«СТАЛИН ВЕРИЛ ОТЦУ БЕЗГРАНИЧНО…»

«СТАЛИН ВЕРИЛ ОТЦУ БЕЗГРАНИЧНО…»

Беседа составителя книги с дочерью Н. С. Власика Надеждой Николаевной Власик-Михайловой

Недалеко от метро «Белорусская» в небольшой двухкомнатной квартирке живет Надежда Николаевна Власик-Михайлова — дочь Николая Сергеевича Власика. После смерти своей матери она передала по завещанию отца его предсмертные записки-воспоминания о Сталине Георгию Александровичу Эгнаташвили с большим количеством фотографий из личного архива Николая Сергеевича. Я загорелся большим желанием непременно встретиться с ней и записать ее непредвзятые детские и семейно-бытовые воспоминания об отце. И хотя она уже пенсионерка, но по профессии замечательный художественный редактор и художник-график, проработавшая более тридцати лет в издательстве «Наука», ее талант и мастерство по-прежнему нужны этому уникальному издательству. Она все еще работает на дому по оформлению серии «Литературные памятники» и других изданий, и поэтому выкроить время для беседы было не так просто. Наша встреча состоялась у нее дома. Это был неторопливый и душевный разговор о прошлом и самом дорогом в ее жизни. А начался он, по обыкновению, с ее детства и юности, с первых впечатлений ребенка, пришедшего в наш жестокий и несовершенный мир.

— Жизнь моя началась в Белоруссии, в той же деревне, где родился Николай Сергеевич Власик — мой родной дядюшка, а не кровный отец. Я появилась на свет первого августа 1935 года пятым ребенком в семье Ольги Власик, родной сестры Николая Сергеевича, которая была младше его всего на два-три года. И когда в декабре тридцать девятого он приехал к нам со своей женой в деревню, то взял меня и навсегда увез в Москву. Так что с сорокового года я — москвичка.

— Как я понимаю, он удочерил вас?

— Да. Но не сразу. Сначала он просто взял меня в Москву подкормить, потому что мы жили очень бедно, нас было пятеро полуголодных детей. Это было в год присоединения Западной Белоруссии. Николай Сергеевич нам все время помогал, и, когда у него появилась возможность, он приехал и увидел меня, самую маленькую и худенькую в семье. Ведь мне тогда было всего четыре года. А поскольку своих детей у него не было, хотя он и был женат уже третьим браком, то как-то очень быстро привык ко мне и попросил разрешения у моих родителей удочерить меня. Они согласились, и он записал меня на свою фамилию и свое отчество. Так у меня стало две мамы и два папы. Это было в сороковом.

— Наверное, в том, что Николай Сергеевич решился на такой ответственный шаг, была немаловажная заслуга вашей новой мамы? Расскажите, пожалуйста, кто она, какой она была в жизни, будучи супругой такого большого человека?

— Ну, прежде всего, она была очень красивой женщиной. На тринадцать лет моложе его и, как я уже говорила, была его третьей женой. Познакомились они в тридцать первом, а поженились в тридцать втором. У них как-то интересно все получилось. Это был ее второй брак, потому что когда она познакомилась с отцом, она уже была замужем за одним инженером. Он ее очень любил, и у них было все хорошо. Но потом он уехал на Шпицберген в командировку. А когда через год вернулся, она уже была замужем за моим отцом. И она никогда в своей жизни об этом не жалела. Когда она встретила отца, она безумно влюбилась в него. У них был такой роман, такая любовь! А с разводом раньше просто было. Да и отец тогда работал в Кремле, был комиссаром, поэтому ему не составило никакого труда послать куда-то документы, и маму с первым мужем развели без звука.

— Как бы сейчас сказали, использовал служебное положение…

— Да, — улыбнулась Надежда Николаевна, — но это было слишком серьезно, что подтвердила вся последующая их совместная жизнь и любовь до гроба. Так что это был судьбоносный момент их жизни. А мама была шестым ребенком в семье коммерсанта, и воспитала ее родная тетя. После семнадцатого года ее отец уже был старым больным человеком, и его не тронули. Мама была весьма незаурядным человеком — окончила курсы стенографии и английского языка, которым владела в совершенстве (у нее даже диплом был), но, к сожалению, в жизни это ей так и не пригодилось, и она была просто очень хорошей домашней хозяйкой.

— Вы знаете, что ей диктовал отец перед смертью и что мы опубликовали в журнале «Шпион», записано на очень хорошем литературном уровне, добротно, качественно и весьма грамотно, что говорит и о ее незаурядном литературном даровании.

— Дело в том, что она всегда очень много читала и многими вещами интересовалась. Даже уже будучи в пожилом возрасте, после смерти отца, она вдруг решила изучать испанский язык, хотя уже и знала несколько иностранных языков. Но при этом она была не только интеллигентной и образованной женщиной, но и потрясающей домашней хозяйкой, горячо любившей своего мужа. А ведь отец у нас был очень взрывной и даже оригинальный в этом плане человек. Ему могло прийти в голову после работы и встречи с друзьями приехать вместе с ними к нам в дом среди ночи. И мама в любое время суток всегда была наготове, всегда одета, всегда причесана, всегда встречала с улыбкой и мигом накрывала на стол. И все у нее всегда было, и все было прекрасно. А нередко он ее брал с собой в Кремль на приемы, на банкеты, на всякие торжественные заседания… К примеру, они были вдвоем на вечере, посвященном семидесятилетию Сталина, и она очень достойно рядом с отцом смотрелась. Достойно, так сказать, даме высшего света.

— А каким вы помните отца в свои детские годы?

— С четырех до шести лет я его мало помню, вот только эти фотографии, на которых я у него на руках на параде сорокового и сорок первого годов. А когда началась война, мы с мамой уехали в Куйбышев и прожили там до сорок третьего года. Когда немцев отогнали, мы вернулись в Москву, и я поступила в школу. Училась, а потом, в пятьдесят втором, отца арестовали…

— Вот-вот, до пятьдесят второго года.

— К сожалению, в жизни так получается, что большое видится только на расстоянии, должно пройти время, прежде чем ты осознаешь, кем и чем для тебя был тот или иной человек. И вот чем больше я живу на свете, тем глубже и осознаю, какой большой и незаурядной личностью был мой отец и какая у него была интересная судьба. А тогда это был просто мой папа, которого я очень редко видела, потому что он работал и днем и ночью. Когда я была еще маленькой, помню, как он приезжал домой и входил в квартиру: во френче с ромбами, с широким ремнем и портупеей, со значками на рукавах… Поест наскоро, приляжет отдохнуть минут на сорок, потом голову под кран — и снова на службу. Так что его я очень редко видела. А затем, когда начала взрослеть, стала немного понимать, что к чему, хотя отец мне никогда ничего о своей работе не рассказывал. Может, маме о чем-то говорил, но я сомневаюсь. И вот тогда мне стало понятно, почему он такой неразговорчивый. Вся его жизнь была в работе, семья — всегда на втором плане. И лишь изредка ему удавалось быть с нами, да и то урывками. Так, после парада, спустившись с Мавзолея, где он всегда находился рядом с членами правительства, он приезжал к нам. Иногда ему удавалось выкроить недельку-другую, и мы уезжали куда-нибудь на юг. В Кисловодск, например. Я только теперь понимаю, каково было маме быть женой такого человека…

— Значит, вы всей семьей отдыхали?

— Случалось такое. Редко, правда. Однако я хорошо помню Кисловодск пятьдесят первого года, где мы замечательно провели две недели. Но уже весной следующего года его сняли с работы и перевели в Асбест на должность заместителя начальника лагерей. Ему там очень тяжело жилось, ибо на этой должности было много писанины, которую он терпеть не мог. Ведь образование у него было всего четыре класса церковноприходской школы, и писанина была для него сущей мукой. То есть это был человек дела, блестящий руководитель и организатор, а не канцелярская крыса. И он рвался назад в Москву, писал всем подряд, а мама его уговаривала, приезжая к нему: «Не дергайся, потерпи, пересиди, пусть даже о тебе забудут, там сейчас такое смутное время, что лучше оставаться в тени…» Мама была очень умной женщиной и, мне кажется, дальновидней отца. «Когда-нибудь придет твое время и ты не так болезненно все переживешь», — убеждала она его горячую голову. «Нет!» — вставал на дыбы отец. Поехал и нарвался. Засветили его и шестнадцатого декабря пятьдесят второго взяли… Незадолго до ареста отец сказал: «Если меня заберут, вскоре не будет Хозяина» (Сталина). Так и случилось.

— Вы хорошо помните этот день?

— Еще бы! Это все так ужасно было! Такого врагу не пожелаешь! Отец ушел на работу и не вернулся. Потом пришли к нам с обыском… Во-первых, они не имели права без родителей врываться в дом, ведь я же еще школьницей была, только что из школы пришла… Врываются двое здоровых молодых парней, проходят в комнату: «Сдавайте золото, сдавайте оружие, где оружие» — и так далее. А я ничего не понимаю, мамы дома нет, и сама так испугалась, что слова выговорить не могу… Хорошо, что мама вскоре пришла. Они все вверх дном перевернули, опись какую-то составили. И все это в очень грубых тонах, буквально даже из комнаты не давали нам выйти.

Много вещей у нас забрали и много всего, что было связано с архивом отца. Собственно говоря, основную часть. А то, что осталось, мама сберегла до своей смерти. В восемьдесят пятом к нам люди из Гори с письмом от Совета Министров Грузии пришли с просьбой передать все, что осталось, в горийский музей Сталина. Оно у меня сохранилось, я вам могу его показать. И я передала сто пятьдесят две фотографии, пять курительных трубок Сталина, студенческий билет Надежды Аллилуевой, оригинал ее письма и еще кое-что. А то, что осталось, я отдала Бичиго, как завещала мне мама. У меня сохранились только личные фотографии…

— Можно взглянуть?

— Пожалуйста. Вот эта фотография сорокового года. Мы с отцом на майском параде. А это моя родная семья. Мама — Ольга Сергеевна, старший брат отца — Фома, тети мои — Данута и Марцела. Мы же жили в Западной Белоруссии, рядом с Польшей, отсюда и польские имена. А вот это фото пятьдесят седьмого года, когда папа вернулся из ссылки и читает мне нотацию…

— А чем он занимался после возвращения?

— Он уже старый был и больной. Ему дали гражданскую пенсию, кажется, тысячу двести рублей. И мама работала. Когда его посадили, ей уже было около пятидесяти. Она погоревала, погоревала и пошла работать чертежницей. А когда он вернулся, я уже пошла работать без отрыва от учебы в институте. А вот я маленькая на руках у одного молодого человека, — протянула мне старую фотографию Надежда Николаевна. — Узнаете, кто он?

— Василий Сталин?

— Да. Это он. Светлана и Василий довольно часто приезжали к нам на дачу, и отец нас фотографировал. А до моего переезда в Москву, говорила мама, у нас часто бывал и Яша. У мамы даже фотографии с ним где-то были. А вот они! Мама говорила, что он таким застенчивым был! Ему как-то нужны были калоши, и он пришел к отцу и не знал, как ему сказать, чтобы ему купили калоши. Они мне так в память врезались…

— Да, очень жаль. Это был удивительно скромный и достойный человек. Самый лучший и светлый сын Сталина. А вот со Светланой и Василием вы встречались после смерти Сталина?

— Нет. Когда отец вернулся, он пытался наладить контакты с близкими Иосифа Виссарионовича, но ничего не получилось. Он общался только со своими друзьями.

— А скажите, Надежда Николаевна, правда, что Василий похоронен в Казани?

— Я сама с бабушкой была на его могиле. А что?

— Видите ли, дело в том, что, говорят, там лежит кукла. На самом деле Василий похоронен в восемьдесят пятом году в Геленджике под именем Смехова Леонида Ивановича. На скромном могильном памятнике изображен рыжебородый мужчина, над ним самолет, какие-то стихи, а внизу выбито: «Сталин В. И.» Совсем рядом с могилой моей бабушки. Старожилы Геленджика рассказывали, что, когда он болел в Казани, за ним ухаживала медсестра, которая с помощью старых связей Василия сделала ему паспорт на имя Смехова Леонида Ивановича и увезла его в Геленджик. Самое интересное, что еще в шестидесятые годы, когда я заканчивал там среднюю школу, я часто видел этого человека, нередко выпивающего с простыми мужиками в скверах и на лавочках. И никто из его собутыльников даже и не догадывался, что они пьют с сыном Сталина. И вот когда я похоронил свою бабушку и брел от ее могилы, то неожиданно увидал этот примитивный памятник…

— Своими глазами? — недоумевала Надежда Николаевна.

— Конечно. А сейчас на его могилу даже экскурсии отдыхающих водят!

— Поразительно! А вы знаете, что в смерти Василия, как и его отца, очень много странного и загадочного… Помню, еще Коротич в своем «Огоньке» как-то писал о смерти Василия. Так там вообще все — сплошные загадки… Что поехал он в Казань с одной медсестрой Машей, там эту медсестру подменили другой Машей… Ничего не понятно! А нам рассказывали, что он там заболел воспалением легких и ему делали какие-то уколы, после чего он и скончался. Какие уколы, что за уколы? Почему он от этого умер? Все покрыто мраком…

— Но кому надо было устраивать его могилу в Геленджике?

— Знаете, ходила такая легенда, что в Казани якобы был похоронен действительно он, но потом выкрали тело. В пятьдесят восьмом году мы с бабушкой плыли на пароходе по Волге. И когда он остановился на несколько часов в Казани, мы пошли на кладбище и там видели его могилу…

— Но в Геленджике вторая могила! Кому это надо?!

— А кому надо было, чтобы появилась легенда, что я — внебрачная дочь Сталина?! — не выдержала Надежда Николаевна. — И она довольно долго жила! Вот это кому надо?

— В самом деле? — удивился я.

— Ну конечно. Ведь у меня в семье все блондины, отец слегка рыжеватый, родная мама, Ольга Сергеевна, прямо-таки яркая блондинка, а я — брюнетка. Кто его знает? Кто мне может сейчас что-либо сказать? Родителей моих давно нет в живых. Ничего не знаю… Распространился слух, что Наташа Поскребышева, моя близкая подруга, очень похожа на Светлану Аллилуеву — цветом волос и чертами лица. Но подтверждения этому, кроме разговоров, никакого нет. Вот кому это надо было?.. А легенда о моем происхождении очень сильно подпортила мне жизнь. Потому и моя личная жизнь долго не складывалась. Все как-то побаивались меня. — Надежда Николаевна вынула еще пачку фотографий. — Вот это сорок первый год, за несколько дней до начала войны. Мы в Рублеве с Василием. А это — пятидесятый, в Барвихе, мы втроем. Мама, Мария Семеновна, папа и я. Мне пятнадцать лет. Он там раза три отдыхал, а в сорок восьмом я даже жила у него на каникулах. А это в пятьдесят седьмом. Вы посмотрите, как он страшно изменился, что они с ним сделали!..

— Я читал протоколы допроса, из которых вообще ничего не понятно. Он признается во всем, в чем его обвиняли; у меня даже сложилось впечатление, что обвинительный уклон был настолько крутым и мощным, что он как бы со всем соглашался и давал понять: делайте что хотите, мне уже все равно…

— Он рассказывал, что его все время держали в наручниках и не давали спать по нескольку суток подряд. А когда он терял сознание, включали яркий свет, а за стеной ставили на граммофон пластинку с истошным детским криком. И в таком состоянии его водили на допрос и в конце концов довели до инфаркта. Он мне говорил: «Я не помню, что я подписывал, не помню, что отвечал! Я был невменяем». Вот посмотрите на эту маленькую фотографию, что они сделали с ним за полгода в тюрьме. И сравните с этой, которая была сделана за несколько дней до ареста…

— Узник фашистского концлагеря и бравый советский генерал!

— Именно, бравый. Ведь он был весь в работе — это всем известно! То, что он был прекрасным организатором и обладал этим незаурядным даром, рассказывали близкие друзья отца после его смерти. Вот, например, что-то не ладится. Он приезжает и — одного прищучил, другому хвост накрутил, третьего поощрил — и пошло как по маслу! Да и подчиненные его очень любили. В моей жизни было два случая, когда люди, работавшие с ним, мне здорово помогли. Один раз даже в институт поступить!

— Неужели? Как это случилось?

— Я поступала в полиграфический. Экзамен по истории. Беру билет. Первый вопрос знаю, третий знаю, а второй — не вспомню… Волнуюсь. А меня лицо всегда выдавало, оно — как зеркало моего состояния. Решаю, что делать… Первый отвечу, а как ко второму приступлю? А тут вдруг из-за стола экзаменаторов встает мужчина и подходит ко мне. Наклоняется и тихо спрашивает: «В чем затруднение?» — «Знаете, второй вопрос никак не могу вспомнить, наверное, от волнения». И вдруг он мне говорит: «Слушай, я работал с твоим отцом», — и неожиданно начинает диктовать мне ответ. Нашептал мне все. Я была потрясена. Сдала хорошо и поступила.

— А кто он был?

— Какой-то военный. В институте я его потом не видела, я заочно училась. А во второй раз было так. Я пошла покупать пальто, и у меня украли портмоне. Хорошо, что деньги были в другом месте. Но там был паспорт. А ведь вы знаете, как сложно паспорт восстанавливать. И когда я пришла в наше отделение милиции, мне сказали, что надо заплатить штраф. И опять тут вдруг встает милиционер и говорит: «Не надо никакого штрафа, я работал с вашим отцом». Пожал мне руку, и мне тут же выдали новый паспорт. Во как! Если бы мой отец был плохим человеком или противным начальником, разве было бы ко мне такое отношение?

— Но помимо просто человеческих качеств он был еще очень талантлив разносторонне?

— Не то слово. Это был просто самородок. За что он ни брался, все у него получалось. Судите сами, ведь он прошел жизненный путь от пастуха до генерал-лейтенанта! Возьмем его увлечение фотографией. Газета «Правда» постоянно публиковала его снимки. Помню, какой номер ни возьмешь: «Фото Н. Власика». Ведь у него дома была оборудована специальная темная комната. Все — от экспонирования и съемки до проявки, печати и глянцевания — он делал исключительно сам, без чьей-либо помощи. А каким был бильярдистом! Всех обыгрывал! И все он делал очень здорово и очень талантливо. Хотя по характеру вспыльчивым был, заводным, горячим. Но при этом очень отходчивым. Через некоторое время он вообще мог все забыть и говорить спокойно. А если ты как-то проявил себя, то мог и поощрить. Ничего за пазухой не держал. Однако именно эта черта его натуры и сыграла роковую роль в его карьере. Это и сгубило его…

— Каким образом?

— Благодаря тому что он всем все говорил прямо в лицо (как нормальный честный и открытый человек) и, что называется, правду-матку в глаза резал, он нажил себе кучу врагов, даже среди больших людей. Помню, у нас часто бывал в гостях Петр Николаевич Поспелов, член Политбюро. Так отец ему однажды прямо в глаза сказал: «Ты, Петя, подхалим!» Надо же так. И это было не раз и не два. И не только с ним. Отец не боялся говорить правду потому, что, видимо, надеялся, что ему все сойдет, так как к нему сам Сталин хорошо относился. Но это все было при жизни Сталина, а вот когда он умер… В этом смысле, конечно, отец был недальновидным человеком. Ибо эти непорядочные люди потом ему все припомнили! Вот Поскребышев, например, был более дипломатичным и осторожным. И в конце концов он фактически мало что потерял. Хотя он тоже был очень близок к Сталину, как и отец. Но он всегда ориентировался по-другому…

— А кто еще, Надежда Николаевна, имел зуб на отца?

— Незадолго до смерти он мне как-то о таких случаях рассказывал. Он отвечал за охрану, снабжение, медицинское обслуживание, транспорт и строительство для всех членов правительства. И придерживался строжайшей сметы. Как он говорил, на все у него была своя бумага: разрешение правительства, финансовые документы и прочее. Словом, бухгалтерия у него была идеальная. Об этом он и в своих воспоминаниях говорит, об этом он и в своем ходатайстве о реабилитации на имя Хрущева писал. Однако были ситуации, из которых нельзя было достойно выйти, не нажив себе врага. Однажды, например, Маленков захотел у себя на даче сделать бассейн. А отец ему отказывает — сметой не предусмотрено! Наживает врага. Далее. Молотов боготворил свою жену Жемчужину Полину Семеновну. И вот как-то раз Вячеслав Михайлович просит отца послать за ней не то целый состав, не то вагон на юг, чтобы она приехала с курорта, где отдыхала. Отец доложил Сталину, а тот запретил: «Что он, с ума сошел? Зачем это нужно?!» Еще одного врага нажил… И потом это, конечно, все сказалось. Ведь они еще долго после смерти Сталина у власти оставались…

— А чем он занимался, когда вернулся из ссылки?

— Что мне нравилось, его как-то сильно потянуло к знаниям. А у нас до его ареста была пятикомнатная квартира. Когда его забрали, две комнаты сразу опечатали, и вскоре туда въехала семья одного грузина-ученого из нашей Академии наук. А на нашу семью оставили три комнаты, по одной каждому. И все они как-то по углам расположены были, и все изолированные. И вот, помню, ночью встанешь, выйдешь в коридор и смотришь — отец читает. Под утро иногда выгляну — читает. Даже энциклопедии читал. Абсолютно всем интересовался. Больше, конечно, исторической и политической литературой. Всю переписку Сталина с Черчиллем проштудировал. Газет много выписывал. «Правду», «Комсомолку», «Огонек», «Новый мир», другие толстые журналы мы по почте получали. А по телевизору всегда в первую очередь смотрел программу новостей. И политикой до конца своих дней интересовался. А когда за год до его смерти, в шестьдесят шестом, Светлана Сталина уехала (сначала проводить тело мужа-индуса, а потом через американское посольство в Индии в США), он очень переживал, потому что она фактически родилась и выросла на его глазах…

— А скажите, Надежда Николаевна, какое в основном отношение к Светлане людей, хорошо знавших ее, подруг, близких?..

— Очень негативное. А у мужчин и в Грузии особенно. И даже не потому, что она облила грязью своего отца и сменила фамилию на материнскую, хотя это, пожалуй, главное, а потому что в самой Грузии очень осуждается многомужество. А она в этом плане преуспела…

— Ну, Бог с ней, со Светланой. А о чем отец в последние годы своей жизни больше всего говорил?

— Как-то мы рассуждали о политике, и вдруг он неожиданно мне и говорит: «А ты знаешь, я предвижу, что у нас все закончится реставрацией капитализма!» И это шестьдесят шестой год. Я так и обомлела: «Пап, ты что? Как ты можешь так говорить?» А он и отвечает: «Попомнишь мои слова…» Так что он разбирался, что к чему…

— А о работе он что-нибудь говорил?

— О работе он почти не вспоминал, но кое-что проскальзывало. Тогда мне всего лет девять было, но запомнила я эту сцену на всю жизнь. Отец утром на работу уходит и как-то по-особенному нежно со мной и мамой прощается. Меня на руки поднял, крепко поцеловал. Маму целует и вдруг говорит: «Могу не вернуться. Сегодня иду на доклад к Берия». А я смотрю на него, и у меня мурашки по телу — так испугалась. Какой это доклад? К кому он так идет, что может не вернуться? Кого он так боится? Ведь он самый близкий человек Сталина! Кто этот страшный Берия?! Тогда на меня это произвело жуткое впечатление и врезалось в память на всю жизнь. Это было в сорок четвертом году…

— А кто из его друзей бывал у вас дома?

— Отец дружил со знаменитым художником-конструктивистом Стенбергом Владимиром Августовичем и оперативным работником Сироткиным Иваном Степановичем. Разговоры со Стенбергом повлияли в дальнейшем на выбор мною профессии.

В ведении отца было много вопросов, среди которых и курирование Большого театра. Это и организация праздничных концертов, и сметы на их финансирование, и утверждение списков выступающих, — все это он визировал. Он знал всех артистов Большого театра, и поэтому многие из них часто бывали у нас дома. И я многих хорошо знала. Довольно часто к нам приезжал Сергей Яковлевич Лемешев, а Иван Семенович Козловский вообще у нас дома был своим человеком. Он приезжал к нам с аккомпаниатором Абрамом Макаровым. Иван Семенович был душой общества — веселым, остроумным, обаятельным. Максим Дормидонтович Михайлов тоже близким был человеком. И Наталья Дмитриевна Шпиллер, и Елена Дмитриевна Кругликова, и Ольга Васильевна Лепешинская. А знаменитый танцор Михаил Габович даже мои данные проверял — я в детстве мечтала стать балериной. «Ну что, фигурка ничего, — заключил он тогда с улыбкой. — Если заняться, то, может, что-нибудь и получится!» Однако родители мне категорически запретили быть балериной. В музыкальную школу, правда, отдали, и я ее закончила вместе с десятилеткой одновременно по классу фортепиано. В доме у нас бывали известные военачальники: маршал Рокоссовский (после Парада Победы двадцать четвертого июня 1945 года.), генералы армии Хрулев, Мерецков, Антипенко, адмирал флота Кузнецов и светила науки: академики Бакулев, Скрябин, Виноградов, Егоров и другие. Семьями мы дружили с Поскребышевыми, и все выходные и праздники, если отец не был занят на работе, мы проводили с ними. Чаще — у них.

— Извините, Надежда Николаевна. В материалах его допросов — сплошные пьянки. Скажите откровенно: отец выпивал?

— После такой работы — сутками, без сна и отдыха — конечно, он иногда выпивал, чтобы как-то разрядиться и снять усталость. Как, я думаю, и любой нормальный мужчина на его месте. Я просто не представляю, как он вообще выдерживал такую нагрузку! А поскольку он начал курить восьми лет от роду, у него были больные легкие. Еще в двадцатых годах, когда он служил у Дзержинского, у него начался туберкулезный процесс, и его послали на Украину подлечиться. Там он месяца два откармливался салом и сметаной. И очаг у него как-то зарубцевался. А в двадцать седьмом году его перевели в охрану к Сталину, где он и дослужился до начальника Главного управления. Но там, где оставались рубцы на легких, впоследствии развилась эмфизема, которая в конце концов перешла в рак легких, от которого он и умер…

— Но, как известно, рак провоцируют нервные и психические расстройства. И прежде всего неприятности, связанные с главным делом жизни человека.

— Безусловно. Ухудшение состояния здоровья отца началось в начале пятидесятых годов, когда вокруг Сталина и, естественно, вокруг отца стали сгущаться тучи. — Надежда Николаевна открыла конверт и вытащила пожелтевшие листки из записной книжки Николая Сергеевича, где были сделаны записи простым карандашом и, что было заметно, нервной, дрожащей рукой. — Вот отрывки отцовских записок. Из них следует, что почему-то стали вызывать подозрение врачи Санупра. Их заподозрили в неправильном лечении членов правительства. И отец получил указание проверить всю профессуру. По всей линии он тщательно всех проверил и доложил, что все эти люди абсолютно чисты, работают с полной отдачей и их преданность не вызывает сомнений. Но приходили какие-то странные телеграммы из-за рубежа… Причем тучи сгущались как бы с двух сторон. С одной стороны, все это вылилось, как вы знаете, в «дело врачей», а с другой — Берия готовил почву для окончательного подрыва здоровья Сталина. В этих телеграммах говорилось о якобы готовящихся покушениях на жизнь вождя. И отец тогда говорил, что как-то они наметили со Сталиным маршрут, чтобы ехать на юг, а Берия докладывает, что по той дороге ехать нельзя, так как там раскрыт заговор.

Через некоторое время Сталин выказывает желание ехать куда-то еще. Опять Берия: и туда ехать нельзя, там сознался такой-то и такой-то, еще остались вредители, снова заговор…

— Когда приблизительно все это началось?

— Буквально сразу после семидесятилетия Сталина, с 1949 года. Он сделался очень мнительным. Но это была работа Берия. Ведь, как говорил отец, у него здоровье и так было подорвано войной, всеми этими бессонными ночами и переживаниями, а Лаврентий неустанно нагнетал обстановку своими систематическими докладами о раскрытии заговоров. Именно тогда разбил тяжелый паралич Мориса Тореза, потом покушение на его жизнь, еще одно покушение на него, через некоторое время — катастрофа с машиной Пальмиро Тольятти… Обострились серьезные заболевания у Георгия Димитрова, у Долорес Ибаррури. Все это вызывало сомнения: а правильно ли их у нас лечили? Только сейчас я обнаружила в отцовских записках (раньше об этом даже не догадывалась), что они приезжали к нам лечиться под видом отдыха, чтобы у них на родине не знали, что они на самом деле серьезно больны. Наши профессора их консультировали и назначали лечение. Лечили и вылечивали. Но затем эти профессора были все арестованы. — Надежда Николаевна поднесла к глазам листок из записной книжки отца и прочитала: — «Это было вызвано усиливавшейся подозрительностью Сталина. И докладами Берия. Телеграммы поступали из разных стран, в том числе и из социалистических. В них говорилось о серьезных угрозах убийства Сталина и других руководителей правительства. Телеграммы поступали постоянно, особенно часто за год-два до смерти Сталина. Эти сообщения направлялись в ЦК партии и органы госбезопасности. Но докладывал о них уже не Берия, а Маленков. Он также докладывал еще до ареста Абакумова о нарушении государственной границы и заброске диверсантов. Мною были приняты меры усиления охраны, особенно при поездке И. В. на юг. Затем мне стало известно, что все эти угрозы были сфабрикованы для повышения нервной возбудимости Сталина».

— Но ведь наши профессора вылечили и Тореза, и Тольятти, и Ибаррури…

— Тем не менее им все-таки было предъявлено обвинение в том, что они хотели отравить Сталина. И такое обвинение было предъявлено и отцу — что он тоже террорист и в сговоре с вредителями-врачами.

— Но тогда его уже отстранили от работы у Сталина!..

— Да, Берия все-таки добился своего. Но как ему удалось оговорить и убрать подальше самого верного Сталину человека — остается загадкой… Этого я не знаю. Может, в деле что-то есть?

— В деле ничего нет…

— Тогда не знаю. Но убеждена в одном: Сталин верил отцу безгранично. Я вспоминаю сорок шестой год, когда я была еще маленькой. Тогда отца тоже временно отстранили от исполнения своих обязанностей. Это было летом, и мы всей семьей отправились на юг. Но когда подошло время отпуска Сталина, он твердо сказал: «Я без Власика никуда не поеду!» И его пришлось вызвать и возвратить на прежнюю должность. Это я очень хорошо помню.

— Но мы говорим о пятьдесят втором.

— Якобы причиной тому были какие-то финансовые нарушения или злоупотребления. Может, было что-то неладное у него в бухгалтерии, но я в этом сильно сомневаюсь, вспоминая о том, с какой ответственностью относился отец к финансовым вопросам. Причем самое интересное, что эти мотивы подробно рассматривались и в пятьдесят шестом, когда он вернулся, и в шестьдесят шестом, когда он уже до самого верха добрался. Десять лет он боролся за свою реабилитацию. И в конце концов, после того как его дело было рассмотрено на комиссии в КПК под руководством Шверника, он пришел на прием к Николаю Михайловичу, и тот ему сказал: «Ну, Власик, ты молодец, что долго терпел. Наконец твое дело решится, и, скорее всего, в твою пользу. Скоро тебя вызовут и тебе будет дан ответ». И случилось так, что под самые ноябрьские праздники шестьдесят шестого, а именно шестого ноября, его вызвали и дали отрицательный ответ. И это был окончательный отказ, который явился для него таким жутким ударом, что он не смог его пережить. В это время как раз умирает академик кардиолог Бакулев, с которым он был очень дружен и который лечил отца до последнего дня. Это произошло в марте шестьдесят седьмого и невероятно подкосило здоровье отца: у него пропал аппетит, он стал худеть и буквально через три месяца, восемнадцатого июня, скончался.

— Говорят, будто Александр Николаевич Бакулев привлекался по «делу врачей»?

— Нет, он не привлекался. Как позже выяснилось, и эти врачи были кристально честные люди. Кстати, та самая Тимащук попадает ни с того ни с сего под машину.

— Помогли попасть…

— Скорее всего. Да, чуть не забыла. Отец в Сибири, куда его высылали, еще отморозил свои больные легкие. В пятьдесят четвертом. Это тоже сыграло свою роль. Как я уже рассказывала, мама туда к нему ездила, а я с бабушкой оставалась. Все-таки необыкновенной женщиной была моя мама. С одной стороны, светская дама, а с другой, вы знаете, никакой черной работы не гнушалась. Могла делать все. И печку топить, и в очередях стоять, и за несколько километров за продуктами ходить. Она была настоящей подругой и женой отца. Ни разу его ни в чем не подвела, в какой бы ситуации ни находилась, и до последнего его вздоха была рядом с ним. Там, в Сибири, она, как смогла, наладила ему быт. А когда он в Лефортове и в Бутырке сидел, она ему постоянно передачи носила, по полдня в очередях выстаивала. Ну а вернулся он, конечно, сломленным. Пытался куда-то писать, чтобы хоть в партии восстановили. Я с болью вспоминаю эти письма. Ведь он же был настоящим коммунистом, не таким, как эти, сегодняшние… Нет, ничего. Только сняли судимость и дали гражданскую пенсию…

— А награды все конфисковали?

— Все абсолютно! Четыре ордена Ленина, Кутузова, Красного Знамени, медали, звания… Все кинопленки и записи голоса Сталина забрали… А огромное количество фотографий, фотоаппараты…

— И вещи?

— Много вещей. Но все они были оплачены, и мама хранила все счета. Сначала они были в деле. А когда была комиссия КПК, то выяснилось, что все эти бумаги да и вообще все реабилитирующие его документы из дела исчезли! Пропали в архивах ЦК. Я помню, он как-то заходит в дом и говорит: «Ты представляешь, все пропало! Я не могу ничего доказать!»

— Как я помню по делу, ему постоянно что-то шили, чтобы как-то накрапать на состав преступления. Но им это так и не удалось…

— Совершенно верно. Смотрите, отпало «дело врачей» — финансовые нарушения! Они отпадают — художник Стенберг! Его оправдывают и выпускают — превышение прав и полномочий! Я до сих пор не знаю, на каком основании ему было отказано в реабилитации! Никаких мотивировок и ссылок! Гробовое молчание! А все дела, которые ему шили, развалились, как карточные домики! В 1984 году я написала от своего имени письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС с просьбой о реабилитации отца. Получила чрезвычайно лаконичный ответ из Военной коллегии: «Реабилитации не подлежит». И никаких объяснений, ссылок на статьи, ничего. Так я и не знаю, за что все-таки был осужден мой отец. Что это такое?!

— Личные враги, вы же рассказывали…

— Скорее всего, дело в этом. Ведь после ареста Абакумова пришел Серов, который был его смертельным врагом! Уже в шестидесятых годах отец рассказывал, что на его допросах Серов (а он в свое время метил на его место, но отец тогда крепко на ногах стоял) говорил ему прямо в глаза: «Я тебя уничтожу!» А Серов долго сидел… Его только дело Пеньковского подкосило. Говорили, что Пеньковский был его зятем. А это уже конец шестидесятых. И Руденко крепко сидел, и другие товарищи, кому он в свое время не угодил, тоже топили его. Ведь он им всегда в глаза резал правду-матку… Вот и получай теперь!.. А потом он мне как-то раз сказал, что у всей этой своры было очень много всякой родни. Ладно, он обеспечивал членов правительства, но ведь кроме них требовали обслуживания всякие тещи и снохи! Они-то все своим высокопоставленным родственникам и нашептывали.

— Скорее всего, это напоминало какой-то молчаливый заговор.

— В самом деле. И это продолжается до сих пор. Как началась эта перестройка, вдруг появились книги с такой махровой ложью об отце, что у нас с мамой чуть ли не волосы дыбом встали. Возьмите, к примеру, автора «Тайного советника вождя» Успенского. Он там внешность отца так расписал, что мы просто диву давались: откуда у него такая желчная злоба? Кто ему это все наговорил? «Власик, — распинался он, — это страшная личность, это человек, который был способен на самую высшую подлость, на неслыханные злодеяния…» Это ужас — какая махровая ложь и какие оскорбления! Вот так мертвого пинать! А потом еще публикация в «Военно-историческом журнале»… Мама не выдержала и написала в редакцию очень сильные и хлесткие письма. Подписалась: «Вдова Власик», — и отослала. Конечно, никакого ответа.

— Надо было в суд подать! Ведь их самих чуть где зацепишь — так сразу тебе ярлык: «сталинист», «фашист». А над мертвыми глумиться — это любимое занятие. Порода такая…

— Но мама это не терпела и всегда давала отпор. И я тоже Коротичу писала, этому «правозащитнику» и «демократу». А он сбежал, как только понял, что придется отвечать за то, что напакостил…

— Теперь возвращаться надумал, не больно сладко ему в Америке живется. Жалеет, что прозевал грабежку и остался ни с чем. Ну, да черт с ними, этими коротичами, радзинскими и успенскими! Это все — патология от истории и публицистики. Расскажите, пожалуйста, как вы жили без отца.

— Плохо жили. Отца арестовали на следующий день после дня рождения мамы — шестнадцатого декабря. Мы очень тяжело это пережили. И не жалко было даже изъятых сервизов и фотоаппаратов — это можно пережить. Страшно было, что архив отца разорили. В том году я заканчивала десятилетку, и мы жили на кое-какие сбережения, которые были у мамы. Потом она пошла работать. Я хотела поступить в институт, но не получилось. Попала сразу на второй курс художественно-графического училища и закончила его в пятьдесят шестом. Два года работала преподавателем рисования и черчения с пятого по десятый класс в средней школе на Таганке — Большой Коммунистической улице. Хотя сама в школе училась неважно. Математика, физика и химия мне давались с трудом, а история, английский и русский — легко. Словом, гуманитарный уклон, ярко выраженный. А в институт я поступила, уже когда отец вернулся. Это он мне помог. И в институте у меня были фактически одни пятерки, а самые любимые предметы — рисунок, живопись, история искусств, история шрифта, история одежды… В пятьдесят девятом, учась на втором курсе, я перевелась на заочное отделение и поступила на работу в издательство «Наука». Там я и выросла. А ведь поступила я сначала секретарем, потом стала младшим редактором, после окончания института, когда я получила диплом художника-графика, я стала художественным редактором, потом старшим художественным редактором… А уж в последние годы я была там на особом счету. В общей сложности я там проработала тридцать шесть лет и была знакома со многими учеными и выдающимися людьми. Да и сейчас, когда я на пенсии, все еще подрабатываю там как художник-график.

— У вас очень интересная творческая жизнь!

— Да, я довольна своей творческой судьбой. У меня много дипломов, даже всесоюзный диплом первой степени, несколько медалей ВДНХ за участие в выставках. Именные часы, значки: «Отличник печати» и «Победитель соц. соревнования» и множество почетных грамот. А первый всесоюзный диплом первой степени я получила за художественное редактирование совместного советско-американского издания «Освоение космического пространства». Их вышло несколько томов у нас и в США. А когда в девяносто пятом году мне исполнилось шестьдесят, в издательство пришла разнарядка на сокращение штатов — я вызвалась добровольно уйти на пенсию. И самое интересное — меня и не собирались сокращать, потому что я была на очень хорошем счету. Но я настояла на своем, ведь к этому времени по болезни оформляла инвалидность. Тяжелое осложнение после гриппа получила, который на ногах перенесла. Ибо по натуре я была в отца — трудоголик. С температурой на работу ходила, все боялась, что без меня все станет. И такие страшные боли в ногах начались, что я даже кричала и только на седалгине неделю жила. И с тех пор у меня коксартроз. Врачи говорят, что у нас его не лечат, а только в Америке. Мол, если есть возможность, езжайте туда. А откуда у меня эта возможность? Вот и приходится себя поддерживать то уколами, массажами, то таблетками. А пенсия маленькая — всего триста пятьдесят тысяч, и я вынуждена до сих пор подрабатывать как художник-график. В настоящее время оформляю известную серию «Литературные памятники»… Хорошо еще, что я люблю свою работу.

— А как у вас личная жизнь сложилась?

— Очень тяжело. Ввиду того что отец был арестован и сидел, от меня отказывались молодые люди, когда узнавали об этом. А в издательстве даже побаивались. Замуж я поздно вышла и была счастлива всего семь лет, пока был жив мой ненаглядный Павел Евгеньевич. Сейчас я совсем одна, детей у меня нет.

— А как вы в этой квартирке оказались?

— Я уже рассказывала, что, когда отец вернулся, у нас на улице Горького оставалось по комнате в пятикомнатной квартире. После смерти отца там вообще стало невозможно жить — въехали еще другие люди и вели себя безобразно. Мы долго менялись, около семи лет, и наконец отдали ту площадь за эту квартирку.

— Расскажите, пожалуйста, о последних днях жизни отца.

— Мы же с мамой до последнего часа не знали, что у него рак. Ведь он всегда кашлял, сколько я его помню. А когда вернулся из ссылки, профессор Егоров его трижды укладывал в больницу, чтобы подлечить. И вот в последний раз, когда он там лежал, он заболел воспалением легких. И на фоне пневмонии у него снова усилилась эмфизема. Его стали колоть, но уже начался абсцесс. А ведь последние два года до смерти он даже на улицу зимой не выходил — страшно задыхался. Спазмы легких: довил ртом воздух и не мог продохнуть. А тут и отказ в КПК и смерть Бакулева — все одно к одному. Он стал кашлять еще тяжелее, и ему становилось все хуже и хуже. За два-три месяца до смерти у него вообще пропал аппетит, он почти ничего не ел и стал очень быстро худеть. И вот восемнадцатого июня в восьмом часу утра он разбудил маму и попросил вызвать «скорую помощь». И пока она целый час к нам ехала, у него пошла горлом кровь, а потом такие коричневые сгустки — куски легких. Он упал и умер. И вот уже тридцать лет, как его нет. Пока у мамы ноги не отказали, она постоянно на его могилу ходила…

— А где он похоронен?

— В Донском монастыре, где крематорий. Там в стене были захоронены урны маминых родителей. И вот когда отец вернулся из ссылки, родители, предвидя свой конец, купили гранитную стелу неправильной формы, установили ее там же, на территории монастыря, и перенесли туда прах бабушки и дедушки. Цветник сделали, фотографии, надписи и еще место оставили. И когда отец умер, его прах там тоже захоронили и надпись выбили, а когда мама скончалась, я сама ее урну там захоронила. Выбрала ее самую лучшую фотографию, ведь она очень красивая была, и рядом с папиной поместила. А себе место я рядом с бабушкой оставила и племяннице наказала, как все сделать…

— А как мама умирала и что говорила?

— Вы знаете, ведь она такая поджарая, суховатая была. В восемьдесят шесть лет сама по магазинам ходила, сама себя обслуживала. И память у нее была лучше моей — никакого склероза. На улице ее сбила машина, и у нее оказалась сломана шейка бедра. В таком-то возрасте. Но она была сильной воли человеком и через полтора месяца уже ходила на костылях. Я ее привезла домой. Но неожиданно у нее нарушилось кровообращение, и ее руки и ноги стали сильно отекать. А потом какие-то галлюцинации начались. И когда ей стало совсем плохо, я перевезла ее в больницу, где она умерла у меня на руках. Придя в сознание на мгновение перед концом, она сказала всего одну фразу: «Какой кошмар…» И все.

От Надежды Николаевны я уезжал с полным «дипломатом» фотографий ее отца, мамы, Сталина, членов его семьи. Сел в машину, завел двигатель, но потом повернул замок зажигания и заглушил мотор. «Какой кошмар!» Слова ее матери, сказанные перед смертью, можно было поставить эпиграфом к огромным кирпичам псевдосочинений о Сталине, расставленным на полках книжных магазинов. Ведь в этом беззастенчивом и наглом глумлении над своей историей нет ни слова жизни и ни слова правды. Самолюбование бездарных и тщеславных графоманов, генетически обделенных нравственным сознанием! Нет внутри их Царствия Божия, потому и пинают мертвых и беззащитных. Да пропади они пропадом! И именно тогда я окончательно утвердился в мысли, что во что бы то ни стало надо сделать нормальную, человеческую, а не дьявольскую книжку о Сталине и Власике.