Шери. 1956

Шери. 1956

Мне нравится Шери! Шери такая храбрая.

Шери никогда не пьет, чтобы подавить чувство страха. Никогда не глотает таблеток. И если что-то начинает, твердо знает, чем все закончится. И где закончится.

Шери возвращается в то место, откуда пришла. Я закрываю глаза и вижу песчаный берег, мелкий ручеек с грязной водой и одинокое и тонкое веретенообразное дерево с обнаженными, перекрученными, похожими на веревки корнями. Семья жила в стареньком трейлере, на свалке, среди гор ржавых консервных банок и сорняков. Шери возилась с младшими братишками и сестренками. Шери была их «маленькой мамочкой». Пела им песенки, играла в разные игры. В пятнадцать ей пришлось бросить школу, чтобы помогать по дому. Возможно, у нее был дружок, какой-нибудь парнишка постарше, лет за двадцать. И он разбил ей сердце, но не гордость. Не сломил ее неукротимого духа.

Шери шьет игрушки для младших братишек и сестренок, штопает одежду. Ее костюмчики могут разбить сердце кому угодно — заплатка на заплатке. Даже черные чулки сплошь в штопке! Шери вовсе не платиновая блондинка, волосы у нее пепельно-серые, оттенка мыльной воды. Когда-то у нее был здоровый цвет лица — много времени проводила на воздухе. Теперь же лицо покрывает болезненная бледность. Бледное, как луна. Может, у нее анемия? Ковбой по имени Бо бросает на нее лишь один взгляд и сразу понимает — она его Ангел! Его Ангел! А может, у нее всегда была анемия и у младших братишек и сестренок — тоже?.. Нехватка витаминов. Один из братьев — ребенок с задержанным развитием.

Одна из сестренок родилась с волчьей пастью, а денег, чтоб исправить этот дефект в раннем детстве, не было.

Еще девочкой Шери часто слушала радио. Пела вместе с радио. В основном — песни в стиле кантри и вестернов. Иногда плакала при этом — собственное пение разрывало ей сердце. Я видела ее поднимающей с земли младенца в промокшем насквозь подгузнике. Вот она тащит его в трейлер, переодеть. Мать много смотрела телевизор, пока он у них работал. Мать была грузной женщиной за сорок, с дряблой нездоровой кожей и апоплексически красным лицом пьянчужки. Отец Шери куда-то смылся. Никто не знал, где он. Шери вышла на трассу и добралась автостопом до Мемфиса. Там находилась радиостанция, которую она часто слушала, и она надеялась встретиться с одним из дискжокеев. И проделала ради этого путешествие в двести миль.

Сначала ехала на автобусе — ей удалось скопить немного деньжат, затем подсела в кабину к водителю-дальнобойщику. А ты хорошенькая девушка, сказал он ей. Самая хорошенькая из всех, кого он подвозил. Шери притворилась глухой и немой, умственно отсталой. И крепко-крепко прижимала к животу Библию.

Он поглядывал на нее так странно, что она испугалась и начала петь псалмы. Это его отрезвило.

Сейчас Шери, должно быть, уже тридцать, и она поет в какой-то аризонской таверне. Поет без аккомпанемента песню под названием «Древняя черная магия». И слушают ее пьяные ковбои, завсегдатаи этой таверны. Все может быть!

И еще ее все время преследует тот мальчик-ковбой. Он просто без ума от Шери. Она его Ангел Он неуклюж и неопытен, как молодой бычок. Она боится его, но потом полюбит и выйдет за него замуж.

И родит от него детей, и будет петь им и играть в разные игры. И шить для них маленькие игрушки и одежду.

Я так скучаю по тебе, Папочка! Ты так далеко от меня.

Дорогая, вылетаю на следующей неделе с одной только целью — повидаться с тобой. Мне кажется, тебе должно там понравиться. Такие горы…

Эти горы меня пугают.

Я думал, ты скажешь, что они прекрасны.

Что-то случилось, Папочка.

Дорогая, что? Что случилось?

Я… я не знаю.

Ты имеешь в виду на съемках, да? Поссорилась с режиссером, другими актерами? Нет.

Милая, ты меня просто пугаешь. Может, ты… плохо себя чувствуешь?

Я не знаю. Я уже не помню… что это такое, чувствовать себя «хорошо».

Норма, милая, дорогая моя девочка, скажи мне наконец, что случилось?..

Дорогая, ты плачешь? Что с тобой?

Я… никак не могу подобрать слов, Папочка. Почему тебя нет здесь, со мной?!

Кто тебя обидел? В чем дело?

Я хочу, чтобы мы были женаты. Хочу, чтоб ты был здесь, со мной.

Скоро я буду с тобой, любимая. Только скажи мне, что случилось?

Я думаю… я просто боюсь…

Боишься чего?..

Милая, все это как-то очень огорчительно. Я так тебя люблю. Мне так хотелось бы помочь тебе.

Ты и так помогаешь, Папочка. Уже одним тем, что находишься рядом.

А ты не… не слишком ли много ты принимаешь таблеток?

Нет.

Уж лучше немного помучиться бессонницей, чем…

Я знаю! Ты уже говорил мне, Папочка.

Ты уверена, что тебя никто не обидел? Как-то оскорбил или…

Нет. Кажется, мне просто иногда страшно. Сердце начинает так бешено биться…

Ты просто перевозбуждена, дорогая. Кстати, именно это и делает тебя такой замечательной актрисой. Ты целиком, с головой погружаешься в роль.

Как бы мне хотелось, чтобы мы уже были женаты! Чтобы ты обнял меня крепко-крепко и уже никогда не отпускал.

Ты просто разбиваешь мне сердце, дорогая! Что, скажи, что я могу для тебя сделать?

И потом чего именно ты так боишься, моя милая? Чего-то конкретного?

Ты обещаешь, что никогда не будешь писать обо мне?

Ну конечно, нет, дорогая. К чему мне это?

Люди так часто поступают. Ну, другие. Писатели.

Я же не какой-нибудь другой. Мы с тобой не чужие.

Знаю, что нет, Папочка. Но иногда мне просто страшно. Я не хочу спать…

А ты не пьешь, нет?

Нет.

Потому что ты плохо переносишь алкоголь, милая. Ты слишком чувствительна. Это действует на обмен веществ, нервную систему…

Я не пью. Только шампанское. Да и то изредка. По торжественным случаям.

Скоро мы отметим такой случай, родная. Отпразднуем его как следует.

Но мне хочется, чтобы мы поженились прямо сейчас, немедленно! Тогда, мне кажется, я перестану бояться.

Но чего именно ты боишься, голубка моя? Скажи мне. Попробуй объяснить.

Я тебя плохо слышу, милая. Пожалуйста, повтори!

Думаю… я боюсь Шери.

Шери? Как это?

Просто боюсь ее и все.

Но, дорогая, мне казалось, тебе нравится эта роль.

О да, да! Я просто обожаю Шери!.. Но Шери… она… это я.

Милая, Шери может быть частью тебя. Но всего лишь частью. Ты сама вмещаешь в себя множество таких, как Шери! И сотни других.

Разве? Не думаю.

Нет, это просто смешно! Шери — трагикомический персонаж. Шери мила, наивна, молода, но при всем этом бездарна. Певичка, которая не умеет петь, танцовщица, которая не умеет танцевать.

Но она гораздо храбрее меня, Папочка. Она не отчаивается.

Что ты такое говоришь, дорогая? Разве у тебя есть причины отчаиваться? Да и вообще ты самая веселая и счастливая из женщин, которых я только знал.

Разве, Папочка?

Уж будь уверена!

Это потому, что я часто заставляю тебя смеяться, да? И других тоже.

Это уж определенно. Придет день, и весь мир назовет тебя самой выдающейся на свете комедианткой.

Правда?

Точно тебе говорю.

А ты сам… любишь меня, как Магду, да? Сперва заставляла тебя смеяться, а потом — плакать, да? Я неплохо сыграла эту роль.

В роли Магды ты была просто неподражаема, любовь моя. Тебе удалось создать куда более глубокий образ, чем был прописан у меня в пьесе. А в роли Шери выступишь еще блистательнее!

Кажется, я иногда не совсем понимаю, что это значит — «выступить в роли».

Ты сложившаяся актриса, ты замечательно играешь. Тебе подвластно все. Ну, как великому танцору. Он выходит на сцену и исполняет свой номер. А пианист исполняет свой. Или там какой-нибудь выдающийся оратор, он тоже выступает. И ты всегда, всегда больше, чем все твои роли.

Но люди смеются над Шери. Они не понимают.

Они смеются, потому что ты делаешь Шери смешной. И смех этот, он вовсе не издевательский, он полон понимания и сочувствия к ней. В тебе они видят себя.

Смех не издевательский?.. Что ж, может быть.

Ни в коем случае, если исполнитель контролирует ситуацию. А ты настоящий, прирожденный исполнитель, и ситуация у тебя под контролем.

Но ведь сама Шери не знает, что она смешна. Она уверена, что станет звездой.

Вот именно поэтому она и смешна. Она… этого не осознает.

Так разве это хорошо, смеяться над Шери потому, что она, видите ли, не «осознает»?

Но, дорогая, о чем мы вообще спорим? И с чего это ты так завелась? Конечно, твоя Шери смешная и трогательная тоже. «Автобусная остановка» вообще очень смешная пьеса и трогательная одновременно. Но это комедия, а не трагедия.

А конец?..

Конец счастливый, разве нет? Они ведь поженились.

У Шери нет абсолютно ничего и никого! Никто, кроме этого несчастного парня, ее не любит.

Дорогая! Шери — это всего лишь персонаж из пьесы! Пьесы Уильяма Инга!

Нет.

Как это понимать, «нет»?

Шери, Магда, другие… Все они не просто роли.

А кто же еще?

Они сидят во мне. Я — это они. Они реальные люди, существующие в этом мире.

Я что-то не понимаю тебя, дорогая. Уверен, ты вовсе не веришь во все эти… вещи.

Если б они не бши реальны, ты бы не смог о них написать. И никто не узнал бы этих людей. Даже пусть они в несколько ином обличье.

Ну конечно, дорогая, все правильно, все именно так! Наконец-то я понял, о чем ты. Ты наделена поэтическим воображением, повышенной чувствительностью…

Ты хочешь сказать, я просто тупенькая блондинка, да? Глупая шлюха?

Дорогая, прошу тебя!..

Глупая корова и блядь, так меня называли!

Дорогая…

Я люблю Шери! И не люблю «Мэрилин»!

Милая, мы это уже обсуждали. Прошу, не расстраивайся и не заводись.

Но люди смеются над Шери, будто имеют на это право! Потому что она неудачница. «Не умеет ни петь, ни танцевать».

Но это вовсе не оттого, что она неудачница. Смеются над ее претензиями.

А она так надеется!

Милая, мне кажется, это не слишком хорошая идея обсуждать сейчас эти вещи. Тем более что мы так далеко друг от друга. Если бы я был там, с тобой…

Ты сам смеешься над Шери, все такие, как ты, смеются. За то, что у нее была надежда, но не было таланта. Она неудачница.

Ты неправильно меня поняла… Я так тебя люблю, мне просто невыносимо, когда между нами наступает непонимание.

Но все сводится лишь к тому, что мне нравится Шери, мне хочется защитить ее. От женщины, подобной «Мэрилин», с которой ее сравнивают. Когда люди над ней смеются.

Но, послушай, дорогая, «Мэрилин» — твое сценическое имя, твой псевдоним, а вовсе никакая не личность. Ты так говоришь, словно…

Знаешь, ночью, когда не спится, я все так ясно вижу и понимаю. Понимаю, когда совершила свою первую ошибку.

Какую ошибку? Когда?

Луна здесь такая яркая, прямо глаза режет. И так холодно по ночам. Даже если опускаю шторы и закрываю глаза, все равно вижу этот странный пейзаж. По ночам.

Ты хочешь, чтобы я поскорее приехал, да, милая? Я приеду.

Помнишь, я говорила тебе, что на днях мы ездили в Сидону? Это к северу от Финикса. Поразительное место. Словно начало мира. Эти красные горы. И так пустынно и тихо!.. А может, там не начало, а конец света. И мы были путешественниками во времени, и залетели слишком далеко, и не знали, как вернуться.

Ты вроде бы говорила, там очень красиво…

Красиво, как может быть красив конец света. Когда солнце станет красным-красным и заполнит собой почти все небо.

А та ошибка, о которой ты упомянула…

Не важно, Папочка. Ведь я тогда тебя не знала.

В жизни каждого человека случаются ошибки, дорогая. Но в счет идут не они, а правильные, добрые поступки. Можешь поверить мне, милая, ты успела совершить в жизни много хорошего.

Правда, Папочка?

Ну конечно! Ты знаменита, одно это само по себе уже много значит.

Но что именно, Папочка? Значит ли это, что я — хорошая актриса?

Думаю, да. Ты хорошая актриса.

Но сейчас я стала играть лучше. Я имею в виду после Нью — Йорка.

Да, это так.

Значит, я могу собой гордиться?

Думаю, ты имеешь полное право гордиться собой.

А ты собой гордишься, Папочка? Своими пьесами?

Да. Иногда. Во всяком случае, стараюсь.

Я тоже очень стараюсь, Папочка! Нет, правда!

Знаю, милая, знаю. И это хорошо, это очень здорово.

А все другие, они просто не сводят с меня глаз, только и ждут, чтобы я оступилась. Раньше этого не было, раньше я была никемv А теперь я «Мэрилин», вот они и ждут. Как тогда, в Нью-Йорке…

Дорогая, в Нью-Йорке все было замечательно. Ты показала себя с самой лучшей стороны. Впервые выступала на сцене перед публикой и всем очень понравилась. И ты прекрасно это знаешь.

Но кок otcc я боялась! О Господи, до чего же я трусила!..

Так всегда бывает в театре, милая. Все мы трусим и нервничаем перед выходом на сцену.

Мне кажется, я не смогу жить с этим дальше. Сначала страх, а после чувствуешь себя совершенно опустошенной.

Для выступления на сцене нужны долгие недели репетиций. Шесть недель — это минимум. Совсем не то, что читка.

Папочка, знаешь, мне так бы хотелось спать по ночам… но, с другой стороны, может, и лучше, что я не сплю. Я боюсь своих снов… И луна, и звезды, они такие яркие. Я привыкла к городу. Если б ты был со мной, Папочка, я бы смогла уснуть! Я бы любила, любила, любила тебя, а потом — бац! глядишь, я уже сплю.

Скоро, дорогая. Я буду с тобой очень скоро.

Может, даже вообще не проснусь, так крепко буду спать.

Ну, это ты в шутку, ведь правда, милая?

Ничего я не шучу! Потому, что люблю тебя. И не хочу без тебя быть. Когда мы поженимся, все ночи будем проводить только вместе.

Только так и не иначе! Уж я об этом позабочусь.

А я не рассказывала тебе, Папочка, об этой сцене родео из фильма? Шери идет на родео. И лезет по трибуне наверх. И лезть ей очень неудобно, потому что на ней туфли на высоких каблуках и узкая юбка. И кожа у нее такая бледная. Знаешь, мне специально делали кожу бледной, нанесли такой специальный, белый, как мел, грим, и не только на лицо, но вообще на все открытые части тела. Она единственная во всей этой толпе, кто выглядит… так странно и непривычно, ну совсем как печальная бледная луна. И еще на ней женский наряд. А на всех остальных женщинах брюки и джинсы, как на мужчинах. Они радуются, веселятся…

А что же Шери, разве не веселится?

Ой, что ты! Она же настоящий уродец, она просто не умеет веселиться. И вот я наконец на трибуне, но солнце светит так ярко, и мне становится плохо, кружится голова и тошнит. Слава Богу, что не в камеру!

У тебя что, животик разболелся? Ты заболела, дорогая?

Да нет, не я, а Шери! И это все от нервов. Потому что она знает, что люди смеются над ней. Понимает это, хоть ты и говоришь, что действует она «неосознанно».

Говоря «неосознанно», я вовсе не имел в виду в отрицательном смысле. Просто пытался объяснить…

Я не хочу стыдиться всю свою жизнь! Того, что люди надо мной смеются, того, что…

Да черт с ними со всеми! И вообще кто они такие, эти люди?

Люди из Голливуда. Да откуда угодно!

Послушай, в журнале «Тайм» выходит статья о Мэрилин Монро, с большим портретом на обложке. Ну скажи, много ли актрис или актеров удостоились этой чести, быть сфотографированными на обложку «Тайма»?

Ах, Папочка, ну как ты можешь так говорить!

А что такого? Что я не так сказал?

Да я же сто раз им уже говорила: не спешите! Говорила, что пока этого не хочу! Я еще не настолько стара, чтобы…

Ну конечно, не стара, дорогая. Ты совсем не старая, ты у меня молоденькая и…

И это должно настать, когда я буду готова. Когда действительно буду заслуживать!

Дорогая, это большая честь. И потом не стоит воспринимать все слишком серьезно. Я знаю, что такое реклама. И известность — тоже. Это реклама «Автобусной остановки». Твоего «возвращения в Голливуд». Это ведь только на пользу, а вовсе не для того, чтобы обидеть или оскорбить тебя.

Ну, вот, Папочка, ну, опять ты о том же! Не хочу, не желаю думать сейчас об этом.

Я прочту статью перед тем, как показать тебе, обещаю. И если не хочешь видеть ни статьи, ни обложки, так и не смотри, никто тебя не заставляет!

Но ведь люди увидят, все увидят! Весь мир. Мое лицо на обложке! Моя мама тоже увидит. О, а что, если эти репортеры напишут обо мне разные гадости? О моей семье? О… тебе?

Этого не случится дорогая, просто уверен. Это будет замечательная, восхваляющая статья. «Возвращение Мэрилин Монро в Голливуд».

Знаешь, Папочка, мне опять стало страшно! Лучше б ты этого не говорил!..

Дорогая, прости. Пожалуйста. Я не хотел. Ты ведь знаешь, я тебя обожаю.

Теперь опять не засну. Так страшно, так все скверно!..

Милая, обещаю, вылечу, как только смогу. Постараюсь побыстрее. Займусь всем завтра, с самого утра и…

Сейчас еще хуже стало. Хуже, чем было. Целых шесть часов! Мне надо как-то прожить целых шесть часов, прежде чем снова стать Шери. Я повешусь, Папочка, нет, честное слово, прямо сейчас повешусь! О, я так люблю тебя!

Дорогая, погоди…

Она вызвала к себе в мотель доктора Фелла. Несмотря на столь поздний час. Доктор Фелл вошел, улыбаясь, со своим знаменитым чемоданчиком…

Пустыня. Красный пейзаж. Солнце палит просто безжалостно, и днем происходит передержка пленки. Ночью — одно сплошное небо, усыпанное мерцающими огоньками, вонзаются в душу, как отдаленные крики. И хочется не только закрыть глаза, но и зажать уши обеими руками.

Она не могла рассказать своему возлюбленному всего того, что происходило в Аризоне, на месте съемок «Автобусной остановки». Не могла рассказать и того, что некогда случилось с ней в Лос-Анджелесе.

А началось все с долгого перелета на запад. После того, как она распрощалась со своим Драматургом в Ла-Гуардиа[32], и все целовала, целовала, целовала его, пока губы у обоих не распухли.

Он оставался, и перед ним стояла задача — развод. Перед ней стояла другая задача — возвращение к «Мэрилин Монро».

И началось оно с долгого перелета на запад. Самолет опережал солнце. Несколько раз она спрашивала разносившую напитки стюардессу, сколько сейчас времени в Лос-Анджелесе и скоро ли они прибудут и на сколько придется тогда переводить стрелки часов. Ей никак не удавалось вычислить и сообразить, путешествуют ли они во времени в будущее или прошлое.

Сценарий «Автобусной остановки» много раз переписывался, в него вносились дополнения и вычеркивались разные эпизоды. Она видела эту пьесу на Бродвее, с Ким Стэнли в главной роли, и втайне верила, что сама сможет сыграть Шери куда убедительнее. Но если провалишься… ведь они только этого и ждут!

Она взяла в дорогу купленный в букинистическом магазине богато иллюстрированный альбом — «Происхождение видов» Чарлза Дарвина. Господи, какие же глубокие истины раскрывал он! Ей не терпелось прочесть этот труд от корки до корки. На Драматурга ее начитанность произвела, похоже, должное впечатление, но иногда, слушая ее, он улыбался — с таким видом, будто она говорила какие-то глупости или неправильно произносила отдельные слова. Но кто может знать, как звучат эти самые слова, если читаешь их только в книге? Одни эти имена в романах Достоевского чего стоят! А имена у Чехова!.. Нет, было все же в этих именах некое величие, особенно если произносить их медленно и полностью.

Она была Прекрасной Принцессой, возвращавшейся в царство, где царили жестокие нравы, откуда ее отправили в ссылку. Но, как и положено доброй й Прекрасной Принцессе, она, разумеется, простила их всех.

«Так счастлива! Так благодарна! Пришло время «Мэрилин» вернуться к работе!»

«Какая такая смертельная вражда? Никакой вражды нет и не было! Я люблю Голливуд! И надеюсь на его взаимность!»

«Индивидуум, как и каждый отдельный вид, должен или приспособиться, или погибнуть. Приспособиться к окружающей среде. А среда, она постоянно меняется! В демократическом обществе, подобном нашему… происходит столько открытий, в одной только науке! Скоро придет день, и человек высадится на Луну». И она тихонько смеялась всем этим своим высказываниям, а в лицо ей совали микрофоны. «Настанет день — и будет раскрыта тайна из тайн. Происхождение жизни! Да, конечно, я по природе своей оптимистка».

«О, да, как и Шери, моя героиня из фильма. Милая маленькая белая чудачка, оказавшаяся на мели, на Диком Западе. Но зато прирожденная оптимистка! Настоящая американка. Я люблю ее!»

А чего стоила ей высадка в лос-анджелесском международном аэропорту! Кажется, она немного запаниковала, долго отказывалась выходить из самолета. Тогда на борт поднялись встречающие со Студии. Но не только они ждали Мэрилин Монро — в аэропорту собралась огромная толпа: фотографы, репортеры, съемочные группы с ТВ, многочисленные поклонники. И в ушах стоял рев, как от водопада. Так же было в Гонолулу, в Токио. Прошло целых два часа сорок минут, прежде чем Блондинку Актрису наконец удалось препроводить к лимузину, который тотчас же рванул с места. Где-то на заднем плане мелькали растерянные и испуганные лица обычных пассажиров, угодивших в клубящиеся толпы и кордоны полицейских. Да что здесь такое происходит? Землетрясение, что ли? Авиакатастрофа? Ядерная атака на город Лос-Анджелес?..

Нет, все это просто какая-то насмешка, думала она. А в утренних газетах на первых полосах — огромные фотографии, статьи, заголовки.

МЭРИЛИН МОНРО ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ГОЛЛИВУД ТОЛПЫ В АЭРОПОРТУ

МЭРИЛИН МОНРО ВОЗОБНОВЛЯЕТ РАБОТУ В КИНО ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, МЭРИЛИН! МЫ ТЕБЕ РАДЫ!

И везде на снимках Блондинка Актриса, размноженная и повторенная, как отражение в целой череде зеркал. Вид спереди, в профиль, слева, справа, улыбка, еще улыбочка, ну просто сияет этой своей знаменитой улыбкой, посылает воздушные поцелуи, эти губки, вечно сложенные для «чмок-чмок»! В руках гигантский букет. На той же первой странице «Лос-Анджелес тайме» были опубликованы материалы о встрече британского премьер — министра Антони Идена с советским премьер-министром Николаем Булганиным, а также о встрече президента Эйзенхауэра с представителем недавно образовавшейся Федеративной Республики Германия. Была напечатана также вызывающая неподдельный человеческий интерес история семей самых выдающихся ученых, обеспечивших недавние испытания водородной бомбы (10 миллионов тонн в тротиловом эквиваленте!), проведенные на атолле Бикини в южной части Тихого океана. А еще — сообщение о митинге протеста Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения в Пасадене, на котором выступал преподобный Мартин Лютер Кинг.

Словно в издевку надо мной, думала она. Лишний раз показывают, кто я есть.

Теперь у Мэрилин Монро был новый агент, некий Бикс Хоулирод из агентства Свенсона. И еще — целая команда юристов. И свой человек, сидевший «на деньгах». Из аванса, выплаченного ей при подписании контракта на «Автобусную остановку», она сделала первый взнос в то, что со временем должно было превратиться в стотысячный трастовый фонд в пользу ее матери, Глэдис Мортенсен. Студия предоставила ей пресс-секретаря. У нее были также свои гример, парикмахер, маникюрша, врач-косметолог с дипломом Калифорнийского университета, массажистка, личная костюмерша, водитель и помощница «по общим вопросам».

Ее временно разместили в новом роскошном жилом доме под названием «Бель-Эр тауэрс», совсем рядом с Беверли-бульвар, где она часто блуждала, совершенно растерянная, не в силах найти вход в крыло «В». И еще она вечно путала ключи. К предоставленным ей меблированным апартаментам была приписана экономка, а также повар — на неполное рабочее время. Оба они обращались к ней почтительным шепотом и называли «мисс Монро». Сквозь душистый цветочный аромат (апартаменты были постоянно завалены букетами) пробивался еле уловимый запах тлена. Правда, в спальне она цветов не держала, знала, что «сожрут» там весь кислород. Апартаменты были щедро оснащены телефонными аппаратами, с полдюжины, наверное, но звонили ей редко. Все звонки Мэрилин для нее записывались. А когда она сама поднимала телефонную трубку, позвонить кому-то, в трубке часто царило молчание или слышалось странное пощелкиванье, которое означало (это сказал ей Драматург), что телефон ее прослушивается.

Она постоянно следила за тем, чтобы жалюзи на всех окнах были опущены. Ведь размещались ее владения на третьем этаже, а потому уверенности в том, что за ней не станут подглядывать, не было. Она попросила экономку пришить метки на каждый предмет туалета и тщательно вести список сдаваемых в стирку и химчистку вещей, ибо ходили слухи (рассказал ей об этом Бикс Хоулирод и почему-то страшно хохотал при этом), будто бы в городе развернулся настоящий черный рынок по торговле нижним бельем Мэрилин Монро.

Она посещала ленчи и обеды в свою честь. И часто в самом разгаре церемонии вскакивала из-за стола, извинялась и бежала звонить Драматургу в Нью-Йорк, в маленькую новую его квартирку на Спринг-стрит. Один из самых роскошных обедов в честь Мэрилин был организован не кем иным, как мистером Зет. И проходило это мероприятие в Бель-

Эр, на недавно приобретенной им потрясающей вилле в средиземноморском стиле. У мистера Зет было еще одно приобретение — новая молодая жена с бронзовыми волосами и бюстом, напоминающим рыцарские доспехи. Вообще для своего возраста мистер Зет сохранился на удивление хорошо. Он выглядел даже моложе, чем прежде. Хотя и оказался ниже ростом «своего главного и бесценного приобретения, дорогой Мэрилин», на целых несколько дюймов, и между лопатками у него вырос маленький горбик. Зато теперь он мог похвастаться новой прической из пышных седых волос в стиле «львиная грива», а в глазах светились умиротворение и мудрость. Мистер Зет был настоящим пионером Голливуда, живой его историей.

И, как обычно, Мэрилин Монро и мистер Зет живо обменивались репликами и добродушно подтрунивали друг над другом, и к их веселой болтовне с завистью прислушивались остальные гости.

— А как поживает ваш знаменитый Птичник, мистер Зет? Сохранился? Со всеми этими бедными мертвыми птичками?..

— Я коллекционирую исключительно антиквариат, дорогая. Вы меня с кем-то путаете.

— Но вы же были таксидермистом, мистер Зет. И многие из нас просто трепетали перед вами.

— У меня собрана самая ценная в стране частная коллекция римских бюстов и голов. Желаете взглянуть?

Лимузин привозил ее на все эти обеды в богатых и роскошных особняках, разместившихся на холмах над Лос-Анджелесом, а также на разные дневные встречи. Интервью, фотосъемки, бесконечные организационные совещания на Студии. Впервые увидев шофера, она испытала нечто вроде легкого шока — тот самый Лягушонок. Ну, не приснился же он мне в конце-то концов! Не выдумала же я его. Я вообще ничего не выдумываю. И Шофер — Лягушонок тоже, похоже, ничуть не состарился. Сидел все так же неподвижно, строго выпрямив спину, и кожа была все той же — рыхлой, в темных пупырчатых пятнышках, а глаза выпученные и блестящие. И в то же время какие-то уклончивые. Все та же кепка с длинным козырьком, темно-зеленая униформа с медными пуговицами, прямо как у Джонни, рекламирующего сигареты «Филип Моррис». Но только в отличие от этого шута Джонни, чей пронзительный фальцет служил своеобразным условным рефлексом для многих миллионов американских курильщиков, Шофер-Лягушонок всегда молчал. Блондинка Актриса улыбнулась ему без всякой задней мысли.

— О, кого я вижу! Привет!.. Помните меня? — Она дрожала, но твердо решила про себя быть со всеми приветливой и откровенной. Ибо разве не все мы хотим, чтобы после нашей смерти типы, подобные Шоферу-Лягушонку, говорили о нас только хорошее? — Помните, вы как-то возили меня в Лос-Анджелесский сиротский приют? О, что за время было! И в другие места тоже возили.

И вот, расположившись на заднем сиденье лимузина и огражденная от посторонних взглядов тонированными стеклами, Блондинка Актриса разъезжала гю Городу из Песка — но сердце мое всегда оставалось в Нью-Йорке с моим любимым, который скоро должен стать моим мужем, который напишет правдивую историю моей жизни, в которой я буду американской девушкой из народа, героиней. И в то же время иногда, уставшая и слегка подвыпившая («Мэрилин Монро» всегда пила только шампанское, и из шампанского — только «Дом Периньон»), она с улыбкой думала: Жил-был прекрасный молодой принц, и попал он под злые чары, и превратился в безобразного лягушонка. И злые чары можно было разрушить только одним образом — его должна была поцеловать молодая прекрасная принцесса. И она поцеловала его, и лягушонок снова стал принцем, и прекрасная принцесса и принц поженились и жили долго и счастливо.

Примерно на середине этой чудесной сказки она засыпала. И, прибыв к месту назначения, Шофер-Лягушонок деликатно стучал в разделявшую их стеклянную перегородку, чтобы разбудить ее. А если она не просыпалась, нехотя выдавливал:

— Мисс Монро? Мы на месте.

Чаще всего этим местом была Студия. Целая империя, обнесенная высокой каменной оградой. И въезжали на ее территорию через охраняемые стражами ворота. Въезжали туда, где всего лишь десять лет назад родилась «Мэрилин Монро». Где определилась и свершилась судьба «Мэрилин Монро». Где, за несколько десятилетий до этого, произошла судьбоносная встреча любовников, ставших родителями «Мэрилин Монро». Ее звали Глэдис Мортенсен, и была она простой монтажницей, но при этом невероятно привлекательной молодой женщиной. А он был… (со всей искренностью Блондинка Актриса говорила в интервью, что таинственный отец ее до сих пор жив; да, он контактировал с ней; да, конечно, она знает, кто он такой; о, нет-нет, он не хочет, чтобы имя его узнал весь мир, а «его желание для меня закон»).

Ее ждала прежняя гримерная, некогда принадлежавшая Марлен Дитрих. Как всегда, море цветов. Горы писем, телеграмм, трогательно завернутых маленьких подарочков. Она отворила дверь и отшатнулась. И тут же захлопнула ее. И ее затошнило.

Доктора Боба на Студии больше не было, исчез неведомо куда. Ходили слухи, будто бы он отбывает срок в тюрьме «Сан-Квентин», за убийство. («На нем умерла девушка, а он бросил ее тело и сбежал, и не стал никуда звонить и сообщать, как положено».) Теперь его кабинет занимал новый студийный врач, доктор Фелл. Доктор Фелл был рослым мужчиной с высоким крутым лбом и обаянием Кэри Гранта, но с пациентами обращался властно и строго. Он также поражал пациентов знанием Фрейда; свободно рассуждал на тему всяких там либидо, подавленной инфантильной агрессии и неудовлетворенности цивилизацией — «в которую все мы вносим свой вклад и от которой все же и страдаем».

Доктор Фелл был приписан к съемочной группе «Автобусной остановки» и чуть позже должен был вылететь на место съемок в Аризону. И часто светлыми лунными и бессонными ночами Шери вызывала к себе в мотель доктора Фелла, где встречала его в пижаме, а «Кэри Грант» являлся в халате, и она жаловалась ему, что никак не может уснуть. Ну, последний разок. Только один! Я не привыкну. Обещаю! Доктор Фелл походил на священника, наделенного властью вколоть жидкий нембугал прямо в вену; при одном лишь прикосновении его пальца, нежно нащупывающего вену в сгибе локтя, Шери уже испытывала облегчение. О Боже! Огромное вам спасибо!

Сначала на съемках «Автобусной остановки» царила доброжелательная и веселая атмосфера. Она была Нормой Джин, которая была «Мэрилин», которая, в свою очередь, была «Шери» до мозга костей и кончиков пальцев. Она была актрисой, обучавшейся актерскому мастерству в самом Нью-Йорке, по специальной методике; она являлась живым воплощением мудрой системы самого Станиславского. Ты всегда должна играть только себя. Саму себя, закаленную в плавильной печи воспоминаний. Она изучила Шери до мелочей, до последней заплатки на жалких и претенциозных костюмчиках, до последней штопки на чулках. Она знала Шери во всех интимных подробностях, как некогда знала Норму Джин Бейкер из агентства Прина, «Мисс Продукты из Алюминия 1945», «Мисс Молочные Продукты южной Калифорнии 1945», «Мисс Гостеприимство» за десять долларов в день, вечно и с готовностью улыбающуюся: полюбите меня, я хочу вам понравиться! О, да вы только взгляните на меня! Наймите меня, возьмите. Буду счастлива сыграть любую роль, лишь бы появиться на экране.

Ведь в действительности вплоть до нынешнего момента она еще ни разу не выбирала себе роли. Как девушка из борделя, вынужденная принять любого клиента, которому приглянулась. Рискующая быть избитой за отказ. Так и она принимала от Студии любую роль. Но только до сегодняшнего дня. Я заставлю вас полюбить Шери. Я разобью ваши жестокие сердца этой ролью. Она верила в себя, верила в то, что сможет сконцентрироваться, как никогда прежде. В ушах, казалось, до сих пор звучали поучения Перлмана, сравнимые разве что с откровениями Иеговы: Глубже! Старайся добраться до самых глубин! До самых корней мотивации. Покопайся в памяти, где хранятся все эти сокровища. И еще в ушах звучал голос Драматурга, более мягкий, по-отечески увещевательный: Не сомневайся в своем таланте, дорогая. В своем божественном ослепительном даре. Не сомневайся в моей любви к тебе. О!.. Да она и не думала сомневаться!

Режиссером фильма стал выдающийся во всех отношениях человек, нанятый Студией только потому, что она того пожелала. В студийную кодлу он не входил. Он был театральным актером, о котором Драматург был весьма высокого мнения, слывший независимо мыслящим, по-настоящему оригинальным художником. Он внимательно выслушал все предложения главной актрисы фильма, ничуть не скрывая глубокого впечатления, которое произвели на него ее ум, начитанность, психологическое видение роли и театральный опыт. И они досконально обсудили все детали ее персонажа, Шери, — вплоть до того, как она должна быть одета, загримирована, причесана, вплоть до тональности кожи и особенностей освещения на площадке. («Я хочу, чтобы вид у меня был немного болезненный, а кожа такого зеленовато-лунного оттенка. Ну, это просто мое предложение. В этой девушке должно быть нечто воздушное и неуловимое, как в стихах».)

Разумеется, режиссер прекрасно понимал, что обязан работой исключительно этой даме; возможно, именно это соображение и смягчило его нрав. И он не смотрел на нее искоса и с презрительно-насмешливой улыбкой в отличие от всех прежних режиссеров. И однако в самой этой его подчеркнутой внимательности было нечто настораживающее. Он казался ей чрезмерно и неестественно вежливым; слишком почтительным, даже благоговеющим перед ней. А когда она выходила на площадку в роли Шери, в костюме девушки из шоу — верхняя часть грудей обнажена, ноги в черных сетчатых чулках, — во взгляде его появлялось нечто странное, отрешенное, точно он видел сон. Она от души надеялась, что этот мужчина не влюблен в нее.

Все же ей чертовски везет последнее время! Может, даже больше, чем она заслуживает. Эта обложка «Тайма» и статья — все это относилось только к Мэрилин, не к ней.

Господи, я и понятия не имел, что Монро так… харизматична. Эта женщина просто завораживает, как танцующее пламя. И на площадке, и вне ее. Иногда я смотрю на нее и не знаю, на каком свете нахожусь. Я уже довольно долго работал режиссером и вроде бы развил в себе иммунитет к женским прелестям, так мне, во всяком случае, до сих пор казалось, и к чисто сексуальной привлекательности тоже, но Монро была выше женской красоты и выше секса. Выдавались дни, когда она просто сверкала талантом. Словно в ней кипело нечто лихорадочное, стремившееся вырваться наружу. И тогда становилось очевидно, что ты имеешь дело с гением; и, возможно, гениальность приводит к болезни, если не имеет выхода наружу. Что, как я догадываюсь, и произошло с ней, особенно в последние годы, когда она буквально распадалась на куски. Но я видел Монро на ее пике. И равных или подобных ей просто не было. Она все делала по вдохновению. И при этом была настолько не уверена в себе, что просила переснимать и переснимать, чтобы добиться совершенства. И всегда точно знала, достигнуто ли в сцене совершенство. Улыбалась мне, и тогда я тоже понимал это. Но выдавались дни, когда она бывала словно напугана чем-то, могла опоздать на репетицию или съемки на несколько часов. Или вообще не прийти. Все время изобретала новые болезни: то грипп, то ангина, то мигрень, то ларингит, то бронхит. Мы вышли за рамки бюджета. Но, по-моему, каждое лишнее пенни было в данном случае оправданно.

Иногда Монро чувствовала себя на площадке как рыба в воде, бросалась в роль очертя голову, как ныряльщик с высоты, казалось, того гляди перестанет дышать и утонет. Наверное, я все же был в нее влюблен. Слабо сказано — я был просто без ума от нее, нет, честно. Иногда мне словно сон наяву снился: вот она подходит ко мне и похожа на шлюху с этими своими прыгающими титьками и шикарной задницей, а личико-то ангельское. Подходит ко мне, берет за руку и говорит, что сценарий не очень; пустой такой сценарий, надуманный, банальный, но она сделает все, чтобы спасти его, и еще она собирается разбить мне сердце. И, черт бы ее побрал, она его разбила.

В тот год она даже не была номинирована на «Оскара» за роль Шери. Все знали, что она заслужила эту статуэтку за «Автобусную остановку». Но так и не дали ей. Мерзавцы!..

Со мной что-то происходит, жаловалась она своему любовнику. Но так ни разу и не осмелилась сказать ему, что каждое утро ей требовалось все больше и больше времени на то, чтобы вызвать своего Волшебного Друга в Зеркале.

Девушкой ей стоило только заглянуть в глубины этого самого зеркала, и в нем тут же возникал ее хорошенький и улыбающийся Друг, только и жаждавший того, чтобы его целовали и обнимали.

Позируя фотографам, ей стоило только принять нужную позу, на которой настаивали или предлагали эти самые фотографы. И тут же появлялся Волшебный Друг, а сама она впадала в транс.

Уже будучи киноактрисой, она, появляясь на площадке, нет, сначала заходя в гримерную, а уж потом представая перед объективом камеры, тут же, как по мановению волшебной палочки, ощущала это превращение: кровь жарко приливала к сердцу, и ощущение было пронзительнее и мощнее, чем в сексе. Она произносила свои реплики, которые запоминала с легкостью, как бы само собой, даже не осознавая, что старается их запомнить, и тут же в нанятом напрокат теле оживали разные персонажи — то Анджела, то Нелл. Она была Розой, была Лорелей Ли, была Девушкой Сверху. Даже на гигантской рекламе у входа в метро (свидетелем ее «падения» стал тогда Бывший Спортсмен) она была Девушкой Сверху, упивающейся роскошью своего тела, самим своим существованием. Смотрите на меня! Вот она я!

Но теперь с ней творилось что-то странное. Она, верившая в то, что пришло начало ее новой карьеры, карьеры серьезной театральной актрисы, все чаще стала испытывать сомнения и неуверенность в себе. Страшно волновалась перед каждым выходом на площадку, просто заболевала от этого страха. Тяжело поднималась с постели только тогда, когда в дверь начинали громко стучать. И лишь тогда понимала, что уже опоздала на утренние съемки. Смотрела на себя в зеркало: Норма Джин и никакая вам не «Мэрилин». И кожа обвисшая, и глаза налиты кровью, и в уголках рта предательские припухлости. Ты как здесь оказалась? Ты кто вообще такая? В ответ она слышала низкий сдавленный смех. Смеялся мужчина и говорил с издевкой: Ты, глупая больная корова.

И все больше и больше времени уходило на то, чтобы вызвать из зеркала «Мэрилин».

Как-то она призналась Уайти, своему гримеру, в каком-то смысле знавшему ее куда ближе и во всех интимных подробностях, нежели любой из мужей и любовников:

— Знаешь, Уайти, я потеряла храбрость. Храбрость быть молодой.

На что Уайти с упреком воскликнул:

— Да вы что, мисс Монро! Вы молодая, совсем молодая женщина.

— А эти глаза? Нет, это уже не я.

Уайти, щурясь, всматривался в зеркало, потом слегка пожимал плечами.

— Вот закончу делать эти глаза, мисс Монро, тогда и увидим.

Иногда Уайти проявлял себя настоящим магом и волшебником, и молодость возвращалась. Иногда — нет.

Сначала на съемках «Автобусной остановки» Блондинке Актрисе требовалось не больше времени, чем обычно, чтобы приготовиться предстать перед камерой. Эта молодая женщина была от природы наделена такой замечательной красотой, такой нежной светящейся кожей, таким живым взглядом, что могла смело смотреть прямо в объектив кинокамеры, лишь слегка припудрив лицо и наложив румяна и помаду. Затем на подготовку стало уходить все больше и больше времени. Неужели Уайти начал терять квалификацию? С кожей актрисы явно что-то не так, грим ей следует снять бережно и осторожно, кольдкремом, а потом нанести снова. Иногда и с волосами творилось что-то неладное. (Но что, скажите на милость, может быть не так с волосами?) И их увлажняли, и укладывали заново, и сушили ручным феном. А Норма Джин неподвижно сидела перед зеркалом, глаза опущены. Сидела и молилась.

Пожалуйста, приди! Пожалуйста!

Не покидай меня. Умоляю!

Так она звала и заклинала некогда презираемую ею «Мэрилин».

Драматург прилетел в Аризону, побыть с ней. Вырвался, несмотря на то что жизнь его, казалось, полетела в тартарары. Несмотря на то (он даже боялся сказать ей об этом) что он снова получил повестку и должен был ехать в Вашингтон, где ему предстояло явиться в КРАД и там в специальной комнате для закрытых совещаний давать объяснения. Как могло случиться, что он, еще совсем молодым человеком, мог участвовать или просто сочувствовать «подрывной» деятельности разных там негодяев и нелегалов?..

При виде Блондинки Актрисы он испытал потрясение — она выглядела… обезумевшей, была совершенно не похожа на себя. В ней ничего не осталось от той девушки с льняными волосами и золотистым смехом.

О, помоги же мне! Ты мне поможешь?

Дорогая… Но что случилось? Я люблю тебя.

Я не знаю. Я так хочу, чтоб Шери жила! Не хочу, чтоб Шери умирала!

Сердце его разрывалось от любви к ней. Господи, какой же она еще ребенок! Целиком зависит от него, как некогда, много лет назад, зависели его родные дети. Нет, даже больше, потому что у его детей была Эстер. А Эстер всегда была им ближе.

Они подолгу лежали в постели, в ее мотеле — шторы на окнах постоянно опущены, защищают от слепящего света пустыни. Лежали, перешептывались, целовались и занимались любовью, и утешали друг друга, как могли. Ибо и его душа тоже нуждалась в утешении, и он тоже боялся окружавшего их жестокого мира. В такой полудреме они могли пребывать часами. Им казалось (а может, то вовсе не было плодом воображения), что они могут входить в сны друг друга, что равносильно вхождению в душу. Держи меня, вот так, еще крепче. Люби меня. Не позволяй мне уйти.

А вокруг — пустыня, сюрреалистический пейзаж, красные горы, гребни и впадины, как кратеры на Луне. Или ночное небо — безмерное и угнетающее и в то же время возвышающее этим своим величием и безмерностью. Словом, все в точности так, как и описывала Блондинка Актриса.

Мне кажется, я смогу излечиться, если ты будешь со мной, здесь. Если мы поженимся. О, ну когда же мы наконец поженимся! Все время боюсь: что-то случится и помешает нам.

Он обнимал ее за талию, он говорил с ней о ночном небе. Говорил все, что только приходило в голову. Рассказывал о некоей параллельной Вселенной, где они уже женаты и у них дюжина детей. Она смеялась. Он целовал ее веки. Целовал груди. Подносил к губам ее руку и медленно целовал каждый пальчик. Рассказывал все, что знал о созвездии Близнецов, — она сказала ему, что по знаку Близнец. На самом деле это двойняшки, они не враждуют, но любят друг друга, очень преданны, очень привязаны друг к другу. И это навеки, навсегда, даже после смерти.

И все заметили, что буквально через день после приезда Драматурга Блондинка Актриса начала оживать. И Драматург, и без того уже бывший героем в глазах некоторых, превратился во всеобщего любимца и героя. Казалось, Блондинке Актрисе сделали переливание крови. Но при этом Драматург вовсе не казался ослабевшим или истощенным. Напротив — он был необычайно бодр и оживлен. Просто чудо какое-то!

Они так любили друг друга, эти двое. Достаточно было увидеть их вместе… увидеть, как она опирается о его руку, как смотрит на него снизу вверх. И как он смотрит на нее.

В чем же состоял секрет Драматурга? Да просто он понимал Блондинку Актрису, как ни один другой мужчина на свете. Да, он держал ее в объятиях и утешал; да, он нянчился с ней, как и другие мужчины. Но он также искренне и откровенно говорил с ней обо всем. И это ей нравилось! Строго говорил, что ей следует стать реалисткой. Стать настоящим профессионалом. Ведь она — одна из самых высокооплачиваемых женщин-исполнительниц во всем мире, и ее наняли делать работу. Так при чем тут разные эмоции? При чем тут всякие ненужные сомнения?

— Ты уже взрослая и ответственная женщина, Норма, и должна отвечать за свои поступки.

В ответ она молча целовала его в губы.

О да. Он был прав.

Иногда ей хотелось, чтобы он схватил ее за руку и встряхнул — сильно-сильно. Как делал Бывший Спортсмен, чтобы разбудить.

Далее Драматург переходил к самой сути вопроса. Он начал свою писательскую карьеру с создания монологов, и монолог стал для него наиболее естественной формой речи и самовыражения. Разве не он предупреждал ее о том, что не стоит слишком увлекаться теорией?

— Я всегда верил, дорогая, что ты прирожденная актриса. Актриса, что называется, от Бога. И все эти интеллектуальные выверты тебя только испортят. В Нью-Йорке ты так много занималась, что уже через несколько недель буквально изнурила себя. А это признак любительщины. Это фанатизм.

Некоторые считают это признаком таланта, но лично я так не думаю. Мне кажется, гораздо лучше, если актер как бы балансирует на грани чего-то неизведанного, недоработанного, создавая тот или иной образ. Оставляет в нем частичку недосказанности. Этим секретом в полной мере обладал Джон Барримор. Ты же вроде бы дружишь с Брандо? Так вот, и Брандо тоже знает этот секрет, тоже использует этот прием в свой технике. Вплоть до того, что специально не вызубривает все свои реплики наизусть, а потому вынужден импровизировать, оставляя тем самым место своему персонажу. Чтобы тот сам проявил себя, понимаешь? Взять любого выдающегося театрального актера. Ведь он ни разу не исполнит свою роль одинаково. Он не просто произносит свои реплики, он говорит их так, словно сам слышит впервые. И Перлман должен был бы сказать тебе об этом, но ты же знаешь Макса: для него свет клином сошелся на этом показушном «методе» Станиславского.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.