ценности долга, чести, преданности своему сюзерену, произошло формирование взглядов и характера барона Р. Ф. фон Унгерн-Штернберга. Рыцарство в его представлении как бы преобразовывалось в офицерство, унаследовавшее средневековые рыцарские традиции и психологию. Многие представители остзейской аристократии, служившие в лучших, гвардейских частях Русской Императорской армии, имели древние тевтонские корни. Например, графский и баронский род Менгденов, один из родоначальников которого, Иоанн фон Менгден, был даже магистром Тевтонского ордена в Ливонии; один из предков баронского рода Розенов, Вольдемар, состоял в числе рыцарей ордена, а другой — Георг — являлся фохтом ордена; представители графского рода Цеге фон Мантейфелей были связаны с Ливонским орденом — филиалом Тевтонского ордена Пресвятой Девы Марии в Прибалтике. К Тевтонскому ордену имел прямое отношение, как мы помним, и один из предков барона — Халза Унгерн-Штернберг.

Известно, что сам барон чрезвычайно интересовался своей генеалогией. Практически все офицеры Азиатской конной дивизии, служившие под началом Унгерна (A.C. Макеев, М. Г. Торновский, В. И. Шайдицкий, H.H. Князев и ряд других), были в той или иной степени информированы о родовом древе дома Унгернов. Барон часто вспоминал о своих предках даже в разговорах со случайными собеседниками, пытаясь осмыслить собственное место и роль в родовом древе Унгернов. 15 сентября 1921 года, во время заседания революционного трибунала в Новониколаевске, рассматривавшего «Дело гражданина Унгерна», на вопрос председателя суда Опарина «Чем отличился Ваш род на русской службе?» — Унгерн ответил: «72 убитых на войне». Предки Унгерна, как и представители других остзейских родов, честно служили Российской империи. За свое дворянство и связанные с ним привилегии они рассчитывались самой твердой валютой — собственной кровью и самой жизнью.

Один из предков Романа Федоровича — барон Карл Карлович Унгерн-Штернберг — служил в русской армии под командованием знаменитого полководца П. А. Румянцева, под его началом сражался в Семилетней войне (1755–1762 годов). После восшествия на престол императора Петра III был назначен его генерал-адъютантом. К. К. Унгерн-Штернберг являлся одним из наиболее приближенных к императору лиц. После гибели Петра III в результате заговора, организованного графом Н. Паниным и братьями Орловыми, К. К. Унгерн-Штернберг был отставлен от двора и отправился служить в армию. В 1773 году штурмовал Варну, был ранен и вышел в отставку. В 1796 году новый император Павел I вновь призвал на службу близкого друга своего покойного отца императора Петра III и произвел его в чин генерала от инфантерии. Не случайно и наш герой, Роман Федорович Унгерн-Штернберг, чрезвычайно ценил императора Павла I и чтил его память.

… 11 апреля 1762 года, за три месяца до своего восшествия на русский престол, будущая императрица Екатерина II родила от князя Григория Григорьевича Орлова сына Алексея. Незаконному сыну великой императрицы были пожалованы в наследственное владение село Бобрики и городок Богородицк — оба в Тульской губернии. По названию села ребенку дали фамилию — Бобринский. Алексей Григорьевич Бобринский учился в кадетском корпусе, служил в кавалерии, путешествовал. Выйдя в отставку в чине бригадира, поселился в Ревеле. Императорским указом от 12 ноября 1796 года бригадиру АГ. Бобринскому было пожаловано звание Графа Российской империи. Указ подписал император Павел I, сводный брат А. Г. Бобринского, через шесть дней после смерти их матери Екатерины II. Граф Бобринский вернулся на службу, был назначен командиром 4-го эскадрона Конной гвардии, через год получил звание генерал-майора. Женат был Бобринский на Анне Доротее (Анне Владимировне), дочери Волдемара Конрада Фрейхерра фон Унгерн-Штернберга — одного из представителей разветвленного остзейского рода О графине А. В. Бобринской, урожденной фон Унгерн-Штернберг, есть много заметок в дневниках АС. Пушкина, и, в частности, такая: «Старуха Бобринская всегда за меня лжет и вывозит меня из хлопот».

Еще один из родственников Р. Ф. фон Унгерн-Штернберга — O.K. фон Унгерн-Штернберг, герой Отечественной войны 1812 года, поручик, позже ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка. Принимал участие в заграничных походах русской армии в 1813–1814 годах, был ранен в «Битве народов» (Лейпциг, 1813 год). После войны командовал Изюмским гусарским и Александрийским гусарским полками.

В двух сборниках-мартирологах «Офицеры российской гвардии» и «Офицеры российской кавалерии», составленных историком Сергеем Волковым, приведены имена членов дома фон Унгерн-Штернбергов — участников Первой мировой и Гражданской войн. Посмотрим на этот список:

• «Барон Унгерн фон Штернберг, Михаил Леонардович, родился 12 сентября 1870 г. Из дворян… сын офицера… Полковник, командующий собственным Е. И. В. конвоем. В Добровольческой армии с 1917 г. Участник 1-го Кубанского (Ледяного) похода, затем в управлении Кубанского края. В эмиграции во Франции. Умер 15 января 1931 г. в Каннах…»

• «Барон Унгерн фон Штернберг, Рудольф Александрович. Полковник лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригады. В эмиграции в Латвии…»

• «Барон Унгерн фон Штернберг Эдуард Рудольфович. Капитан лейб-гвардии Семеновского полка. Эвакуирован… из Новороссийска на корабле «Русь». В эмиграции в Германии…»

• «Барон Унгерн фон Штернберг (Михаил Леонардович?). Полковник. В Донской армии, ВСЮР и Русской армии в лейб-гвардии Атаманском полку до эвакуации Крыма. Эвакуирован на корабле «Цесаревич Георгий».

• «Барон Унгерн фон Штернберг. Штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного полка. В Северо-Западной армии; в мае 1919 года — командир 1-го батальона Островского полка».

• «Барон Унгерн фон Штернберг Александр Александрович. Офицер 11-го гусарского полка. В эмиграции…»

• «Барон Унгерн фон Штернберг Василий Владимирович. Корнет. Во ВСЮР и Русской армии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в составе 2-го кавалерийского полка в Галлиполи».

Мы видим, что многие близкие и дальние родственники Р. Ф. Унгерна приняли самое активное и непосредственное участие в Белом движении, сражаясь в его рядах вплоть до ноября 1920 года, когда остатки Русской армии под командованием генерала П. Н. Врангеля морским путем были эвакуированы из Крыма.

… Среди 72 родственников барона, павших на поле боя за «веру, царя и Отечество», последним по счету был кузен Унгерна, также барон Фридрих фон Унгерн-Штернберг. После объявления мобилизации он вступил вместе со своим двоюродным братом во 2-ю армию под командованием генерала Самсонова, которая в августе 1914 года перешла русско-германскую границу и сражалась в Восточной Пруссии. Через несколько недель, после изнурительных боев, армия Самсонова оказалась в немецком окружении близ восточнопрусского города Сольдау. Не желая пережить поражение и плен, барон Фридрих Унгерн фон Штернберг предпочел разделить участь своих погибших товарищей и пошел один (!) в самоубийственную атаку под огонь германских пулеметов.