ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Он смело сеял просвещенье.

Пушкин

Уйти из Технологического института пораньше никак не удается. Даже когда лекции кончаются, от студентов нет отбоя. К декану горного отделения в небольшой кабинет, загроможденный книгами, коллекциями, чертежами, набивается множество народа. На все вопросы нужно ответить, все недоразумения разрешить... Обычно Владимир Афанасьевич уходит из института уже под вечер, когда зажигаются фонари.

На Почтамтской людно. Студенты группами и в одиночку попадаются навстречу, перегоняют. Со всех сторон слышно:

— Добрый вечер, Владимир Афанасьевич!

— Здравствуйте, профессор!

И часто розовый первокурсник из тех, кто в аудитории тих и застенчив, здесь бойко бросает барышне:

— Это профессор Обручев... тот, с бородкой.

Владимир Афанасьевич не спеша идет домой.

Магазины светятся огнями, В кондитерской Бартельса тесно. К шести часам выносят горячие пирожки и бублики. «Основная пища студентов», — думает Обручев. «Сибирские номера для приезжающих»... Пространное объявление гласит: «Все удобства. Полное спокойствие и тишина. Гигиеническая кухня под наблюдением опытного повара. Просят извозчикам не верить, что нет свободных номеров».

«Оптовая торговля чаями — кирпичными, байховыми, плиточными». «Рыбно-гастрономическая, икорная и сельдяная торговля А. Ф. Калинина. Всегда полный ассортимент разной свежей сибирской и российской рыбы». А дальше такое перечисление всевозможных сельдей, икры, балыков и тешек, что у гурманов слюнки текут.

Да, Томск почистился, приукрасился... Впрочем, только в центре. А на отдаленных улицах по-прежнему в сумерки — ворота на запор, во дворах свирепые цепные собаки, по воскресеньям запах рыбных и капустных пирогов. Тут живет купечество помельче, чиновники.

Ученый Паллас, побывавший в Томске в тысяча семьсот семидесятом году, писал: «Ни одного места не видал я такого, в котором бы пьянство было толь обще и толь бы высокой степени, как в Томске».

А писатель Станюкович, сосланный сюда столетием позже, был поражен невылазной грязью томских улиц. Ему казалось, что здесь нужно носить «калоши до колен». Когда же он ближе узнал жизнь томских купцов и чиновников, он удивился ее нравственной грязи и писал: «Едят в Сибири до отвала, пьют до одурения, в клубе дамы откусывают друг другу носы и все поголовно от тоски сплетничают».

Улицы, кроме центральных, не мощены, фонари горят тускло, вечерами часто слышатся вопли: «Караул! Грабят!» На рабочих окраинах теснота, беспросветная нужда...

На Иркутск этот город не похож. В Иркутске интеллигенция организовалась давно, чуть ли не с тридцатых годов девятнадцатого, теперь уже прошлого, столетия. Помогли этому политические ссыльные — и русские и поляки... В Томске культурных людей всегда было мало.

Да и купцы... У иркутских капитал создавался исподволь, постепенно. Промышленники, богатея, начинали учить детей, появились такие, как Сибиряков, который чуть ли не все состояние отдал на культурные нужды города. А томские купцы разбогатели сразу, когда в Сибири началась «золотая лихорадка»; по большей части это люди темные, дремучие.

Конечно, университет всколыхнул жизнь города. За последние годы кое-что сдвинулось с места. Предприниматель и общественный деятель Макушин основал «Общество попечения о начальном образовании». Есть бесплатная библиотека, несколько народных школ, устраиваются лекции, вечера, спектакли... Все это возникло потому, что образовалась своя интеллигенция, которая привыкла бескорыстно работать. Доктор Пирусский организовал «Общество физического развития детей», Флоринский руководит «Обществом естествоиспытателей и врачей». «Общество по изучению Сибири» хотя и бедно, а все же понемногу работает, «Общество книгопечатания» собрало неплохую библиотеку...

Но всего этого бесконечно мало. Рабочие так замучены нуждой, что только немногие из них пользуются этими благами культуры. Большинству не до библиотек, лекций и концертов...

Еще в 1896 году томские рабочие-типографщики и студенты пробовали протестовать — выступление было подавлено жестоко.

В начале девятисотых годов опять бастуют все печатники города. В Томске много типографий, печатники — народ грамотный. Обручев знает, что кое- кто из его студентов руководит рабочими кружками, там читают газету «Искра»... А называется это общество учащейся молодежи и рабочих «Сибирской группой революционных социал-демократов». Из Петербурга приезжает кое-кто для руководства этой группой. Говорят, что скромная Анна Ильинична Елизарова[16], жившая в Томске зимой 1902/03 года, — крупный революционный работник.

Рабочие и студенты, безусловно, находят общий язык. Когда сто восемьдесят три киевских студента были отданы в солдаты и по всей России началась студенческая стачка, рабочие приняли самое живое участие в демонстрации. Они шли по улицам с революционными песнями, и было их гораздо больше, чем самих студентов...

Появились красные знамена и лозунги «Долой самодержавие!», «Да здравствует политическая свобода!». Царь потребовал, чтобы «беспорядки» были немедленно прекращены, и из Петербурга приехало множество начальства во главе с самим Плеве; в Томске арестовали шестьдесят семь студентов — кого отправили в тюрьму, кого — на поселение в якутские наслеги.

И сейчас молодежь и рабочие не спокойны. После «Кровавого воскресенья» — событий девятого января в Петербурге — трудно оставаться спокойным.

18 января состоялась новая грандиозная демонстрация. Впереди шел рабочий-печатник Кононов. Он нес красное знамя с надписью: «Долой самодержавие!» Кононов был тяжело ранен. Стреляли в упор. Когда он упал, знамя исчезло... Но люди сведущие говорят, что его поднял юноша — чертежник городской управы Костриков[17]. Владимир Афанасьевич не раз встречал его — невысокий, плотный, очень еще молодой. Лицо примечательное, полное спокойной решимости.

Двести человек было ранено, сто двадцать арестовано.

Но власти ничего не достигли. Через несколько дней весь город хоронил скончавшегося от ран Иосифа Кононова. Была выпущена прокламация «В венок убитому товарищу». Полиция не осмелилась мешать демонстрантам. По слухам, и здесь Костриков был во главе. Правда, через несколько дней его арестовали, но два месяца спустя пришлось выпустить — улик нет.

А из института многих исключили. Обручеву с великим трудом удалось отстоять нескольких человек. Начальство смотрит косо на эти хлопоты о студентах. Что же, он готов ко всему. Но то, что может, будет делать и впредь! Впредь... А что впереди? Никто не знает. Несомненно одно: настанет перелом. Может быть, не завтра, не через год, но скоро, скоро. Народ разбужен, его уже нельзя успокоить. И молодежь растет зоркая, смелая, она знает, чего хочет...

Такая молодежь должна иметь хорошую школу. Над этим он потрудился немало. Когда осенью тысяча девятьсот первого года начал работать, горного отделения еще не было. По существу, оно им создано. Теперь в отделении четыре специальности — геология, эксплуатационные работы, металлургия и маркшейдерское дело. Ему удалось пригласить великолепных преподавателей: Янишевского, А. В. Лаврского — племянника покойной Александры Викторовны Потаниной, Казанского, Тове. Все они хорошие знатоки геологии и горного дела.

Не минуло и года его томской жизни, как пришлось перенести большое горе. Внезапно скончался Иван Васильевич Мушкетов. Его, доброго и мудрого учителя, не стало... Не стало человека, который до сих пор направлял судьбу своего ученика. Каждое начинание Обручева было так или иначе связано с Мушкетовым. Теперь у него нет старшего друга, наставника. Он сам старший...

Иван Васильевич был всегда тружеником, к работе относился со щепетильной честностью и учеников своих заставлял работать так же. Мысли об этом помогли Обручеву оправиться от тяжелого оцепенения.

Приступив к руководству кафедрой, он стал по-своему строить преподавание геологии — общей и полевой, петрографии, курса полезных ископаемых. Пустил в ход свои коллекции, создал геологический и петрографический кабинеты, начал собирать библиотеку. В ней уже около трех тысяч книг по геологии и географии. И она будет расти. А его коллекция диапозитивов? Не в каждом столичном институте есть такая. Многие диапозитивы им самим нарисованы и раскрашены. Он работает без секретаря — сам готовит этикетки для образцов пород, сам составляет каталог библиотеки.

Времени мало... К лекциям он готовится очень тщательно и кропотливо — иначе не умеет. Труд этот себя оправдывает — на его лекции собирается всегда множество студентов, приходят из других отделений, бывают и горные инженеры.

Он всегда чувствует недостатки полученного образования; как часто приходилось досадовать на них и преодолевать в тяжелой работе! Он хочет, чтобы его ученики не знали этих неприятных переживаний. Он водит их в поле, заставляет овладевать практическими навыками с первого года обучения.

Порой приходится читать публичные лекции. Томская публика их любит... А Лиза всегда волнуется перед его выступлениями не меньше, чем он сам.

Видно, так уж он создан, что только в живой, горячей работе может легко дышать. Даже для того, чтобы встретиться со старым другом Потаниным, приходится выкраивать время. Григорий Николаевич недавно приехал в Томск, занимается здесь по-прежнему научной и общественной работой.

Педагогическая деятельность увлекла Обручева, он уже не представляет себе жизни без молодых внимательных лиц, звонких голосов, то робких, то требовательных вопросов...

Одно печально. Новые путешествия по Сибири, которые казались ему такими доступными в томских условиях, до сих пор остаются только мечтой. Лишь в 1901 году, весной, когда он впервые приехал в Томск, ему удалось осуществить задуманную поездку по реке Бодайбо со своими помощниками Лурье и Преображенским.

Пароходы ходили уже до Жигалова, и не было надобности плыть по Лене в лодке. А от Бодайбо до устья Накатами ехали по узкоколейной железной дороге.

Ленское товарищество за девять лет, что Обручев не был на приисках, стало первым в России по добыче золота. Это главный управляющий Грауман, старый знакомый Обручева, поднял дело на такую высоту. Но положение рабочих, как скоро убедился Владимир Афанасьевич, не изменилось, хотя Грауман пытался как-то улучшить их жизнь.

Геологи поселились на Успенском прииске. Обручев осматривал подземные и открытые работы, а его помощники исследовали склоны и водоразделы в долине Накатами.

После Успенского прииска перешли на Прокопьевский, потом на Надеждинский и новый Феодосьевский, где работала недавно введенная в строй электростанция.

В долине Бодайбо Обручев тогда нашел остаток сложенной когда-то ледником гряды из сглаженных валунов, гальки и песка.

У верховьев реки осматривали Верхнебодайбинский прииск, поднимались на гольцы хребта Кропоткина, а потом перекочевали в низовья.

Дружная и планомерная работа позволила закончить осмотр бассейна Бодайбо к концу августа. Обручев спешил к началу учебного года в Томск. С ним вместе уезжал Грауман. Он не поладил с Ленским товариществом и уволился. Владимира Афанасьевича очень огорчил уход с работы этого энергичного инженера и человечного начальника.

Все прежние представления Обручева об образовании россыпного золота подтвердились. Распространение золота в этом районе не связано с присутствием кварцевых жил. Их здесь много, но они или пусты, или бедны золотом. Однако кварцевые прожилки в коренных породах встречаются. Об этом говорят попадающиеся среди шлихового золота отдельные золотинки с кварцем. Золото содержится главным образом во вкраплениях серного колчедана.

Золотоносные пласты в своей нижней части имеют элювиальное происхождение, а с высотой постепенно обнаруживается их аллювиальный генезис. Видимо, золото вымывалось из серного колчедана грунтовой водой.

Россыпи, залегающие глубоко на дне долин, где местность подвергалась оледенению, очевидно, сохранились под пластами ледниковых и доледниковых осадков. Там, где оледенения не было, россыпи стали бедными от многократного перемывания.

На материале исследований была составлена первая геологическая карта золотопромышленного района.

В этом, 1905 году, наконец, появилась возможность организовать экспедицию. В смете Технологического института есть графа «Научные командировки». Обручеву предложили воспользоваться этими средствами. Куда ехать — он может решить сам. И он решил — на границу Семиречья и Китайской Джунгарии[18] — в те края, о которых ему говорил Зюсс.

Хорошо было бы взять с собой сыновей. Владимиру уже семнадцать лет, Сергею — четырнадцать. Пора им узнать, что такое путешествие. Конечно, неизвестно, как отнесется к этому Лиза...

Мысли о новой поездке овладели Обручевым, он поделился своими планами с женой.

Все обошлось благополучно. Правда, Елизавета Исаакиевна иронически спросила, не собирается ли отец взять с собой и Митю, но старшие пришли в восторг и начали ее упрашивать, обещая такие чудеса прилежания и послушания, если она согласится, что пришлось уступить.

В помощники он пригласил двух студентов-старшекурсников — Морева и Кожевникова, которые должны были проходить геологическую практику. В начале мая Обручев и четверо молодых людей выехали по железной дороге в Омск. Оттуда по Иртышу плыли на пароходе до Семипалатинска. Здесь, собственно, и начиналось путешествие — Владимир Афанасьевич хотел ознакомиться с Киргизской степью. На трех телегах с двумя возчиками решили доехать до первого китайского города Чугучака.

Проезд по почтовому тракту в Семиречье был не труден. Ночевали возле речек или колодцев, где лошади могли найти корм. Везли с собой удобные палатки, складной столик и табурет и даже складную кровать для Владимира Афанасьевича.

Владимир и Сергей вырвались на простор. Они радовались всему, что видели, но все приказания отца выполняли беспрекословно и, казалось, с интересом слушали его объяснения.

— Папа, неужели до нас в этой Джунгарии никто не бывал и ничья нога не ступала? — спрашивал Сергей.

— Нога-то ступала, и не одного человека, — серьезно отвечал Обручев, — только все проходили мимо. Видишь ли, Сережа, здесь были и Пржевальский, и Певцов, и Григорий Николаевич Потанин, и Роборовский. Только все они стремились вперед, в незнакомую и заманчивую Центральную Азию, а через Джунгарию шли быстрым маршем. Ну, а после долгого путешествия возвращались домой усталые... Опять не до Джунгарии. Так никто и не сделал подробного описания этого края.

— А ты сделаешь, да, папа? — увлеченно спрашивал Сергей.

— Постараюсь, — отвечал Владимир Афанасьевич, улыбаясь.

Заинтересованность сыновей радовала его, но студенты несколько огорчали. Днем он старался прививать им навыки геологических исследований, по вечерам учил писать дневники. Они все это выполняли, но как-то вяло, не зажигаясь.

Ехали по широким безлюдным долинам, пересекали цепи невысоких гор. Киргизская степь была однообразна. Мелкосопочник иногда прерывался более высокими горными цепями. Горы Аркат, осмотренные путешественниками, оказались интереснее. Нагроможденные друг на друга гранитные глыбы были сглажены выветриванием и походили на груды матрасов.

В городке, вернее деревне, Сергиополе напились чаю, закупили продукты, и мальчики впервые для себя открыли, что чай из самовара гораздо вкуснее, чем вскипяченный на костре. Потом по дороге, пересекающей западную оконечность хребта Тарбагатай, двинулись дальше, к Чугучаку.

В Чугучаке было русское консульство. Старый знакомый Обручева по Кульдже — консул Соков, предупрежденный письмом Владимира Афанасьевича из Томска, приготовил для экспедиции сносное жилье, выдал паспорта на китайском и монгольском языках и нашел проводников, татарина Гайсу Мусина с сыном Абубекиром.

Обручев хотел купить верблюдов, но Гайса резонно возразил, что верблюды весной линяют и, пока не отрастет шерсть, вьюки сильно натирают их почти голую кожу. В горах они будут сильно страдать от холода и дождей. Гораздо лучше нанять выносливых, и неприхотливых ишаков.

— У нас теперь совсем солидный караван, — шутил Обручев, — вместе с погонщиками десять человек, восемь лошадей и двадцать два ишака.

Караван вышел из Чугучака в начале июня. Пересекли мутную реку Эмель и стали подниматься в горы Барлык. Леса в этих горах не было, но тамариск, ива и лох густо затягивали долины. Кое-где в небольших речках Владимир Афанасьевич удил рыбу. Это было приятным вечерним отдыхом после жаркого трудного дня. Мальчики обычно готовили ужин и неплохо справлялись с этим делом. После работы над дневниками и сортировки собранных за день-образцов все укладывались спать, а Владимир Афанасьевич работал один при колеблющемся свете свечи.

С Барлыкских гор было видно большое озеро Ала-Куль. В него втекает несколько рек и не вытекает ни одной, но вода сильно испаряется и имеет горько- соленый вкус. Посреди озера высились скалы острова Арал-Тюбе. Озеро лежит к северо-западу от долины, называемой Джунгарскими воротами. Эти «ворота» отделяют Джунгарский Алатау от хребтов Барлык и Майли-Джаир. Здесь в холодное время года свирепствует порывистый ветер «ибэ». Теплый воздух из джунгарских пустынь во впадинах между горами смешивается с более холодным.

Владимир Афанасьевич рассказывал сыновьям, что, по киргизскому преданию, которое приводит Гумбольдт в своей книге «Центральная Азия», на острове -Арал-Тюбе есть пещера, откуда и вырывается злой ветер.

Когда-то измученные ураганами киргизы решили закрыть выход ветру. Они завесили пещеру бычьими шкурами, завалили камнями и радовались, думая, что их пленник навеки останется взаперти. Но ветер напряг все свои силы и разбросал камни. Он вырвался на свободу, набросился на людей и животных, сметая караваны прямо в воды озера.

— А она правда есть там, эта пещера? — спрашивал Сергей.

— Нет, геолог Шренк осматривал остров лет шестьдесят назад и никакой пещеры не нашел.

Путешественникам не пришлось страдать от ибэ: .летом он успокаивается. Но гряды мелкого, как кедровые орешки, щебня, несомненно, были наметены ветром с юга.

Около реки Кепели устроили дневку. Владимир Афанасьевич нашел кое-какие окаменелости в береговых отложениях и обрадовался возможности определить возраст пород Барлыка. Он занимался розысками, а студенты исследовали берега реки.

На привалах Владимир Афанасьевич рассказывал молодежи о прошлом Джунгарии. Эту область называли «Страной беспокойства». Испокон веков через нее шли племена и народы, переселявшиеся то с востока на запад, то с запада на восток... Здесь проходили орды Тимура — «железного хромца», когда он шел на завоевание Семиречья и Киргизской степи. Долго здесь не было оседлого населения, его вечно грабили и изгоняли захватчики. И сами они не могли удержаться в этих местах, вытесняемые новыми пришельцами.

— Когда-нибудь, — говорил Обручев, — железная дорога свяжет Москву и Пекин, и пройдет она через Пограничную Джунгарию.

— Кто назвал эту долину Джунгарскими воротами? — спросил кто-то из молодых людей.

— Дал это имя Мушкетов. По ней лежали пути из Средней Азии в Центральную.

После остановок и работы у озера Джаналаш, на речке Тахты и в предгорьях Джунгарского Алатау подошли к озеру Эби-Нур — самому низкому месту в Джунгарии. До сих пор озеро никем не изучалось. Вода его была соленая, даже горьковатая. Недаром киргизы называли его Ить-Шпескуль, что значит «Собака не пьет».

Обручев осматривал песчаные холмы, поросшие тамариском, и решил, что они могут возникать там, где сыпучего песка не так много и ветер прибивает его к растениям. Под их защитой и накопляется песок. У прочных густых кустов тамариска образуются высокие холмы, под низким хармыком — насыпи вроде могильных, под пучками чия — еще меньшие. Корни куста погибают не сразу, а только если песок не дает им дотянуться до влажного почвенного слоя. Растение начинает гибнуть, а вместе с ним разваливается песчаная куча. Этот тип песков не похож ни на барханный, ни на грядовый, ни на бугристый. Пожалуй, правильнее назвать его кучевым.

Довольно далеко от озера сохранились давнишние, когда-то накатанные прибоем береговые валы. Значит, озеро пересыхает, а прежде было очень большим.

Возможно, тогда все озера Джунгарских ворот соединялись в одно, а может быть, и Балхаш сливался с ним. Ведь недаром путешественники XIII века описывали большое море, вдоль которого они ехали очень долго.

От Эби-Нура отряд ушел в горы Майли. Там Обручев заинтересовался ступенчатым рельефом. В силу тектонических движений в одних местах произошли поднятия, в других — разломы. Горы Пограничной Джунгарии — это ступенчатые горсты —. поднятия, вытянутые в одном направлении, а долина Джунгарских ворот — грабен, иными словами, понижение, расчленившее горную цепь. Во многих местах Обручев находил в хребте выходы горных пород; нередко серые и зеленоватые сланцы и песчаники представляли собой сплошные обломки, покрывающие склоны.

— Точно великаны били громадными молотами, — говорил Владимир Афанасьевич студентам. — Какая-то каша обломков. Попробуйте определить простирание пластов... Это невозможно.

А вершины Майли оказались настолько ровными, что по ним проложены были дороги. Это представлялось необычным, но вполне понятным. Так как хребты оказались ступенчатыми горстами, их более высокие ступени сохранили ту ровную поверхность, которую имели ранее.

После обследования Майли решили вернуться в Чугучак, чтобы отдохнуть и закупить провизию. Обручев отправил студентов, Владимира и Гайсу короткой дорогой через Барлык, а сам с Сережей и всем караваном поехал по реке Кут вниз. Ему хотелось пересечь восточную часть хребта. Они без затруднений прошли по отрогам и поднялись на перевал Алтын-Эмель. А когда спустились и после ночевки пробирались по длинному ущелью, Владимир Афанасьевич нашел в породах много окаменелостей и по обыкновению так ими увлекся, что пришлось остаться в ущелье еще на одну ночь.

В равнине, куда группа Обручева спустилась на третий день этой поездки, их встретили все остальные, и они вместе прибыли в Чугучак. Владимир Афанасьевич после отдыха хотел заняться исследованием Тарбагатая, но студенты неожиданно заявили, что считают свою практику законченной и собираются ехать домой, чтобы отдохнуть перед началом занятий.

Всегда выдержанный и спокойный, Владимир Афанасьевич на этот раз рассердился.

— Я приглашал вас на все лето... — сказал он, и Владимир опасливо взглянул на него. Он знал этот тон и понял, что отец очень недоволен.

— Но задерживать вас я не намерен, — продолжал Обручев. — Я понял за это время, что геология вас абсолютно не интересует. Вы избалованны и изнеженны, а геолог должен быть вынослив и бесстрашен. Вы очень мало помогали мне в работе, вы не способны самостоятельно мыслить. Дневники ваши не представляют ничего интересного. Пересечение Барлыка описано из рук вон плохо... Уезжайте, я не буду о вас жалеть.

Студенты растерялись от этой отповеди, но решения не переменили и в тот же день уехали. Владимир Афанасьевич долго хмурился.

Он не забыл своего возмущения беспечностью молодых людей и много лет спустя с удовлетворением отметил в одной из книг: «Оба упомянутых студента геологами не сделались».

Поредевший караван снова направился в горы. Маршрутной съемкой занимались теперь Сергей и Владимир.

Знакомство с Тарбагатаем началось с небольших Бахтинских гор. Это была передовая цепь хребта, отделенная от главной понижением. Здесь среди утесов им открылась уютная долинка, где журчал чистый ручей, а в скалах Обручев нашел обнажения чудесного розового мрамора. Отсюда не хотелось уходить, и Сережа, оглядывая полюбившуюся ему долину, с искренним убеждением сказал:

— Вот дураки студенты, от такой красоты удрали.

На восточном конце Бахтинского кряжа была заимка Гайсы. Там путешественники ночевали.

После Бахтинских гор проехали населенную равнину и двинулись по долине реки Кара-Китат. Дорога поднималась вверх к перевалу Хабар-Асу. Путь становился все круче, шли медленно, а на ночлеге изрядно мерзли. Хотя стоял июль, на больших высотах уже ударяли морозцы.

Тарбагатай был таким же ступенчатым горстом, как многие горы Джунгарии. Вдоль гребня шла довольно широкая дорога, по которой обычно двигались кочевники. Этой дорогой проезжал Потанин и описал ее, поэтому Обручев избрал другой путь, и его отряд спустился с перевала Хабар-Асу к северу. Тут путешественники увидели, как кочевники казахи спускаются с высотной летовки, где стало уже холодно. Величественно шагали верблюды, неся на спинах войлоки, разборные решетки юрт и всякий домашний скарб. На этой поклаже восседали женщины в белых высоких головных уборах, с маленькими детьми на руках. Мужчины на конях гнали перед собой табуны лошадей йогурты мычащего и блеющего скота, а жизнерадостное племя мальчишек, тоже верхом, с криком и хохотом носилось вокруг.

Отряд прошел вдоль северного подножья Тарбагатая, а затем вторично пересек хребет.

Не раз во время путешествия отряд переходил границу и оказывался то в пределах Китая, то снова на русской земле. Охраны нигде не было, и, когда у перевала Кузеунь они выехали к таможенному посту, Сережа очень смеялся. Зачем людям ездить этой дорогой и платить пошлину за товар, когда его свободно можно перевозить через границу в другом месте?

Они осмотрели верховья реки Сары-Эмель, и Обручев не в первый раз за эту поездку убедился в ошибке существующих географических карт. Там, где был изображен большой горный узел, от которого в разные стороны расходились реки, оказалась котловина. В ней был расположен русский пограничный пост. Офицер и солдаты выбежали навстречу путешественникам. Для них было большой радостью повидать русских.

Здесь на посту Обручев оставил ишаков с их хозяевами и отправился на китайскую сторону, в горы Тепке. Спустившись с перевала, остановились на реке Дя-Мунгул, возле брошенной буддийской кумирни Матени. Вдоль реки выстроились высокие лиственницы, словно специально посаженные. Полоса деревьев выбегала из ущелья в хребте Саур. Вся местность с развалинами кумирни, где ухали совы, была полна тихого очарования. Эти лиственницы оказались последними. Дальше в горах встретятся только казачий можжевельник, кое-где береза, осина, верба.

От подножья высокой стены гор Саура, куда отряд пришел на следующий день, поднимались вверх по ущелью и видели ледниковые морены — валы серого щебня. Когда-то ледник спускался с вершин Саура до этих мест. Хотелось подняться до теперешнего ледника, его языки были хорошо видны на вершинах Мус-Тау, возвышающихся за вечными снегами Саура, но, конечно, это было не по силам экспедиции...

Осмотрели еще хребет Манрак, Здесь на северном склоне Обручев нашел третичные отложения с окаменелостями — остатками рыб. С Манрака спустились по ущелью и закончили свой поход в Зайсане, городке, похожем на украинское село с белыми мазанками и садами.

На прощание Гайса и Абубекир получили от Обручева в подарок по лошади и уехали в Чугучак, а Владимир Афанасьевич с сыновьями к концу августа прибыл в Томск.

Елизавету Исаакиевну и маленького Митю нашли в добром здоровье. Старшие сыновья окрепли и возмужали за лето. Владимир Афанасьевич, освеженный поездкой, несколько отошел от тяжелых впечатлений минувшей зимы и думал с новыми силами взяться за работу, но вскоре убедился, что эта видимость спокойствия обманчива. На тяжелые впечатления российская действительность никогда не скупилась.

За время отсутствия Обручева в Томске произошли очень серьезные события.

В июне и июле собирались митинги то в роще Каштак, недалеко от города, то в лесу на берегу реки Басандайки. На большой массовке около станции Межениновка была принята резолюция солидарности с восставшими рабочими Одессы, Лодзи, Иваново-Вознесенска, Сормова. С этой массовки возвращались в город многолюдной демонстрацией с пением революционных песен. Полиция была растерянна. Полицмейстер доносил губернатору: «Помешать войти в город Томск всей собравшейся массе и сорвать демонстрацию не удалось».

Пятого июля состоялся открытый, очень многолюдный митинг на могиле Иосифа Кононова, где поставили памятник на средства, собранные рабочими. И сейчас Же после этого митинга началась забастовка. Кончилась она победой рабочих. На многих предприятиях повысили заработную плату и выплатили пособие за дни забастовки. Из тюрьмы выпустили арестованных.

К осени Томск, Красноярск и другие города Сибири присоединились к революционному движению всей страны. Началась всероссийская, а в Томске — общегородская забастовка. Забастовали и высшие учебные заведения. Занятия в Технологическом институте прекратились.

Царский манифест от 17 октября никого не обманул. Томские большевики разъясняли рабочим, что обещанные царем демократические свободы — один обман, стремление выиграть время для разгрома движения.

20 октября по городу прошла необычная демонстрация. Говорили, что в соборе служил молебен сам архиерей, и после этого по улицам потянулись толпы ражих молодцов и бородатых мужчин с портретами царя и иконами. В рядах демонстрантов многие узнавали полицейских агентов, мясников, купеческих сынков и тех подозрительных личностей без определенных занятий, которые в обычные дни слонялись по городу и нередко скандалили близ питейных заведений. Многие и сейчас были явно подвыпивши.

— С иконами идут, как бы погрома не было... — услышал Обручев испуганный шепот и, обернувшись, увидел двух девушек-курсисток. Он знал, кто они:- темноглазая тоненькая — Оленька Кирнес, а вторая, с толстыми золотыми косами — Надя Сабурова, дочь врача. Часто он встречал их в театре, на Публичных лекциях, на улицах, всегда в одной и той же шумной и, по-видимому, очень дружной компании: его студент Борис Велин, невысокий медик Элиашберг, статный юрист Викилинский, еще какие-то барышни и молодые люди.

Владимир Афанасьевич хотел спросить девушек, на чем основаны их предположения, но они, узнав профессора Обручева, смутились и быстро отошли.

Обручеву самому очень не понравилась эта «патриотическая» демонстрация, и он вернулся домой с тяжелым сердцем.

Подсев к кроватке болевшего Миги, он стал играть с мальчиком в «китайские ворота» — настольную игру, очень любимую детьми.

Звонок прозвучал так резко и отрывисто, что Обручев, не ожидая, пока откроют, сам бросился в переднюю.

Это был Григорий Николаевич Потанин, взволнованный до того, что руки его дрожали, когда он пытался расстегнуть пальто.

— Григорий Николаевич, что с вами?

Обручев знал, что Потанину уже семьдесят лет, что он часто прихварывает. И в первую минуту подумал, что старик заболел.

Он заботливо помог ему снять пальто и ввел в комнату.

— Что делается, Владимир Афанасьевич, что делается! — громко и возмущенно заговорил Григорий Николаевич. — В управлении Сибирской железной дороги пожар, страшный пожар. Сейчас все скажу...

Передохнув, Потанин рассказал, что в этот день в управление пришли рабочие получать жалованье. Их там надолго задержали. А в театре возле управления шел митинг.

— Ну да, и у нас в Технологическом сегодня выборы.

— Так ведь начальство знает, кого выберут. Будущую городскую думу недаром называют революционным самоуправлением. Словом, охранники не дремали, вооружались... Говорят, епископ Макарий благословил их на расправу с рабочими. Демонстрацию блюстителей порядка видели сегодня?

— Видел, а что?

— А то, что эти молодчики в руках несли царские портреты, а в карманах оружие. Окружили управление и театр. Туда студенты кинулись из Технологического... боевая дружина, тоже с оружием... перестрелка началась. Сначала рассеяли черносотенцев, а потом к тем на помощь казаки подошли. Студенты и рабочие забаррикадировались в доме. Военный комендант туда прибыл, предложил сдаться, обещал, что всех живыми препроводят в тюрьму. Но они держатся твердо. Тогда погромщики ворвались в первый этаж, а все, кто был в доме, отошли на второй.

Потанин охватил голову руками и застонал.

— Ну, ну, говорите же!..

— В нижнем этаже из мебели и книг сложили костер и подожгли. Выйти из дома нельзя. Пожарным тушить запрещено. В тех, кто спасается на крышу или по водосточной трубе хочет спуститься, стреляют. А кто выбегает, оглоблями бьют... У каретника поблизости все оглобли растащили... Ваших там много, в окна видно... Борис Велин, Петров, Селихов... Медик этот черненький — Элиашберг — помощь подает раненым, сам ранен, кажется... Да куда же вы, Владимир Афанасьевич?

— Я пойду туда.

— Напрасно, голубчик, напрасно, не пропустят!

Но Обручев не слушал ни Потанина, ни Лизы,

в слезах выбежавшей в переднюю. Его ученики, рабочие гибнут там, задыхаются в дыму... Борис Велин, худой, высокий, с горящими цыганскими глазами, его студент... Обручев всегда думал, что в будущем оц станет замечательным геологом.

Горящее здание было тесно оцеплено войсками. Обручева и близко не подпустили. Он простоял вместе с плачущей, кричащей толпой за кольцом из серых шинелей до вечера. Осажденные перешли уже в верхний этаж. В каменном доме выгорали полы, двери, оконные рамы. Густо валил дым, вырывались языки огня.

Ночью боевая дружина договорилась с солдатами и через двор ушли те, кто уцелел. Охранники заметили побег и открыли огонь. Но студенты и рабочие с боем прорвались через стену осаждавших, унося раненых, уводя ослабевших.

Еще два дня бушевали в Томске погромщики. Святейший синод был доволен вдохновителем расправы — томским епископом Макарием. Он получил сан митрополита Московского.

А в бороде и шевелюре Владимира Афанасьевича появилось множество серебряных нитей.