Глава четырнадцатая

Глава четырнадцатая

СТРАННОЕ ДЕЛО

Граф Спенсер стоял за кафедрой в Вестминстерском аббатстве и с высоты смотрел на гроб. Он читал свою речь по бумаге, а у меня в голове всплывали другие его слова — те, что он писал своей сестре:

Твои проблемы с психикой… Твое непостоянство… Я никогда не занимал в твоей жизни особого места, и меня это совсем не огорчает… С другими сестрами у меня отношения гораздо теплее, чем с тобой…

Именно это слышалось мне за его тщательно выверенной речью, которую он произносил «как представитель скорбящей семьи в скорбящем государстве на глазах всего мира, замершего от потрясения».

Я почти не слышал, что он говорил 6 сентября 1997 года, потому что мне невольно вспоминались те слова, которые он сказал принцессе 4 апреля 1996 года. Если бы люди, встретившие его речь у гроба принцессы овацией, знали что он говорил ей, когда она была жива, аплодисменты вряд ли были бы такими громкими.

Опустив голову, я сидел на хорах. Я не мог поверить своим ушам. Его искусно подобранные слова наносили удар монархии, а люди рукоплескали, не понимая, что этим они унижают несправедливо оскорбленную монархию еще больше. Лорд Спенсер как «кровный родственник» принцессы выбрал самый неподходящий момент, чтобы выставить напоказ свои высокие моральные принципы. Но только настоящая семья принцессы — такие люди, как я, которые лучше всех ее знали, ее друзья, которые видели, насколько натянутыми были отношения принцессы с братом — только они понимали, насколько лицемерна его продуманная речь.

Мне казалось, что за кафедрой стоит не брат, который должен был стать одним из самых близких людей покойной, а какой-то дальний родственник, который в детстве пару раз играл с ней и теперь говорит о том, каким человеком она стала, когда выросла, хотя совершенно не знал этого человека, хотя и любил, конечно. С тех пор как принцесса вышла замуж в 1981 году, в частном порядке они встречались считанные разы. В своем письме сам он назвал цифру 50, его принцесса зачитала мне на лестнице в Кенсингтонском дворце весной 1996 года.

Когда вся страна с восторгом слушала его слова в Вестминстерском аббатстве, у меня в голове смешались разные картины: граф за кафедрой, с нежностью говорящий о покойной; и принцесса, стоящая на лестнице и сжимающая письмо, написанное в совсем другом тоне.

В аббатстве в 1997 году он говорил: «В душе она всегда оставалась такой же, какой была в детстве, когда как старшая сестра заботилась обо мне…». А у меня в голове тут же вставало то письмо 1996 года:

Наши отношения с тобой давно стали более чем холодными. С другими сестрами у меня отношения гораздо теплее, чем с тобой… может быть, ты заметила, что мы с тобой вообще почти не разговариваем»; и еще: «я всегда буду любить тебя, как брат. Несмотря на то что за эти пятнадцать лет потерял с тобой всякую связь — дошло до того, что только из заметок Ричарда Кея (в «Дейли Мейл») я узнаю о том, что ты собираешься в Альторп…

В аббатстве: «Диана всегда была по-детски ранимой. Она стремилась делать добро людям, быть полезной. Ее всегда преследовало беспокойство, и пищевые расстройства были только внешним проявлением этого сложного состояния души». И в 1996-м:

Я боюсь за тебя. Я знаю, что вранье и коварство — необходимые следствия твоей болезни… Надеюсь, что ты проходишь курс лечения, чтобы избавиться от своего психического расстройства.

Принцесса могла бороться с булимией, но больше всего она боялась обвинений в психической неуравновешенности. Она думала, что такие обвинения будут исходить только от друзей принца Чарльза, предвзято о ней судивших.

В аббатстве: «Но люди понимали, насколько она ранима, и ценили ее за честность». В 1996 году:

Я никогда не занимал в твоей жизни особого места, и меня это совсем не огорчает… Так даже лучше для меня и моей семьи, потому что я знаю, какую боль твое непостоянство причинило тем, кто считал тебя своим другом…

Затем он заговорил об Уильяме и Гарри: «Мы не позволим им страдать от того, что не раз вызывало горькие слезы у их матери…» И опять мне вспомнилось письмо:

Прости, но я решил, что сейчас ты не сможешь вселиться в Гарден Хаус. На то есть много причин, одна из которых состоит в том, что это привлекло бы внимание полиции и прессы, а я не могу этого допустить.

Это письмо вызвало горькие слезы у принцессы. Ее страшно расстроило его требование вернуть диадему Спенсеров, а из-за письма, которое он ей прислал в апреле 1996, она снова плакала.

Многие комментаторы говорили о его речи в Вестминстерском аббатстве, как о попытке передать свою безграничную жалость к принцессе, которую замучила система. На мой взгляд, это были слова человека, которого мучает совесть, человека, вынужденного прибегнуть к воспоминаниям детства потому, что он не знал и не хотел ее знать, когда она стала взрослой. Но кое-что в его речи было правдой. Как, например, когда он сказал, что «эта удивительная, сложная, необыкновенная, уникальная женщина навсегда останется в наших сердцах. Никто не займет ее место. В наших душах навеки запечатлелась ее красота — и внешняя и внутренняя» и «счастье наполняло каждого, когда он видел твою сияющую улыбку и блеск твоих незабываемых глаз…».

И тем не менее, я никак не мог избавиться от ощущения, что не этому человеку, который за последние годы доставил столько беспокойства своей сестре, — не ему следовало говорить от ее имени. Он отказался дать ей пристанище в доме ее предков, когда она была жива, но теперь, когда ее дух покинул тело, он готов дать ей место на семейном кладбище. Я слушал его и думал: «Как он может так лицемерить в храме Божьем?».

Точно так же я не мог понять, как он посмел воспользоваться смертью сестры, чтобы в завуалированной форме уколоть королевскую семью, напомнив всем, что он, его сестры и их мать — вот кровные родственники принцессы, а значит, и ее настоящая семья, которая защитит Уильяма и Гарри, «не позволит их юным душам увянуть под жестким гнетом обязанностей».

В этот момент я посмотрел на королеву. Гарри тер лицо руками. Уильям смотрел прямо перед собой. Несчастные пешки в игре: Спенсеры против Виндзоров. Я представил, как бы ужаснулась принцесса, услышав такие слова. Ведь она больше, чем кто-либо другой, ценила влияние принца Чарльза и королевы на своих сыновей.

Я смотрел на гроб с четырьмя свечками по углам, накрытый королевским штандартом. На крышке, посреди венка из белых роз, была открытка от принцев. На конверте было написано: «Мамочке». Я сжал руку Марии правой рукой, руку Ника — левой. Ник плакал, Александр, стоявший рядом с ним, по-мужски сдерживал слезы. Я посмотрел вперед и увидел Хиллари Клинтон. Мне вспомнилось, что рассказывала принцесса: в начале года она посетила Белый дом и беседовала с миссис Клинтон о своем возможном переезде в Америку, и та сказала, что американцы будут счастливы ее принять. Я снова сглотнул слезы.

Наконец граф Спенсер закончил свою речь. Раздались бурные аплодисменты. Хлопали и на улице и в церкви — горячо, страстно. Я оглядел сидящих. Увидел Элтона Джона и Джорджа Майкла — они тоже хлопали. Конечно, эти аплодисменты предназначались принцессе, а не графу Спенсеру, но получилось, что люди поддержали те оскорбления, которые он нанес королевской семье.

К тому же его речь приняли восторженно еще и потому, что на этой неделе люди были настроены против Виндзорской династии как никогда. Мне стало обидно: это было несправедливо. Принцесса любила и уважала королеву, и переписывалась с ней до самой смерти. Принцесса уважала и герцога Эдинбургского. Она понимала, что те жестокие письма он писал в 1992 году с благими намерениями. И если королева назвала этот год annus horibilis, то эти шесть дней перед похоронами принцессы надо признать «самой ужасной неделей» этого ужасного года. Королевская семья, потрясенная смертью принцессы, поспешила вернуться из Балморала в Лондон. Надо было решить много вопросов. Например, приспустить ли флаг на Букингемском дворце. Казалось, никогда еще монархия не находилась в таком опасном положении. Это был редкий случай, когда пришлось пересмотреть протокол. Речь графа Спенсера и бурные аплодисменты, которыми она была встречена, свидетельствовали о кризисе, в котором находилась монархия. В газетах рассуждали о том, как смерть принцессы углубила пропасть, лежащую между этим «анахронизмом» и современными людьми. Они говорили, что принцесса, пусть даже после смерти, поставила на колени династию Виндзоров, которые доказали свою никчемность. Вот такие и еще более республиканские суждения заполнили газеты.

Но самое печальное, что в этой суматохе ни у кого не было времени подумать о том, что принцесса перевернулась бы в гробу, который еще не опустили в землю, если бы услышала, что о ней говорят.

Журналисты явно представляли себе, как принцесса глядит с небес на то, как они порочат монархию — источник ее страданий и одиночества — и радуется. Они не понимали, что в принцессе никогда не было ненависти и что она больше, чем кто-либо другой, хотела, чтобы Виндзоры продолжали править, оставаясь сильной и могущественной династией.

Она никогда не винила в своем одиночестве королевскую семью. Источником ее страданий был принц Чарльз, но даже к нему она не испытывала ненависти, и уж тем более к его родителям. Никто не понимал, что, если бы в те дни принцесса могла сказать свое слово, она бы стала защищать Виндзоров. Именно поэтому ядовитый тон речи графа Спенсера был совершенно неуместным. Если бы он знал свою сестру, он бы это понимал.

Принцессу не могли порадовать такие речи. Ведь сама она была другого мнения. «Мне никогда не удается найти слова, чтобы передать то, что я хочу сказать», — жаловалась она (именно поэтому у нее на столе лежал «список выражений»). За год до ее смерти, в октябре, мы с ней сидели на лестнице в Кенсингтонском дворце и она пыталась изложить на бумаге свои мысли. Она говорила о своем будущем, о своих страхах, размышляла о положении монархии в современном мире, стараясь взбудоражить свои мысли, чтобы они лучше легли на бумагу. На следующий день меня, как обычно, ждал в буфетной конверт. В нем было письмо, написанное на ее бумаге с красной полосой по нижнему краю.

Если бы можно было прочитать это письмо на похоронах, всем бы стало ясно, что принцесса всегда уважала монархию и ценила то, что сделали для нее члены королевской семьи. Чтобы ни у кого не осталось сомнений на этот счет, я привожу здесь это письмо, в котором нет ни капли злобы. Письмо, написанное самой Дианой.

Мне хотелось бы обнять свою свекровь и сказать ей, как хорошо я понимаю ее. Я понимаю, как ей одиноко, понимаю, что ей все время приходится сталкиваться с ложью и искажением фактов. Я понимаю, как ее это расстраивает, понимаю, что иногда она тоже теряется и не знает, что делать. Я хочу, чтобы монархия процветала (!), хочу, чтобы она благополучно пережила те изменения, которые ее ожидают и в результате которых она станет более сильной и здоровой. Я понимаю тот естественный страх, с которым королевская семья ждет этих перемен, но мы должны встретить их лицом к лицу, чтобы изменить ложное представление народа о монархии. Равнодушие людей пугает меня. Его надо преодолеть.

Я буду бороться за справедливость, буду защищать своих детей и монархию…

Королевский поезд ждал нас. Меня пригласили в поместье Альторп в Нортгемптоне (в семидесяти милях от Лондона), где в присутствии только членов семьи принцессы пройдут ее похороны. В то время как гроб с телом принцессы везли по улицам Лондона, а люди осыпали его цветами, я сел на поезд вместе с принцем Чарльзом, Уильямом и Гарри. Вагоны были красного цвета, а впереди поезда — два локомотива: «Принц Уильям» и «Принц Генри» Это было странное и печальное путешествие. Должно быть, я заснул, как только поезд тронулся, потому что не заметил, как прошли полтора часа дороги. Я сильно устал после ночных бдений, и проснулся только, когда поезд остановился у станции, ближайшей к Альторпу. В поместье нас провели через гостиную в столовую. Еще в холле меня потрясло, что пол из черных и белых мраморных плиток точно такой же, как в Вестминстерском аббатстве.

Граф Спенсер стоял во главе длинного стола красного дерева и указывал каждому, куда ему сесть. Меня, после некоторого колебания, поместили между матерью принцессы и ее бывшим мужем: слева от меня оказалась миссис Франсис Шенд Кидд, а справа — принц Чарльз. Принцу было нелегко оказаться на территории Спенсеров, особенно после того, как граф произнес свою речь, направленную против Виндзоров. Ему тяжело было сознавать, что все на него смотрят с неодобрением.

Разговор не клеился. И я, как единственный из сидящих за столом, кто знал, что отношения между принцем и принцессой в последнее время были вполне дружескими, взялся беседовать с принцем. Я отлично понимал, что если заговорить о Хайгроуве и его садах, то тема не исчерпается до самого конца обеда.

— Приезжай как-нибудь посмотреть сады, — предложил принц Чарльз.

— С удовольствием, Ваше Королевское Высочество, — ответил я, зная, что не приеду.

Уильям и Гарри сидели на другом конце стола. Несмотря на свое горе, они старались нет-нет да и поддерживать разговор. Когда подали кофе, дворецкий подошел к графу и что-то прошептал ему на ухо. Граф встал и вышел из комнаты. Его не было минут пять. Наконец он вернулся и объявил:

— Диана вернулась домой.

Мы снова прошли через холл с шахматной плиткой. Я шел следом за принцем Чарльзом и его детьми. И тут, через дверь, я увидел то, что меня потрясло. Королевский штандарт исчез с гроба, а на его месте, накрыв гроб только наполовину, появился красно-бело-черный с золотом флаг Спенсеров. Значит, когда граф вышел из столовой, он заменил штандарт. До самого моего суда в 2002 году все думали, что принцессу похоронили под королевским штандартом. Похоронили как члена королевской семьи. Похоронили как принцессу. Так, как ей и хотелось. Своим необдуманным действием граф испортил всю серьезность церемонии, которая была так тщательно заранее продумана, и даже не понял этого. Принцесса гордилась тем, что принадлежит к королевской семье. Она плакала, когда ее лишили права называться Ваше Королевское Высочество. Какая жестокая насмешка: королевская семья, лишившая ее этого титула, устроила ей королевские похороны, но ее брат решил показать свою власть и все испортил.

Вдруг появились восемь солдат из полка принцессы Уэльской с гробом на плечах. Они медленно понесли его к озеру. Там, на острове, на который мы прошли по временному понтонному мосту, была приготовлена могила. Тут не было цветов, только трава и деревья, листва которых отбрасывала пятнистые тени, Я думал: «Как можно хоронить в таком месте женщину, которая не выносила одиночества?». У меня было ощущение, что похороны планировал человек, который совсем не знал принцессу (тогда как я знал ее прекрасно) и все сделал неправильно. Все ближайшие друзья принцессы сошлись во мнении, что место выбрано неподходящее. Когда принцесса при жизни искала убежища, граф ей отказал. А теперь, когда она умерла, он принял ее и похоронил в самом отдаленном и заброшенном уголке. Но пора было прощаться. Я понимал, что больше сюда не вернусь. На этот остров не смогут попасть друзья принцессы, если захотят возложить цветы на ее могилу. Сюда невозможно будет просто прийти, как принцесса приходила на могилу принцессы Грейс в Монако, а я сотни раз приходил на могилу своей матери.

Заупокойная длилась полчаса. Я не стану рассказывать о том, что там происходило, кто что говорил. Скажу только, что в конце я нагнулся, взял горсть земли и бросил ее в могилу. Земля рассыпалась по золотой табличке «Диана — принцесса Уэльская — 1961–1997».

Я сказал вслух:

— Прощайте, Ваше Королевское Высочество.

Потом я сидел с Франсис Шенд Кидд в беседке на берегу озера. Она курила.

— По крайней мере, Пол, в моей жизни были девять месяцев, когда она принадлежала только мне. Мне одной. Девять месяцев она была только моя, — сказала она.

Я развязал галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Я снял с шеи золотой крестик на цепочке, который она мне дала перед ночными бдениями.

— Он защищал меня, но теперь я должен отдать его вам, — сказал я и опустил крестик ей на ладонь.

Она выкурила две сигареты, и мы вернулись в гостиную пить чай. Все разбились на группы и беседовали. Затем граф Спенсер включил телевизор. Все посмотрели на экран. На одном из каналов в это время показывали, как прошли похороны. Принц Чарльз и его сыновья молчали. Молчали и все остальные. «Зачем он включил телевизор?» — подумал я.

Затем из телевизора послышался голос графа Спенсера. Передавали речь, которую он произнес в Вестминстерском аббатстве. В жизни не чувствовал себя так неловко. Принц Чарльз решил, что повторное унижение — это уже слишком.

Он отставил свою чашку и сказал Уильяму и Гарри:

— Думаю, нам пора уходить.

На заднем плане слышался торжественный голос графа. Виндзоры вежливо прощались со всеми. Я ушел вскоре после них.

Весь сентябрь и октябрь я, совершенно потерянный, бродил по апартаментам № 8 и 9. Я плохо спал. Мне все время снился один и тот же сон: мы в Кенсингтонском дворце и принцесса спрашивает меня: «Когда мы всем расскажем, что я жива?». Я просыпался с четким ощущением, что она рядом. Мария говорила, что я плакал во сне. Я не мог сидеть дома, мне нужно было попасть в Кенсингтонский дворец. Только там мне становилось легче, потому что все напоминало о принцессе,

Я часами ходил по комнатам и представлял принцессу. Вот она сидит на диване в гостиной. Вот играет на фортепьяно Рахманинова. Поплотнее запахивает свой махровый халат и приступает к завтраку. В гардеробной выбирает, что бы надеть. За столом, склонившись над бумагами. Я садился на диване, на котором совсем недавно сменили обивку, и сжимал в руках подушку с вышитой на ней буквой D. Я смотрел на камин, на сером мраморе которого была приклеена табличка: «Я ЛЮБЛЮ ДИ», а рядом еще одна: «ОСТОРОЖНО: На борту Принцесса» — Диане они казались забавными. На крючке на внутренней стороне двери висели розовые пуанты. В углу на полу стоял ящик, в котором она в школе хранила сладости. На крышке была надпись: «Д. Спенсер».

Я сидел на лестнице и представлял, как она перегибается через перила и кричит вниз в буфетную: «Пол, ты внизу?». Я вспоминал, как мы вместе писали письма, вспоминал, как хлопала дверь, когда принцесса вбегала с какой-нибудь новостью.

Я сидел в кресле у нее в спальне и разглядывал мягкие игрушки, наваленные на диване: горилла, панда, кролик, лягушка, розовый слоник, черная пантера, ежик… Их там было больше пятидесяти.

На тумбочках по обеим сторонам кровати стояли фотографии Уильяма и Гарри. На круглом столике у окна — еще пять фотографий, на которых были ее муж и дети, а на одной — только принц Чарльз. Были и другие снимки: ее отец которого она так любила, принцесса с Лайзой Минелли принцесса танцует с Уэйном Слипом в «Палладиуме», ее сестры Джейн и Сара, ее подруги Люсия и Роза.

Как-то Мария пришла в Кенсингтонский дворец и принесла мне сандвич.

— Дорогой, тебе не станет легче, если ты все время будешь сидеть здесь.

Но она была не права. В каком-то смысле мне становилось легче.

Однажды я проснулся посреди ночи. Мне снова приснился тот сон. Я не выдержал и пошел в Кенсингтонский дворец. Мне только что приснилась принцесса, и мне надо было почувствовать ее присутствие, оказаться среди ее вещей. Те, кто пережил смерть близкого человека, догадаются, что я сделал, когда пришел во дворец. Остальные, скорее всего, решат, что я сумасшедший. Я вошел в гардеробную, отодвинул занавеску, скрывавшую ее платья и костюмы, и забрался под вешалки. Я чувствовал запах ее одежды. Мне стало легче, и я заснул.

В середине октября в той же гардеробной я стоял вместе с сестрами и матерью принцессы: леди Сарой, леди Джейн и миссис Франсис Шенд Кидд. Они выбирали, какую одежду забрать. Они попросили меня принести чемоданы принцессы — три черных кожаных чемодана разного размера. Все три чемодана они набили блузками, юбками, кашемировыми свитерами принцессы, туфлями, косметикой, духами, солью для ванн и велели уложить чемоданы в багажники их машин. Эти вещи не успели оценить, прежде чем суд утвердил завещание. И теперь они как наследники могли делать все что хотят.

В то время я как раз составлял опись вещей принцессы: одежды, драгоценностей, постельного белья, безделушек и т. п. В этом нелегком деле мне помогала Мередит Итерингтон-Смит из «Кристис» (она же летом занималась организацией аукциона в Нью-Йорке, на котором так удачно были распроданы платья принцессы). Приходил также ювелир Дэвид Томас, чтобы оценить ее драгоценности.

Мы стояли в гардеробной. Леди Сара сняла с вешалки шелковую блузку принцессы. В манжетах были серебряные запонки с красной эмалью в форме сердечек, которые туда вставила принцесса. Ни слова не говоря, леди Сара вытащила запонки и вложила их мне в руку.

— Если ты хочешь еще что-нибудь, Пол, — только попроси, — с улыбкой сказала она.

Я сжал запонки и ответил:

— У меня есть все, что мне нужно, а главное — воспоминания. Но все равно спасибо.

Из всех «кровных родственников» леди Сара была ближе всего к принцессе. Они с матерью Дианы были назначены исполнителями завещания. Их щедрость в тот момент не знала предела, и они использовали свое влияние, чтобы несколько изменить завещание и выделить мне 50 тысяч фунтов «в знак признательности за верную службу принцессе». Леди Сара продолжила перебирать вещи. Вдруг она достала черное платье от Версаче с жакетом и протянула их мне:

— Это для Марии. Пусть наденет на награждение. Дата уже была объявлена. 13 ноября королева наградит меня медалью королевы Виктории. А значит, спустя десять лет после того как я оставил службу у королевы, мне предстоит вернуться в Букингемский дворец.

Было немного странно въезжать на территорию дворца через главные ворота. Я проехал через арку во внутренний двор, усыпанный красным гравием. Здесь я вылез из машины и показал Александру и Нику окна под самой крышей, чтобы они знали, где я жил, когда работал в Букингемском дворце. Я приехал во дворец как посетитель в обычной одежде, а не в ливрее слуги. Кажется, не считая первого дня работы лакеем в 1976 году, я еще ни разу так не нервничал.

Было морозно, но солнце светило ярко. Мы вошли через застекленную веранду главного входа. Мария с мальчиками пошла в Бальный зал. До меня доносились звуки струнного оркестра. А я вместе с остальными, кого сегодня должны были наградить, прошел в картинную галерею. Мне вспомнилось, как здесь, в 1981 году, на своей свадьбе принцесса обнимала подружек невесты. В тот день воспоминания поджидали меня в каждом коридоре, в каждом зале, где часы отсчитывали минуты до одиннадцати. Затем нас стали вызывать по десять человек ко входу в Бальный зал. У входа собралось более пятиста человек, чтобы посмотреть на это традиционное британское действо.

Ожидая вызова, я заметил на диване под портретом короля Карла I работы Ван Дейка молодую девушку. Я подошел, представился и спросил:

— А вас чем наградят?

— Медалью святого Георгия, — тихо сказала эта двадцатидвухлетняя девушка.

Это высшая награда за храбрость, какую только может получить гражданское лицо. А передо мной была юная, симпатичная блондинка в красном платье и коричневой шляпке, которую наградят этой медалью. «Интересно, за что?» — подумал я. Оказалось, что это была воспитательница Лиза Поттс. Когда во время пикника в младшей школе Святого Луки в Вулвергемптоне на площадку выскочил сумасшедший с ножом и бросился на детей, она закрыла их собой.

Я поглядел на ее руки в ужасных шрамах.

— Это ерунда по сравнению с тем, что он сделал с детьми. Некоторым он перерезал горло от уха до уха, — сказала она.

Нас, Баррела и Поттс, пригласили в Бальный зал одновременно. Она была звездой этой церемонии, и я гордился тем, что мне выпала честь идти рядом с этой удивительно храброй девушкой. Она первая подошла к королеве и сказала ей несколько слов.

Затем настал мой черед. Принцесса говорила, что мне дадут награду за двадцать один год службы королеве, принцу Чарльзу и ей самой. Но меня ждал сюрприз.

Лорд-камергер объявил в микрофон:

— Медалью королевы Виктории за службу принцессе Диане награждается мистер Пол Баррел.

Меня не предупредили, но королева решила, что надо дать мне медаль за верную службу принцессе. Я поклонился, пожал ей руку, и она прикрепила медаль на лацкан моего фрака.

— Я счастлива, что могу наградить тебя этой медалью, — сказала королева. — Я рада, что могу отблагодарить тебя за все, что ты для нас сделал. Но что ты собираешься делать теперь?

Я посмотрел поверх ее плеча и заметил моего старого коллегу — королевского пажа Кристофера Брея.

— Ну, может быть, Кристоферу понадобится помощь, Ваше Величество…

Она усмехнулась.

Мы снова пожали друг другу руки. Я сделал два шага назад, затем повернулся и вышел.

А вечером компания в десять человек — я вместе с друзьями и родственниками — отправилась праздновать мое награждение в ресторан «Сан-Лоренцо». Как и хотела принцесса.

Две недели спустя мне пришло письмо от министра финансов Гордона Брауна, в котором он сообщал, что меня сделали членом Мемориального комитета принцессы Дианы, который был создан для того, чтобы решать, каким образом лучше увековечить память принцессы. А значит, я буду работать вместе с друзьями принцессы — Розой Монктон и лордом Аттенборо. Комитет был создан как дополнение к независимому и недавно учрежденному Мемориальному фонду принцессы Дианы.

И раньше находились такие, кто считал, что я слишком превышаю свои полномочия дворецкого, а после того как меня назначили в Мемориальный комитет, эти люди, которые не очень близко знали принцессу, стали за моей спиной намекать, что отношения между принцессой и ее дворецким были чересчур близкими.

Скорее всего, они еще больше утвердились в своих подозрениях, когда в «Таймс» появилась статья под заголовком «ВЛАСТЬ ДВОРЕЦКОГО: решать, как следует увековечить память принцессы, поручили Полу Баррелу». Вот ее текст:

«Никто не является героем для своего лакея», — точно так же и принцесса не была героиней для своего дворецкого… Но лакеи и дворецкие — сами невоспетые безвестные герои. Они принадлежат к редкой породе людей, которые допущены к частной жизни тех, кого другим дано видеть только в официальной и торжественной обстановке. Назначение Пола Баррела… это тот исключительный случай, когда жизнь подражает искусству. В этот раз за советом решили обратиться к дворецкому… Дживс был бы доволен. Это непростое решение… правительство приняло, опираясь на прецедент, фольклор и искусство. Когда не знаете, что делать, спросите у дворецкого, ведь он лучше, чем кто-либо другой, знает своего хозяина.

Вполне извинительная гордость сделала меня глухим. Я не слышал, что за моей спиной уже точат ножи.

* * *

За две недели до Рождества Уильям и Гарри приехали в Кенсингтонский дворец. Я расставил везде цветы, чтобы было как можно уютнее. Мы с няней Ольгой Пауэлл ждали их в гостиной. Мальчики с радостными криками влетели во дворец. Они уже думали о том, как весело проведут Рождество в Сандринхеме.

С желтыми клейкими листочками в руках я вместе с принцами принялся обходить апартаменты и помечать, какую вещь куда отправить. Мальчики теперь будут жить с принцем Чарльзом в Сент-Джеймсском дворце, а в Лондоне — в Йорк Хаусе. Уильям и Гарри бегали по комнатам, собирая книги, игрушки, фотографии, плакаты, видеокассеты, рисунки. Затем стали решать, что они хотят забрать с собой из мебели: диваны, стулья, ковры. В этом деле Уильям проявил большую последовательность, чем его брат. Он же заговорил и о драгоценностях, но сам себя оборвал:

— Ладно, с украшениями разберемся в следующем году, торопиться некуда.

Меня потрясла его вежливость. Даже выбирая из своих собственных вещей, он спрашивал: «Можно мне взять…», «Ничего, если я возьму вот это?».

— Уильям, тут все принадлежит тебе и Гарри. Вы можете брать все, что пожелаете. И незачем спрашивать.

Он вошел в гардеробную, где висели шедевры Шанель, Версаче, Жака Азагури и Кэтрин Уокер.

— А что мы будем делать с маминой одеждой? — спросил он.

— Ты, наверное, не знаешь, — принялся объяснять я, — что Спенсеры организовывают музей в Альторпе и хотят забрать туда самые известные ее наряды, в том числе свадебное платье.

— Ни за что! — возмутился Уильям. — Свадебное платье они не получат.

— Почему? — вмешался Гарри.

— Потому что я этого не хочу, — отрезал Уильям. — Но некоторые из маминых платьев им можно отдать. Ладно, это тоже подождет до следующего года.

Принцесса хотела, чтобы ее свадебное платье попало в Национальную коллекцию костюма в музее Виктории и Альберта. Старший сын принцессы ясно сказал, что он не хочет, чтобы платье оказалось в Альторпе. И где же оно сейчас? Именно там.

Затем Уильям продолжил обход: «Мне хотелось бы взять этот ковер, этот диван, тот стул… вот эти шторы, этот столик…». Мы вспомнили, как два года назад принцесса заплатила 30 тысяч фунтов за новые ковры.

Было горько смотреть, как братья ходят по своим собственным комнатам и выбирают: что возьмут, а что нет. Руководил как всегда Уильям.

— Пол, можно я заберу свою кровать, — спросил Гарри. — И комод?

— Зачем они тебе, Гарри?! — вмешался Уильям. — Там их некуда ставить!

— Нет, есть куда, — заспорил Гарри. И я представил, как бы улыбнулась принцесса, если бы видела эту сцену.

Но когда они вошли в свою гостиную, где стоял их огромный широкоэкранный телевизор, споров не возникло.

— Он слишком большой для Хайгроува, — решил Уильям. — Нельзя ли его отправить в Йорк Хаус? Он там займет всю стену!

Уильям отвечал за все, что касается разной электроники. Я улыбнулся, подумав, что принц Чарльз будет не в восторге. Он терпеть не мог, когда мальчики смотрели по телевизору всякие, как он говорил, «отупляющие» передачи. Сам он смотрел только новости.

Затем мы вошли в гостиную принцессы. Видимо, здесь, в комнате их матери, на мальчиков нахлынули воспоминания. Они примолкли. Уильям принялся разглядывать фотографии на столике у окна. Гарри рассеянно трогал вещи на письменном столе своей матери.

Через некоторое время Уильям решительно вывел всех из задумчивости:

— Я хочу большого бегемота, Пол, — сказал он.

Они с матерью не раз смотрели телевизор, сидя на полу и опершись на эту гигантскую мягкую игрушку.

Обход закончился. По всему дому были расклеены желтые бумажки: «У — Йорк Хаус», «Г — Йорк Хаус».

Пока мальчики выбирали свои любимые видеокассеты и диски, я вспомнил, что Рождество в 1997 году должно было стать первым, которое принцесса проведет наедине со своими детьми. Еще летом она договорилась с принцем Чарльзом и королевой, что они нарушат традицию и не поедут в Сандринхем. Она хотела повезти своих детей на остров Барбуда.

И несмотря на то что принцессы уже не было с нами, я решил сделать им подарки — как делал каждый год вместе с принцессой. Я хотел, чтобы в Сандринхеме им что-то напоминало о Кенсингтонском дворце. Я приготовил каждому по чулку с подарками. Когда мальчики попрощались со мной и уже бросились вниз по лестнице, я их окликнул:

— Поскольку я каждый год готовил для вас рождественские чулки, я решил, что нельзя прерывать традицию… — они удивленно обернулись. — Я даже зашил их сверху, чтобы вы не могли раньше времени посмотреть, что там! Хотя сомневаюсь, что они доживут до рождественского утра, — сказал я и протянул им вязаные чулки — точно такие же, в какие каждый год укладывала подарки принцесса.

— Доживут, — пообещал Уильям. — Спасибо, Пол, огромное спасибо.

Гарри бросился меня обнимать. Я проводил их до двери.

— Вы знаете, где меня искать. Если что, звоните.

— Позвоним, Пол, — пообещал Гарри. — Увидимся в январе, когда вернемся с папой после лыж.

Они сложили чулки в багажник «Лендровера-дискавери», туда, где уже лежали остальные вещи, которые они решили забрать с собой. Дети сели в машину: Уильям впереди, Гарри — сзади — и опустили стекла.

— Пока, Пол! — закричали они, когда их охранник Грэм Крейкер завел двигатель. Они уехали.

Я так часто махал им, стоя на ступеньках вместе с принцессой, что и сейчас мне казалось, она вот-вот скажет: «Без них тут так тихо. Я буду по ним скучать».

Из самого сердца мира принцессы — из Кенсингтонского дворца — я с ужасом наблюдал за тем, что творилось вокруг.

Когда только организовали Мемориальный фонд, его возглавил Энтони Джулиус — адвокат, который занимался оформлением развода со стороны принцессы. Он, а с ним и Сара Маккоркодейл и Майкл Гиббинс вдруг стали ответственны за всю ее жизнь. Эти трое, почти не знавшие принцессу при жизни, стали теперь вести ее дела. В независимой благотворительной организации, учрежденной в память о принцессе, не оказалось ни одного из ее близких друзей. Когда принцесса была жива, я отвечал за все, что происходило в ее жизни, а теперь вдруг оказался не у дел.

Я привык к частым визитам в Кенсингтонский дворец Франсис Шенд Кидд. Она садилась в гостиной с бутылкой вина и принималась разбирать переписку своей дочери. Ни с кем не советуясь, она сама решала, какие письма уничтожить. Более пятидесяти писем были изорваны в клочья. На моих глазах уничтожали историю. И это делали те люди, которые, грубо оттеснив Виндзоров, предъявили свои права на мир принцессы. Мне все это не нравилось.

И Фонд, и изорванные письма. К концу 1997 года я почувствовал, что теряю контроль над миром принцессы, заботу о котором она мне сама доверила. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным, как тогда. Вдруг оказалось, что статья в «Таймс», где писали, что за советом надо обращаться к дворецкому, ничего не значила, Но не в моем характере спокойно смотреть, как все катится под откос. Мой долг — даже если я один считал это моим долгом — заключался в том, чтобы прекратить это безобразие. И тут я задумался: а кому можно довериться? Спенсеры меня не поймут — я не член семьи. Уильям и Гарри еще слишком юны, а принц Уэльский, скорее всего, даже слушать меня не станет. Оставался только один человек, с которым я мог поговорить: Ее Величество Королева. И я знал, как избежать длительной процедуры назначения аудиенции.

Я позвонил человеку, приближенному к королеве, человеку, которому я мог доверять.

— Как думаешь, королева сможет уделить мне пять минут? — спросил я.

— Я у нее узнаю и перезвоню.

На следующий день я получил ответ:

— Королева будет рада встретиться с тобой в два часа дня в четверг 19 декабря. Думаю, ты найдешь дорогу.

Я прошел во дворец с Букингем Пэлес-роуд. Полицейский у дверей уже ждал меня. Потом я прошел по коридорам первого этажа, пол которых был выложен плиткой, мимо кладовых, винного погреба, бельевой и цветочной. Затем поднялся наверх на маленьком — на два человека — лифте. Даже столько лет спустя я помнил, куда идти.

Выйдя из лифта, я нашел тяжелую дубовую дверь, за которой начинался застеленный красным ковром коридор — владения королевы. Я постарался подойти к Пажеской передней, где провел так много времени, когда служил у королевы, ровно в час пятьдесят пять. Там я сел и стал ждать, когда Ее Величество закончит пить чай. Ровно в два часа паж объявил:

— Королева вас ждет… Пол, Ваше Величество!

Она встретила меня в своей комнате. Я увидел хрупкую фигуру у стола в эркере. Она была как всегда в очках с полукруглыми стеклами. Всюду валялись бумаги и красные правительственные папки. Тут было также девять или десять собак. Некоторые — те, что появились после того, как я ушел от королевы, — подняли головы и зарычали.

Королева подошла ко мне, я поклонился, она протянула мне руку и сказала:

— Здравствуй, Пол! Как жизнь?

Она чуть постарела, седины стало больше, но улыбка осталась такой же, как прежде. Она была в синем костюме из украшений — три нити жемчуга и большая бриллиантовая брошь в форме сердца.

Тут она заметила, что у меня в руке.

— Это цветы для вас, Ваше Величество.

— Как мило! — сказала она, принимая цветы. — И как приятно пахнут!

Королева была дружелюбной и спокойной. Ее уже предупредили, что я хочу поговорить с ней о принцессе.

— Это очень странное дело, — начала она, отдавая цветы пажу.

— Знаю, Ваше Величество. Мне совершенно некому довериться. Вы — единственный человек, к которому я могу обратиться. Я очень рад, что вы дали мне возможность с вами поговорить. Это очень много для меня значит.

Мы стояли. Во время частной аудиенции у королевы не принято сидеть. Я это знал. Ее Величество спросила, как я живу. Я ответил, что стараюсь заниматься делами, чтобы отвлечься. Она спросила про Марию и моих сыновей. Я рассказал, что нового, и перешел к делу. Я рассказал ей, что теперь происходит в Кенсингтонском дворце, что за люди стоят во главе Мемориального фонда, объяснил, что меня тревожит. Мы поговорили об Энтони Джулиусе, о леди Саре, о Патрике Джефсоне, о моем будущем, о расходах Фонда: за один только октябрь было потрачено 170 тысяч фунтов. Затем мы заговорили о Доди Аль-Файеде и принцессе.

По всей вероятности, королеву, так же как и многих других, ввели в заблуждение газеты: она полагала, что их отношения очень серьезные.

— Ваше Величество, этот роман закончился бы слезами. Принцесса прекрасно знала, что у него были проблемы с деньгами, с наркотиками, с выпивкой, знала, что он пользуется услугами проституток. И все это, я думаю, вскоре сыграло бы свою роль, — убеждал я. — Я всегда говорил принцессе: «Не теряйте контроль над своим внутренним миром». Но на яхте с Доди она не могла ничего решать. Он, когда хотел включал кондиционеры на полную мощность, сам решал, куда им плыть, сам выбирал еду. Сам решил устроить ей ужин в Париже, и был уверен, что она не откажется. Она хотела вернуться домой, Ваше Величество. Ей не терпелось снова обрести свою независимость.

Королева слушала очень внимательно и, как и по другим вопросам, честно и прямо высказала свое мнение. Затем она рассказала мне, что с сентября ей много раз звонила Франсис Шенд Кидд.

— Осмелюсь сказать, Ваше Величество, что вы, должно быть, очень храбрая женщина, раз решились связаться с ними, — пошутил я.

Раз уж она сама ее упомянула, я рассказал ей, что меня беспокоит то, что происходит в Кенсингтонском дворце, что Франсис Шенд Кидд, ни с кем не советуясь, рвет документы, письма и личные записи принцессы, которые, как я считаю, могут иметь историческую ценность.

— Ваше Величество, я не могу спокойно смотреть, как уничтожают историю. Я буду защищать наследие принцессы, буду хранить ее тайны. И я намерен сохранить те документы и вещи, которые принцесса дала мне.

Королева молча слушала. Она не стала возражать. Думаю, она, как и я, считала, что мой долг — сделать что-то. Я не стал уточнять, о каких именно предметах идет речь и куда я их спрячу. Одного того, что королева не возразила и не нахмурилась, было для меня достаточно. Теперь я знал, что могу действовать так, как считаю нужным.

Полагаю, она понимала, что я чувствую. Она сказала: «Помню, когда умерла моя бабушка, я приехала в Мальборо Хаус и увидела, что там к каждому предмету прикреплены бумажки. Все накинулись на ее вещи как стервятники… я знаю, что на это очень тяжело смотреть тем, кто любил умершего».

После этого мы заговорили об Уильяме и Гарри я рассказал, как они приезжали в Кенсингтонский дворец, чтобы забрать свои вещи. Никогда в жизни я не беседовал с королевой так долго. Это была большая честь — беседовать с королевой по-дружески, да еще так долго — мы разговаривали с двух часов и, насколько я помню, расстались почти в пять. И все это время мы провели на ногах. За десять лет накопилось многое, нам было что рассказать друг другу. Атмосфера нашей беседы была настолько неформальной, что, мне казалось, она была больше похожа на встречу родственников после долгой разлуки, чем на разговор дворецкого с королевой.

И конечно, после моего суда в 2002 году газеты писали: «это полная чушь, что дворецкий мог беседовать с королевой три часа подряд». Королевские эксперты, которые могли только мечтать о такой длительной аудиенции, с экранов телевизоров уверяли, что такая беседа «немыслима», «в высшей степени невероятна» и «является полным вымыслом».

«Даже премьер-министру королева уделяет лишь пятнадцать минут, а потому, сами подумайте, может ли она уделить дворецкому в десять раз больше?» — вопрошал один из бывших королевских слуг.

Газета «Сан», как обычно, «точная» в своих заявлениях, утверждала, что аудиенция длилась три минуты, по крайней мере, не больше часа.

Тогда Букингемский дворец решил прояснить этот момент и открыть публике правду. Королева сказала, что, насколько она помнит, «встреча длилась как минимум полтора часа».

Как бы там ни было, мы довольно долго простояли с ней и проговорили. Мне даже подумалось, что вернулись те времена, когда я кормил ее собак и мы по-дружески болтали.

Конечно, мы много говорили о принцессе. Я сказал королеве, что принц Чарльз был единственным, кого принцесса по-настоящему любила. Я знал, о чем говорю: принцесса сама об этом писала в феврале 1996 года. Когда мы заговорили о принцессе, общий тон разговора изменился. Я чувствовал, что королеве хотелось вернуть прошлое.

— Я так много раз пыталась протянуть Диане руку помощи. Ты не представляешь, Пол, сколько я написала ей писем.

Тут я вспомнил, как принцесса, сидя на лестнице или в гостиной, читала мне эти проникнутые любовью и заботой письма из Букингемского дворца или Виндзорского замка.

— Представляю, Ваше Величество. Я видел эти письма. Принцесса всегда на них отвечала. Но беда была в том, что вы говорили на черно-белом языке, а принцесса — на многоцветном.

Я имел в виду, что они принадлежали к разным поколениям, и, естественно, говорили на разных языках.

Впервые в жизни мне захотелось подойти к королеве и обнять ее. Но она — не принцесса, и с ней такое было немыслимо. Поэтому я просто стоял, слушал и думал о том, что, если бы британский народ увидел, с какой подлинной теплотой относилась королева к принцессе, никаких сплетен о плохих отношениях между ними не возникло бы.

Я вспомнил одно из писем, которое оставила мне принцесса:

Мне хотелось бы обнять свою свекровь.

И сейчас я своими глазами видел, что королева беспокоилась о принцессе как любящая свекровь, а не как недосягаемый монарх. Королева действительно пыталась ей помочь, и моя хозяйка об этом знала. Именно поэтому она никогда не считала своими врагами ни королеву, ни герцога Эдинбургского.

Королева все это понимала, однако добавила: «Но что бы я ни делала, она либо неправильно меня понимала, либо встречала мои действия враждебно как неуместные». Было видно, как это печалит королеву. «А ведь я просто пыталась ей помочь».

Беседа приближалась к концу, но на прощание королева, глядя на меня поверх очков, сказала еще одну вещь-«Будь осторожен, Пол. Ни один не был так близок к королевской семье, как ты. В нашей стране есть такие силы о которых ни ты, ни я не имеем понятия», — и она выразительно на меня посмотрела. Ее взгляд спрашивал: «Ты понял?».

— Хорошо, рада была с тобой поговорить, Пол, — закончила она. — Держи меня в курсе твоей деятельности, хорошо? А мне давно пора вести собак на прогулку.

Мы пожали друг другу руки. Я поклонился и вышел.

После моего процесса, когда я рассказал об этой встрече с королевой, было много разговоров относительно того, что могло означать «Будь осторожен», и вообще, могла ли королева такое сказать. Так что же она имела йФиду? Я знал только то, что она сказала. Она не пояснила и никак не уточнила свое предупреждение. Более того, в ее предупреждении не было ничего театрального. Тогда я решил просто принять к сведению то, что услышал. Она велела мне быть осторожным, и я буду осторожным — вот к какому выводу я пришел. Я так понял, что она предостерегала меня не от кого-то конкретно, она хотела, чтобы я вел себя осторожнее со всеми без исключения, потому что никто не понимал сложность положения, в котором я оказался, лучше, чем королева, и никто, лучше, чем она, не знал, насколько я был близок к принцессе.

Ее слова о том, что «в нашей стране есть такие силы, о которых ни ты, ни я не имеем понятия» не раз всплывали у меня в памяти. И, честно говоря, очень меня беспокоили. Королева могла иметь в виду медиамагнатов, которые не раз уничтожали человека одним своим словом. Она могла намекать на так называемый «истеблишмент» — невидимую и не имеющую четких границ сеть социальных групп, которой правят сильные мира сего. Она могла иметь в виду службу государственной безопасности и военной разведки MI5, о тайной деятельности которой королева, без сомнения, не имеет понятия. Но зато она точно знает, что это могущественная организация, имеющая «лицензию» на любые действия, которые сочтет необходимыми для блага государства и монархии.

Что бы ни имела в виду королева, я могу сказать только одно: не прошло и четырех лет со времени нашей беседы, как меня арестовали и призвали к суду по обвинению в преступлении, которого я не совершал. Да и само обвинение не выдерживало никакой критики. Речь, конечно, шла не о краже, всех гораздо больше беспокоили тайны принцессы. Кто в них посвящен? Что это за тайны? Но, по совести, я не могу сказать, что именно имела в виду королева. Я сотни раз ругал себя за то, что не спросил об этом тогда же. Но ничего не поделаешь, и теперь я, так же как и вы, могу только гадать. Кому, как не мне, знать, насколько важная информация хранится в моей голове. Когда принцесса решила мне довериться, она хотела, чтобы я стал хранителем важных исторических сведений о ней. Я был для нее независимым свидетелем, как и «читчиком» почти всех писем, какие она получала или отправляла. Я видел бумаги, касающиеся ее развода, я видел ее завещание.