В штормовом море

В штормовом море

9 ноября. Пришла зима. Метет поземка. По заливу плывут льдины. Вода темно — серебристого цвета. Небо серое, мутное.

В окно мне видны ворота кроншлотского затона, вышка наблюдательного поста, сигнальщик в белом полушубке. За вышкой — край замерзающего залива, корабли у стенки, здание штаба у Итальянского пруда. Правее — Петровский парк. На грунте сидит покалеченный «Марат», вернее две трети его, носовой части нет. Вспыхивают яркие огни автогена. После праздничной стрельбы на линкоре разошлись швы. Автогенщики их сваривают.

На берегу груда рваного, покореженного железа и стали — это останки носовой части корабля, вытащенные из воды.

Кронштадт опоясывается траншеями береговой обороны. Вокруг всего острова строятся доты, дзоты, устанавливаются пушки. Я вижу, как в Петровском парке бойцы в зимних ушанках и серых ватниках долбят мерзлую землю, таскают бревна, цемент, двутавровое железо, листы броняжки.

Когда корабли уйдут зимовать в Ленинград и залив замерзнет, гитлеровцы, конечно, попытаются захватить Котлин по льду. Кроншлот будет препятствием на их пути. Ему может здорово достаться. Мне приказано сворачивать типографию и готовиться к переезду в Кронштадт, на старое место. Мое «войско» недовольно. Здесь, в глубине каземата, они обжились и привыкли к жизни без бомбежек. Но делать нечего, надо разбирать «американку».

10 ноября. Почти все наши сторожевики, спасательные суда и тральщики в море. Некому раздавать отпечатанную газету.

Сегодня уходит на Ханко новый отряд. У меня возникла мысль: не попытаться ли с пачками свежей газеты сходить на Гогланд?

Я пошел к начальнику политотдела и доложил:

— Отпечатанный тираж некуда девать, все корабли в море.

— А вы переправьте с кем-нибудь газету на Гогланд, — посоветовал Ильин.

— Кто же там ее распределит? Разрешите мне самому пойти, — попросил я. — Пока типографию не перебросят в Кронштадт, мне тут абсолютно нечего делать.

Начпо кряхтел и покашливал, он не решался без комиссара отпустить редактора. А Радун был на Гогланде. Я пустил в ход хитрость:

— Там я наберу свежего материала и согласую с комиссаром, как его подать в газете.

Этот довод Ильину показался более веским. Ему нравилось, когда я согласовывал материал с комиссаром.

— Ладно, отправляйтесь, — сказал он. — только не более трех суток. Пятнадцатого должна выйти газета.

11 ноября. Я устроился на МО-409. Командиром на этом катере лейтенант Федоров. Он мне разрешил занять его тесную каютку. Во время похода он всю ночь будет стоять на мостике.

В два часа ночи тральщики вывели нас за кромку льда.

В нашем отряде четыре тральщика, эсминец «Стойкий», минный заградитель «Урал», госпитальный транспорт «Жданов», лидер «Ленинград» и пять катеров МО.

Крупные корабли двинулись в путь строем кильватер, а наши катера шли по бокам.

Ночь выдалась тихой, морозной. Светила луна. Море едва колыхалось.

Я часа два стоял на мостике, потом отправился спать.

Корабли шли всю ночь и утром очутились около Гогланда. Это довольно солидный, поросший лесом остров.

Эскадра стала на якорь, а катера МО несут охрану.

Я высадился на берег. Радун, увидев меня, похвалил:

— Молодец редактор! Хорошо, что сам газету привез. Политработникам нужно оморячиваться. Хочешь на Ханко сходить?

— Я с этой целью и прибыл сюда.

— Тогда отправляйся с этим же конвоем. Вернешься с первой оказией.

Раздав газеты комиссарам отрядов и дивизионов, я вернулся на МО-409.

12 ноября. Синоптики предупреждали о перемене погоды, но командир отряда, который находится на эсминце «Стойкий», недоверчиво отнесся к сообщению. В восемнадцать часов он поднял сигнал «сниматься с якоря». Корабли, построившись в походный ордер, легли курсом на Ханко.

Погода начала портиться катастрофически: через час на море уже бушевал шторм в семь баллов, а через два — видимость ухудшилась до такой степени, что даже с близкого расстояния трудно было различить впереди идущие корабли.

Флагман зажег кильватерные огни, но и это не помогло, вскоре отряд вынужден был застопорить ход, так как пропали во мгле тральщики. Двигаться дальше без тралов командир отряда не осмелился.

Катер наш так мотало, что командир эсминца сжалился и приказал стать к нему на бакштов. Лейтенант Федоров, конечно, обрадовался, но и на бакштове стоять было трудно — дергало зверски и заливало.

Ветер усилился. В полночь получили приказание командира звена, находившегося на борту МО-402, взять и его на бакштов. От тяжести двух катеров канат оборвался. Пришлось уступить место МО-402, так как у него в запасе был стальной трос. Но и стальной трос не выдержал двойной нагрузки: лопнул как нитка. Мы чуть не столкнулись, едва разошлись. Пришлось коротать ночь в подвижном дозоре.

Не знаю, как я выжил в эту ночь. Все кругом грохотало, стонало, завывало. Вода летела снизу и сверху, застывала на одежде ледяной коркой. Отдыхать никто, конечно, не мог. На койке можно было удержаться только привязанным. Душу и кишки выворачивало.

Лишь в седьмом часу утра мы получили приказание флагмана: передать БТЩ-211, чтобы он вышел в голову отряда и лег курсом на Гогланд.

Предельно измотанными мы возвратились назад. Штаб совершил явную ошибку, выпустив корабли в неблагоприятную погоду в открытое море. Больше всех досталось, конечно, катерникам.

Трюмы нашего МО полны воды. Форпик затопило, катер миль десять клевал носом. Хорошо, что в тесной бухте Гогланда рядом оказалось спасательное судно. Его мощные насосы быстро откачали воду.

Чуть живым и насквозь промокшим я сошел на берег и с трудом добрался до землянки комендантской команды. Здесь переоделся в сухое и повалился спать.

Во сне мерещилось, что и нары подо мной кренятся, как палуба в бурю.

13 ноября. В полдень ветер изменил направление и начал утихать. Но синоптики хорошей погоды не обещали. Радун, узнав, в каком виде я вернулся, запретил идти в новый поход.

— Не хочу терять редактора, — сказал он. — На Ханко пойдешь в следующий раз.

Так что мне не пришлось быть свидетелем событий этой трагической ночи. Все, что происходило в море, я узнал от командиров МО, которые ничего от меня не утаили.

В сумерки корабли снялись с якорей и вновь двинулись в путь в прежнем порядке. Большой участок залива прошли спокойно. Взрывы раздались, только когда начали форсировать обширное минное поле «Юминда», перегородившее залив.

Первая мина взорвалась в трале БТЩ, никому не причинив вреда. Второй взрыв произошел через полтора часа в параване лидера «Ленинград». Вмятина в левом борту и сотрясение заставили корабль снизить ход. Передние корабли три тральщика, миноносец «Стойкий» и минзаг «Урал» — продолжали идти прежней скоростью. Через некоторое время они скрылись в темноте. С поврежденным лидером остался транспорт «Жданов» и три катера МО.

Лейтенант Федоров в вахтенном журнале записал:

«Ленинград» и «Жданов» застопорили машины. Лидер парит. Он получил повреждение от мины, взорвавшейся в параване. Мы охраняем остановившиеся корабли. Видимость хорошая.

03.00. Меня и командира МО-306 старшего лейтенанта Карповича пригласили на борт лидера. Мы поднялись по штормтрапу. Капитан третьего ранга сказал, что дальше лидер двигаться не может, в левом машинном отделении пробоина и вышли из строя гирокомпас и лаг, вынужден вернуться на Гогланд. Так как нет тральщиков, впереди пойдет транспорт «Жданов». Мне и Карповичу приказано идти в охранении.

04.00. Развернулись. «Жданов» и «Ленинград» легли курсом на Гогланд.

04.50. Сигнальщик доложил: «Справа по борту вижу плавающую мину». Я успел отвернуть и разойтись с ней.

05.00. Идем по минному полю. Глухой взрыв у транспорта «Жданов». Корабль кренится на левый борт. Взрывом у него разворотило бак. Я пошел на сближение. До транспорта осталось около ста метров, когда впередсмотрящий доложил: «По носу мина».

— Я дал полный назад, — отложив вахтенный журнал, стал рассказывать Федоров, — и тут услышал предупреждение смотрящего на корме: «В пятнадцати метрах мина». Пришлось отработать вперед и застопорить моторы, потому что слева плавала еще одна мина. К этой мине приближался МО-402. Громким голосом я предупредил старшего лейтенанта Власова, тот успел остановить катер в каких-нибудь трех метрах от мины.

Что было потом, я узнал от старшего лейтенанта Власова:

— Выбравшись из опасного места, мы по носу обошли тонущий транспорт и принялись спасать людей. Всего подобрали четырнадцать человек. Пассажиров на «Жданове» не было. Он шел пустым. Вскоре транспорт стал резко крениться на правый борт, с грохотом опрокинулся и, показав киль, ушел под воду. Командир «Ленинграда» приказал мне догнать ушедшие корабли и передать, что лидер находится в бедственном положении: без тральщиков не сможет уйти с минного поля. К этому времени поднялся ветер. Чтобы догнать отряд, я дал максимальный ход…

Зря старший лейтенант спешил, рискуя подорваться на всплывших минах. Командир «Ленинграда», не осмотревшись как следует, начал бить тревогу, хотя положение корабля не было столь бедственным, как ему казалось. По радио он сообщил флагману: «Самостоятельно идти не могу. Нуждаюсь в помощи». И командир отряда, боясь потерять лидера, принял решение всем идти на помощь «Ленинграду». Достаточно же было послать пару тральщиков, а остальным двигаться дальше.

В этом походе участвовал БТЩ-118. На Гогланде я встретил военкома Клычкова. Старший политрук со злостью сказал:

— Прошли мы самые опасные минные поля, добрались почти до Наргена, осталась меньшая часть пути… И вдруг на — поворачивай назад. Что за чертовщина? Какой умник распорядился? Но приказ есть приказ. Пришлось вытащить трал, развернуться и чапать обратно. Операция сорвана. Теперь жди хорошей погоды. Опять штормить начало.

Холод сегодня такой, что брызги застывают на лету.

14 ноября. Отрядом уже командует новый человек — капитан второго ранга Нарыков. Вчера он собрал командиров кораблей — участников похода. Узнав, каково состояние механизмов, он предупредил:

— В третьей попытке нельзя повторять ошибок двух предыдущих. Только вперед! Ни в коем случае не возвращаться.

Он не предполагал, что этот переход будет самым тяжелым. Вот что записал лейтенант Федоров:

«18.30. Отряд лег курсом на вест. Впереди четыре БТЩ, два миноносца, «Суровый» и «Гордый», две подлодки — Л-2 и «малютка», минный заградитель «Урал» и шесть МО. Мое место у левого борта миноносца «Гордый». Сильный ветер и волнение. Видимость плохая.

14 ноября. 00.30. Начали форсировать минное поле.

00.35. Первый взрыв. Столб огня и воды. В отряде повреждений нет, идем той же скоростью.

00.37. Второй взрыв в параване.

00.41. Третий взрыв у БТЩ по корме.

00.50. Подорвался МО. Вверх взлетает его боезапас. Столб цветных огней держится минуты три. Почти одновременно взорвалась мина у тральщика «Верп», за ней другая. Спасение людей берет на себя МО-402. Мы идем дальше.

01.01. Взрыв мины у миноносца «Суровый». Корабль запарил и остановился. Я продолжал движение в охранении «Гордого».

01.30. Получил приказание с «Сурового» подойти к его правому борту. Отряд продолжает движение.

01.35. Ко мне на борт с миноносца «Суровый» пересел командир отряда капитан второго ранга Нарыков. От него получил приказ догнать ушедшие корабли.

01.39. Лег на курс 288°, по которому ушел отряд.

01.57. Отряда не обнаружил. Получил приказание повернуть обратно и найти «Сурового».

О дальнейшем рассказал старший лейтенант Власов, пришедший вместе с Федоровым:

— На минном поле остались только мы, миноносец «Суровый» и подводная лодка Л-2. Начал подбирать людей с «Верпа». Они плавали в дымящейся воде. Вытаскивать было трудно: все окоченели, сами ухватиться за спасательный круг не могли. «Суровый» приказал мне подойти к его левому борту. Даю ход. Впередсмотрящий докладывает: «По носу мины». Делаю разворот вправо. Опять впереди мина и какой-то буек. Невероятное скопление всплывших мин. Обхожу «Сурового» с кормы. Вдруг раздались два взрыва около Л-2. На катер полетели осколки. С миноносца передали приказание: подойти к Л-2 и снять раненых. Из воды виднелась только рубка подводной лодки. Люди толпились на мостике. Мой сигнальщик заметил всплывшие мины. С подводной лодки тоже предупредили: «Не подходите! С левого борта мины!» Я спрашиваю у подводников: «Есть ли у вас ход?» — «Есть», — отвечают. «Подходите к «Суровому», — посоветовал я и сам отправился к миноносцу. В темноте не заметил, как краснофлотцы с палубы «Сурового» футштоками отталкивали от борта мину, проводя ее за корму. Застопорить хода не смог, по инерции понесло бы прямо на футштоки. Выход единственный: полный вперед, право на борт. Так и делаю. При повороте стукаюсь кормой о шлюпку, спущенную с миноносца, и разбиваю ее в щепы. Но все облегченно вздыхают — мина обойдена…

Лейтенант Федоров только в третьем часу разыскал оставленные на минном поле миноносец и подводную лодку. Вот что он запомнил:

— Подошли к «Суровому». Командир миноносца в рупор доложил командиру отряда Нарыкову о серьезных повреждениях в корпусе и пожаре в кочегарке. Ликвидировать пожар можно только затоплением кочегарки. Своим ходом миноносец идти не может, а на буксире вести некому. На рыков приказал подготовить миноносец к затоплению, а мне велел очистить корму от глубинных бомб и боезапаса, чтобы облегчить катер. Я должен был взять людей с миноносца. Но сколько мы их возьмем вдвоем с Власовым? Куда денутся остальные? Я приказал боцману Огурцову сколоть лед с палубы. Нарост был толстым — пять — шесть сантиметров. Первым пошел снимать людей с миноносца МО-402. По пути он захватил четырех человек с Л-2. На катер Власова село человек семьдесят. В это время сигнальщик доложил, что с правого борта показались два неизвестных корабля. На миноносце сразу же сыграли боевую тревогу. Но это были наши БТЩ. Нарыков приказал передать светофором на тральщики, чтобы они немедленно подошли и сняли с миноносца людей.

— Один из тральщиков подошел к миноносцу и начал принимать людей. У меня на катере собралось больше ста человек, — вновь вступил в разговор Власов. — Катер так сел, что привальный брус оказался под водой. Боясь перевернуться, подошел ко второму тральщику и попросил принять от меня хотя бы часть людей. Командир БТЩ не возражал. Но не успел я пересадить и сорока человек, как раздалась команда, чтобы все отошли от миноносца. Тральщик дал ход, я тоже не стал задерживаться.

— Издали мы смотрели на красавца Балтики, и сердце болело, — признался Федоров. — «Суровый» словно лебедь покачивается на черных волнах. Этот корабль мог бы еще воевать, а пришлось его губить. Невольно хотелось крикнуть: «Не взрывайте, пусть в бою погибнет!» Но мы молчали… От первого взрыва «Суровый» лишь вздрогнул и слегка накренился. Не желал тонуть. Через две минуты второй взрыв. «Суровый», словно живое существо, вздохнул последний раз и начал погружаться. Вскоре воды Балтики сомкнулись над ним…

Корабли, спасавшие людей, опять вынуждены были повернуть к Гогланду. На траверз Таллина удалось выйти только эсминцу «Гордый», минному заградителю «Урал», двум МО и тральщику.

Об их судьбе я узнал от Радуна. Его потрясла гибель военкома «Гордого» батальонного комиссара Сахно и командира — капитана третьего ранга Ефета.

В четвертом часу ночи «Гордый» по какой-то причине сошел с протраленной полосы, уклонился влево и вскоре наткнулся на мину. Она сработала у него в параване. Была сыграна аварийная тревога. Повреждение оказалось небольшим, его можно было устранить на ходу. Но эсминцу не повезло — через несколько минут у того же левого борта раздался второй, более мощный взрыв.

Корабль подбросило, он зарылся носом в волны и остановился. Машины не действовали.

На мостик прибежал механик и доложил командиру, что в районе четвертого орудия огромная пробоина. Заделать ее невозможно. А с кормы и носа докладывали о всплывших минах, которые ветром несло на корабль. Капитан третьего ранга Ефет приказал выставить по борту матросов с шестами и отводить мины за корму. Затем, взяв мегафон, крикнул командиру приближающегося минзага:

— На «Урале»! Проходите стороной. Не приближайтесь, здесь мины. Пришлите катера МО. Пусть заберут людей!

Своим офицерам Ефет скомандовал:

— Спустить шлюпки. Произвести посадку людей. Мы с комиссаром уходим последними.

Один из МО, подойдя к борту «Гордого», снял семьдесят два человека. Шлюпки тоже были заполнены людьми. К эсминцу подошел второй МО. Едва на катер успели перебраться несколько матросов, как раздался новый взрыв…

Последняя мина нанесла смертельную рану. Миноносец вздыбился и стал медленно погружаться в воду.

Катерники слышали, как военком Сахно запел «Интернационал». Офицеры и матросы, оставшиеся на эсминце, подхватили гимн. Их голоса были громкими.

Катерники сняли шапки. Кто-то с высоко задранного носа «Гордого» надрывным голосом крикнул:

— Прощайте, товарищи!

И эсминец скрылся под волнами в семи милях севернее острова Найсаар.

Подобрав плававших людей, катера помчались догонять ушедшие вперед корабли.

К Ханко пришли лишь БТЩ-215, «Урал» и два МО.

16 ноября. Я вернулся в Кроншлот на посыльном катере. Шторм не унимается, залив весь в барашках.

Первым делом я, конечно, набросился на центральные газеты, которых накопилась целая пачка.

Одна весть очень неприятная: гитлеровцы захватили Тихвин. Перерезана железная дорога, по которой перевозились грузы к Ладожскому озеру. Скоро нечем будет кормить население. Сокращен и наш паек.

Англичане и американцы обещают нам открыть второй фронт. Сталин назвал Черчилля «старым боевым конем», тот тоже не пожалел комплиментов. Рузвельт желает личных контактов. Похоже, что у нас налаживаются взаимоотношения с союзниками.

Гитлер в эти дни выступал по радио, уверил, что он не хотел войны, вступил в нее, опасаясь нападения, и жаловался на осеннее бездорожье, мешающее наступать.

После отбоя тревоги я поспешил на свежий воздух.

Над отмелью светился наш маяк. Воздух чист и прозрачен. Небо покрыто яркими звездами. И не оттого ли, что после душного каземата легко дышалось, на душе вдруг стало радостно, точно уже наступил перелом в войне и близилась победа.

Кроншлотские матросы и командиры тешат себя приятными выдумками, рассказывают о морских пехотинцах, которые по ночам пробираются в немецкие траншеи и опустошают их, о похитителях генералов, о «катюше» — сверхмощном миномете, который одним залпом истребляет целый полк противника и мгновенно исчезает. Что легенда, что правда — не поймешь.

17 ноября. Ночью из Ленинграда на тральщике прибыл Власов. Он измучен и голоден. Говорит, что гитлеровцы ночью и днем обстреливают город.

Во многих домах нет света и воды. Уголь кончается, дрова не завезены. Но хуже всего с едой. Нормы трижды снижены, но и этих продуктов не выдают. Некоторые на день получают только сто пятьдесят граммов хлеба.

От его рассказов испортилось настроение, спать уже не хотелось. А тут еще обстрел начался: снаряды летят через Кроншлот и взрываются в Кронштадте.

18 ноября. Недавно прекратилась навигация на Ладоге. Баржи вмерзли в лед. Это была опасная, но единственная дорога, по которой шли все грузы в осажденный город. Сейчас в Ленинград можно попасть только по воздуху.

Голод надвинулся и на Кронштадт. Здесь еще недавно были большие запасы муки, мяса, рыбы, жиров, квашеной капусты. Но пришлось поделиться с Ленинградом: по ночам на буксирах и транспортах вывозятся мешки с мукой, бочки с рыбой и жирами, туши свинины. Склады и холодильники почти опустели.

У нас тоже паек сильно урезан. На весь день получаем триста граммов хлеба, а на обед — мутный супчик да две-три ложки каши. Детские порции. Картофеля давно не видели. Особо сильно страдают от недоедания здоровяки комендоры, которых подбирают на флот по росту и могучим бицепсам. Пустые супчики им только желудки растравляют, вызывают еще большее желание съесть что-нибудь поосновательнее.

На Кроншлоте зенитчики поймали бродячую собаку, развели костер в камнях, на шомполах нажарили шашлыков и съели. За это им влетело от Ильина.

19 ноября. Двенадцать командиров и краснофлотцев наших тральщиков награждены орденами. Эти люди каждый день рискуют жизнью. Тральщики идут по минным полям впереди всех кораблей. Они взлетают на воздух первыми.

Среди награжденных командир отряда тральщиков капитан третьего ранга Лихолетов и военком Корнилов. В двух последних переходах они совсем не спали. Мины рвались в тралах, в параванах и под кораблями. Лихолетов бессменно стоял на мостике, обдаваемый брызгами, а когда становилось невмоготу — согревался водкой. Сейчас командир и военком охают от ревматических болей в суставах. Кроме того, у Лихолетова воспаление седалищного нерва, а он шутит:

— Не пойму, чего бы болеть седалищному нерву? Ведь ни разу за весь путь не присел.

У Лихолетова на груди орден Боевого Красного Знамени за участие в боях на стороне республиканской Испании. Он храбрый и бравый моряк.

Военком Корнилов небольшого роста. У него опухшее, болезненно желтое лицо и сильно поредевшая шевелюра. Полковой комиссар умеет постоять за себя и за своих людей. Когда его обвиняют в том, что в походах на кораблях мало проводится бесед и лекций, Корнилов не оправдывается, он вежливо приглашает:

— Сходите с нами в поход и покажите, как надо привлечь внимание слушателей, когда они сидят навострив уши и ждут: не послышится ли стук мины о днище. У меня что-то не получается. Видно, таланта нет.

На тральщиках больше, чем на других кораблях, моряков торгового флота. Это люди пожилые, вволю хлебнувшие морской скитальческой жизни. Здоровье не ахти какое, да и нервы подрасшатались в переходах по минным полям. Им бы надо отоспаться, отдохнуть, но обстановка не позволяет. Надо опять идти на Ханко, нельзя же оставлять ослабленный гарнизон зимовать в далеком тылу противника.

Экипажам тральщиков говорят:

— Сходите последний раз на Ханко — будете отдыхать всю зиму.