Началась жизнь

Началась жизнь

I

Для генерал-майора Шкуро был немедленно оборудован салон-вагон. Пока, правда, удалось найти лишь одно чучело волка. Его поставили в углу столовой напротив любимого значка-флага, где на черном шелке волчья голова с оскаленной пастью. К салону подцепили вагон для конвоя и оркестра трубачей. На первое время хорошо.

Поменялись некоторые адъютанты — старые стали офицерами в сотнях. Молодой кавказец Акоев привел повара, умеющего делать лучшие на Кавказе шашлыки. Другой новый адъютант Медвянов, известный еще с Румынского фронта, пригласил для работы в столовой и на кухне четырех девиц из знаменитого «Яра» в Панской Куте на окраине города.

Дома генерал Шкуро устроил праздник для родных и станичников, а в салон-вагоне — мужской праздник с песнями и трубачами. Пели новую:

Кто лихой налетай

Красных всюду гнал?

Кто их бил без счета?

— Шкуро генерал!..

Началась жизнь, и генерал-майор Шкуро сбросил с души тяжкие путы, которыми сдерживал свои человеческие порывы. За столик в салон-вагоне посадил рядом, а потом и на колени официантку брюнеточку Жанну. Взволновали наглые черные глаза и завиточки волос на шее. На ночь увел ее в свою спальню.

А на утро — война. Вызвали в штаб к Романовскому, Шкуро теперь был спокоен: генерал говорил с генералом. Вместе склонились и ад картой.

— После сдачи Ставрополя красные закрепились на рубеже Благодарное — Александровское, — говорил начальник штаба. — Врангель пытался сбить их и взять Святой Крест, но эта операция не удалась, и… Антон Иванович решил: перебросить его корпус на Украину для предупреждения возможных действий со стороны Махно и Петлюры. Красные явно готовят наступление именно сейчас, пытаясь взять Баталпашинскую, разгромить Султан-Гирея[46] и взять Армавир. Тогда Врангель окружен. Там держит оборону ваша дивизия, но по моим сведениям, положение ее тяжелое.

— По моим тоже, — перебил Романовского Шкуро. — Сырая погода, болеют и люди и лошади. Питьевая вода не годится. В сотнях большие потери: осталось по тридцать-сорок человек.

— Причем половина из них дезертиры.

— Казаки не дезертируют, Иван Павлович. Им некуда бежать со своей земли. Они уходят домой на побывку. Отдохнуть и помочь семьям.

— Главнокомандующий приказал вам лично выехать на фронт и навести порядок в дивизии. Она входит в Третий армейский корпус генерала Ляхова. Его штаб на станции Киян. Завтра вы должны быть в своей дивизии. Главная задача — отстоять Баталпашинскую, не дать красным форсировать Кубань и начать контрнаступление на Кавминводы, места вам знакомые.

— Не помню, сколько раз я их брал.

— И сколько раз отдавал, — по-начальнически улыбнулся Романовский.

Все-таки не мог он избавиться от привычки обязательно дать собеседнику почувствовать свою несостоятельность перед его мудростью.

В салон-вагоне из-за столика возле купе-штаба поднялся офицер и доложил по форме:

— Ваше превосходительство! Дежурный адъютант хорунжий Кузьменко! Докладываю…

— Здравствуй, Коля. Заходи рассказывай.

Доложил, что приехали старики из Баталпашинской.

— Где они? Что им надо?

— Я их отправил в вагон конвоя, а то здесь эти женщины снуют. Жанна, Эльза… а просят они, чтобы генерал Шкуро приехал и защитил ихнюю станицу от красных.

— Придется ехать. Кстати, и Деникин так же думает. Поедем?

— Раз такое дело — сам командующий приказал. Надо ехать, Андрей Григорьич.

— Действуй. Командуй. Заказывай паровоз, собирай людей. Чтобы часа через два-три выехали. Девочек на фронт не берем. Пусть отдыхают и ждут нас. Если потребуется — вызовем. Себе-то выбрал?

— Я еще от новочеркасской никак не отойду. Грозится сама приехать. А я от нее — на фронт. Ладно выходит.

II

Теперь он был не казачьим партизаном, а русским генералом. На станцию Киян приехал в три часа ночи. С черного неба лил мелкий дождь. Командир корпуса генерал Ляхов спал в своем вагоне. Шкуро приказал разбудить. Ляхов не обиделся и через несколько минут пригласил в штабное купе. Сидели вчетвером — два командира и два начальника штаба, рассматривали карту при свете керосиновой лампы.

— А нельзя электричество в вагоне наладить? — спросил Шкуро.

— Давно обещали, но все откладывают, — объяснил Ляхов. — То мастер заболел, то какая-то машина не работает.

— Я себе сделаю немедленно, — сказал Шкуро.

— И мне поможете. А сейчас помогайте генералу Султан-Гирею. Он вечером телеграфировал, что отступит из Баталпашинской, а это мы не должны допустить. Если красные захватят ее, то пойдут по тылам и нашего корпуса и врангелевского. Тогда нам придется уходить на левый берег Кубани. Армавир отдадим. Развал фронта. Поэтому прошу вас немедленно приехать в Баталпашинскую, принять командование над казаками атамана отдела полковника Косякина и действовать. Там у Косякина есть пластуны — их пришлете мне. Надо укомплектовать пластунские отряды корпуса.

— Там отступают, и оттуда вам подкрепление?

— Вы же будете командовать конницей. А пехота у вас рядом; сосед слева — бригада Слащова. Вы его знаете.

— Я знаю, что я, генерал Шкуро, командир казачьей дивизии. Она находится в тяжелом состоянии, и требуется несколько дней, чтобы можно было вести ее в бой. Учитывая сложную обстановку, я готов сегодня поднять дивизию и защищать Баталпашинскую. Пластунов, Слащова вы мне подчините? И конницу Султан-Гирея?

— Нет. Они будут действовать самостоятельно.

— Вы хотите, господин генерал, командир корпуса, чтобы я отвечал за результаты боя, а командовали другие? Вы меня не знаете, генерал Ляхов. Я побеждал красных во всех боях, но в этих боях я командовал всеми войсками. Ваш план не подходит. Давайте поднимать Романовского. Телефон или радио у вас есть?

Шкуро встал и рванул дверь купе. Решил уходить.

— Андрей Григорьевич, подождите, — остановил его Шифнер. — Мы обсудим обстановку с начальником штаба, и…

— Обсуждать нечего. Я могу ручаться за успех только в том случае, если же будет предоставлено полное командование и полная самостоятельность.

Ляхов не был готов к такому резкому отпору. Он замялся и тоже предлагал: подождать, обсудить… Шкуро знал, что надо выиграть эту первую стычку с непосредственным начальником — тогда другие будут покладистыми. Как в сражениях с красными: выиграл первые бои — и теперь на той стороне знают, с кем имеют дело. В перепалке с Ляховым он бы стоял до конца, вплоть до разговора с Деникиным, но все разрешилось, как в театральной комедии. К купе спешил адъютант командира корпуса. Шкуро мешал ему войти и генералу пришлось шагнуть обратно к своему месту на совещании. Ляхов кинулся на адъютанта:

— В чем дело? Что случилось?

— Ваше превосходительство, телеграфная связь с Баталпашинской прервана.

— Все, — вздохнул Ляхов, непонятно сказал: со вздохом горечи или облегчения. — Станица взята красными. Идите, поручик. Нет. Постойте. Надо дать донесение в Штаб армии.

— Я подготовлю, — предложил ляховский начальник штаба. — А что решим с Первой дивизией? Может быть, в контратаку?

— Нет, — решительно ответил командир корпуса. — Дивизия слишком слаба для контратаки, и пока она дойдет. Пишите такой приказ: генерал-майор Шкуро назначается командиром правого боевого участка корпуса с полным подчинением всех находящихся там сил. Вы согласны, Андрей Григорьевич?..

И запели трубы сигнал на поход:

Трубит труба, сзывает, торопит всех бойцов на коня-а.

Дружнее ударим и грудью спасем от врага-а

Край наш родной, нам дорого-ой…

— По ко-оням! — командовал командир волчьей сотни есаул Колкин.

Генералу Шкуро подвели его нового генеральского коня темно-рыжей масти.

III

С трудом наступал зимний рассвет. Черные громады Кавказа едва угадывались в упрямом тумане. От Киян до Новогеоргиевской верст 35, и в каждом попутном хуторе оркестр играл марши, а казаки громко выкрикивали всякое, но так, чтобы звучало слово «дивизия». Вперед были посланы дозоры, получившие приказ, разносить слух о том, что идет вся дивизия Шкуро.

В рассветной серости возникли мазанки станицы. Генерал приказал Колкину поправить конный строй, а оркестру играть марш. Въехали малым шагом, придерживая лошадей. Оркестр, топот, ржанье вызвали людей на улицу. У станичного правления собиралась толпа. Здесь генерал спешился, отдал лошадь ординарцу, подозвал станичного атамана и коменданта.

— Посмотри-ка, атаман, на своих станичников, — сказал Шкуро, пронзая станичных начальников злым взглядом. — Это все твои? И черкесы у тебя живут? И терцы твои, и карачаевцы в шляпах?

— Никак нет, ваше превосходительство. Это, значит, которые с фронта.

— Это дезертиры, господин атаман! А что за мажары[47] стоят на дороге?

— Обозы Слащова. Бригада, значит, на фронте…

— Бригада разбежалась. Вон его пластуны, а комендант куда смотрит? Не знаете, что с дезертирами делать? И с теми, кто им помогает. Вы помогаете. Имею право повесить вас вместе с дезертирами. На первый раз даю вам возможность заслужить прощение, чтобы через полчаса в станице был порядок, все казаки построены и подготовлены к маршу на фронт!

Своим Щкуро приказал напоить, накормить лошадей, подкрепиться и готовиться к маршу и бою. Завтракал с начальником штаба и адъютантами. Колкин проверял свою сотню.

— Горилку спрятать, — приказал Шкуро. — Ночной бой предвидится. Баталпапшнскую обратно отбирать. Выпьешь — споткнешься. Налегай на глазунью — архиерейская.

— Красные узнают, что идет дивизия Шкуро — сами побегут, — сказал Кузьменко.

— Может, и так, — серьезно согласился генерал.

— Как будем атаковать? — спросил Шифнер. — В лоб или…

— Антон Михайлович, ты ведь уже лучше меня знаешь как.

На марше Шкуро, по обыкновению, ехал чуть впереди штаба. Обдумывал, как вести себя в первом генеральском бою. Самому вперед и рубиться? Решил так, чтобы победить, чтобы красные бежали и сдавались. Может быть, для этого хватит его приказа и имени. Не хватит — сам поведет в атаку. Когда брали Баталпашинскую в сентябре, он сам вел конников в обход, вброд через Кубань — тогда наступали с левого берега.

Подходили к станице в сумерках. Навстречу шли беженцы с коровами, овцами… Далее — несколько подвод с узлами, с детьми. Остановили одного старика, расспросили — тот сказал, что там, в станице, казаки еще стреляют, а черкесы ушли к себе, на другой берег. Красные уже на огородах. Спросили другого беженца, он со слезами говорил, что «пропала станица — большаки хозяйничают». Пришлось выслать офицерские разъезды. Вернулись они уже затемно. Доложили, что полковник Косякин в станице и через мост к нему подходят казаки. Красные остановились на окраине Баталпашинской.

Скудные огоньки сверкнули впереди. Редкие выстрели. Подъехал последний разъезд хорунжего Первакова.

— Станица свободна, ваше превосходительство.

— А кто стрелял сейчас?

— Наши казаки по нашему разъезду — думали, что красные в тыл зашли. Одни — на мост и за Кубань, другие — огонь по нам. Потом разобрались.

— Тогда торжественно вступаем в Баталпашинскую. Ночной праздник. Оркестр играл марш. До центра ехали парадным строем. На улицы высыпали встречающие. Кричали «ура!». На площади встретил полковник Косякин со своими казаками.

— Ваше превосходительство! — докладывал он. — В течение дня мы защищали станицу. К вечеру проявилось громадное превосходство противника. Султан-Гирей со своими черкесами отступил за реку в Дударуковский аул. Я был вынужден дать приказ готовиться к отступлению. Теперь мы сдадим станицу.

— Теперь будем наступать, полковник. — Шкуро спешился, передал поводья ординарцу, пожал Косякину руку. — Спасибо за службу, за упорство в обороне. А то ж казаки не любят обороняться.

— Свои дома защищаем, ваше превосходительство.

— То-то, что свои. Я назначен командующим всех войск правого флан-корпуса. Вы в моем подчинении. Занимайте оборону в восточной окраине станицы. Приказ сейчас будет подготовлен и разослан и Слащову, и Султан-Гирею.

Приказ готовил Шифнер. Шкуро, довольный тем, что удалось избежать ночного боя, приказал адъютанту Акоеву обеспечить ужин быстрый, обильный и веселый. В считанные минуты в знакомом станичном правлении запахло жареным мясом, зазвенели походные котелки, тарелки, кружки, полилось вино.

— Где Рождество будем встречать, господа офицеры? Времени мало осталось. До Москвы не успеем дойти.

Дружно хохотали — до Рождества три дня.

— В нашей станице, Андрей Григорьевич, — предложил Косякин. — У нас и храм в порядке, и священник на месте, и хор.

Шифнер подошел к ужину с некоторым опозданием: готовил приказ и рассылал. Ему, конечно, налили, положили на тарелку добрый кусок мяса. Услышав, о чем говорят, он поддержал атамана отдела, расхваливавшего свою станицу:

— Знаменитая станица. Скоро будет сто лет, как ее основали донские казаки с Хопра.

— Точно, — подтвердил Косякин. — Тогда они четыре станицы сразу поставили: нашу, Беломечетинскую, Невинномысскую и Барсуковскую.

— Но вот название, — заметил Шифнер, — не очень.

— А что название? — заспорил Косякин. — Какой-то хутор здесь был Батал-паш или Бал-паш.

— Насчет хутора не знаю, — объяснял всезнающий начальник штаба, а вот о Батал-паше знаю. Вел турецкие войска, и был на этом месте в 1790 году разбит русской армией в союзе с горцами. Зачем-то оставили память о нем.

— И все-то ты знаешь, Антон Михайлович, — добродушно сказал Шкуро. — Может, знаешь, какие станицы вашими именами назовут?

Мирный застольный разговор прервал Колков — командир конвойной сотни выходил проверить охранение и вернулся озабоченный:

— Андрей Григорьич! Непорядок в станице!

— Что еще такое? — возмутился генерал. — Если непорядок — действуй. На то ты мой офицер.

— Действия такие, что надо бы ваш приказ. Дезертиры бегут через мост на тот берег.

— От меня бегут? Я пришел их защищать, а они бегут? Быстро мне хорошего коня — мой Орлик пусть отдыхает. И конвой человек пять.

Въехали в черную ночь, лишь кое-где подкрашенную слабыми пятнами света. Рысью доскакали до моста. Несколько темных фигур шевелились над журчащим провалом реки. Кто-то сбивчиво объяснял: «Да мы ж свои, баталпашинские; у меня дело на той стороне..».

— У кого там дело? — крякнул Шкуро, и копыта его лошади застучали по доскам моста.

Несколько фигур побежали в бесконечную темь левого берега. Генерал догнал их и беспощадно хлестал нагайкой, стараясь попасть по лицу, по шее. Кто-то кричал от боли, а один громко воскликнул:

— Верно, це батько Шкуро приихав, раз ругается и бьется.

IV

Хорошо, что удалось избежать ночного боя, все равно он должен выиграть первый генеральский бой. Поднялся Шкуро затемно, исполненный заботами: своих — только волчья сотня Колкина, черкесы бежали на левый берег, Слащов свои позиции не бросит, но и вперед не полезет. Сам старайся, генерал-майор Шкуро.

Приказав привести пленного пограмотнее, Шкуро допрашивал его в канцелярии станичного правления. Вызвал сюда Косякина, Колкина, Шифнера, адъютантов. Спросил Косякина, почему решили, что этот измученный, не спавший и не евший человек в грязной шинели грамотнее других. Тот сказал, что перед ними, наверное, командир или комиссар: вел своих в атаку и кричал: «Бей контру!»

— Ты командир? — спросил Шкуро.

— Стреляйте, вешайте, мучайте, — прохрипел тот, сверкая сумасшедшими глазами.

— Если просишь, то так и сделаем. Только сначала скажи, какие части наступают на станицу. Не ты, так другой скажет. Сами по документам узнаем.

— Первая дивизия Одиннадцатой армии бьет вас! Командарм Левандовский[48], комдив Федько.

— А ты кто?

— Комроты.

— Фамилия?

— Не надо тебе ничего обо мне знать. Так убивай.

— Говоришь, бьете нас, а уже давно боевое время пришло. Светло на дворе, а ваши даже не стреляют.

— Сегодня меня похороните и сами еще денек проживете, а завтра вас будут кончать.

— Ошибся ты, комроты. И тебя не похороним сегодня, и нас ты завтра не возьмешь. Я тебя отпускаю в твою первую дивизию, чтобы ты сказал своим: в Баталпашинскую приехал генерал Шкуро со своими казаками. Это я. Слышал обо мне. Значит, знаешь, как я рублю ваших в капусту. Если ваши солдатики хотят еще немного подышать, то пусть драпают побыстрее. Есаул Колкин, под вашу ответственность, чтобы доставили его красным живым и невредимым. Ты чего, комроты, зашатался? Держите его, а то упадет. И не радуйся особо: все равно я тебя поймаю и повешу.

Когда пленного увели, Шкуро оглядел присутствующих. Поняли, кто перед ними? Кто их в бой поведет? Почувствовали? Вроде почувствовали. Можно действовать.

— Они планируют наступление на завтра. Хотят нам сочельник испортить. Придется вам их опередить. Всех, кроме начальника штаба, прошу по своим местам. Готовить людей к завтрашнему бою. Хорунжий Кузьменко, прошу вас найти в конвойной сотне войскового старшину Русанова — и с ним ко мне.

Оставшись с Шифнером, новоиспеченный генерал глянул на него с хитрой улыбочкой. Спросил:

— Как вам мой допрос, Антон Михайлович?

— Наполеоновский ход, Андрей Григорьевич.

— Что, он так допрашивал? Я вроде об этом не читал.

— Дело не в допросе. Наполеон считал, что на войне моральное состояние войска в три раза значительнее, чем все остальное — вооружение и прочее. Красноармейцы этой Первой дивизии, узнав, что против них вы, будут настолько деморализованы, что, возможно, отступят без боя.

Бели такой умница так лестно говорит о тебе, значит, генерал-майор Шкуро большой полководец.

— Русанова, Антон Михайлович, я вызвал, чтобы дать ему особое поручение. Только он может сделать то, что я задумал.

После совещания в штабе с Шифнером и Русановым весь день Шкуро провел в поездках, проверках, разговорах, приказах и прочих командирских делах. Солнце растопило туман, и когда он поехал за Кубань, в аул к Султан-Гирею, перед глазами открылись Кавказские вершины с их слепящими снегами, Пшиш, Эльбрус… Не любовался генерал пейзажем, знакомым с детства, и не до любования — завтрашний бой надо было выиграть во что бы то ни стало.

К Султан-Келеч-Гирею пришлось ехать, чтобы заставить черкесов вернуться в строй и участвовать завтра в наступлении. Полковнику Слащову достаточно получить приказ, а этот кавказский генерал. С горцами Шкуро всегда ладил, кроме, конечно, ингушей и черкесов — тех он считал неисправимыми бандитами, ненавидящими русских. Правда, русских им и не за что любить — отняли у них земли и для прокорма оставили только грабежи… Дружил и с Лоовым, и с Гукасовым, и в адъютанты взял Борукаева и Акоева. В бою друзья-горцы неплохо держатся, особенно если противник бежит.

Но командовать ими и вообще держать власть должны русские. А Султан-Гирей — генерал.

И никаких не возникло предчувствий» насколько близок окажется этот кавказец в страшный последний час. Кто знает свой последний час?

Не скажешь ему по-русски крепко, а надо и поклониться, и руку — к сердцу, и руку — в руку, и зеленый чай из пиалы. За недолгим чаем убедил генерала, что его бригаду надо вновь собрать на правом берегу и подготовить к бою. Убедил, что лучше всего это сделают казачьи офицеры.

Вернувшись на правый берег, Шкуро объехал с Косякиным и адъютантами окраину станицы и скошенное поле до рощицы. В цепях мерзли и мокли начавшимся дождем пластуны, вернее — пешие казаки, потерявшие в боях лошадей. Лошади падали и от болезней. Неожиданно увидел здесь старого знакомого:

— Артюхов, ты почему здесь, а не в дивизии? Ближе к дому?

— И дома у меня нет, господин генерал, и отец с матерью в земле, и родных никого. Коня убило, нам, пешим, приказали здесь остаться с баталпашинцами.

Генерал позвал адъютанта и приказал:

— Медвянов, скачите в станицу, найдите есаула Колкова и передайте мой приказ: казака Артюхова зачислить в конвойную сотню и найти ему хорошего коня.

Закончив объезд, приказал Косякину:

— Вам, полковник, поручаю выехать за реку, собрать всех дезертиров черкесов, и пусть займут участок от околицы до рощи. Фронт казаков я буду сужать, чтобы легче наступать. Когда соберете черкесов, займитесь станицей. Надо обойти все хаты и собрать, что можно, для казаков, которые в строю. Не можешь драться — давай сапоги. Вот так.

К вечеру все было сделано. Черкесы заняли позиции, при том в ауле Косякину пришлось повесить только одного. А что значит один черкес в сравнении с победой войск народного героя генерала Шкуро?

Казакам нашли и горилку, и закуску, и когда стемнело, Шкуро с начальником штаба сидели над картой и слушали песни. Хорошо поют кубанцы в легком хмелю:

Как за речушкой, за Кубаньшкой,

Там ходил да гулял

Млад донской казак…

Адъютант Ахиев привел перебежчика — солдата в старой шинели, серой папахе, испуганно озирающегося, подергивающего губами.

— Прибежал к вам, ваше превосходительство, — сказал адъютант. — Надо слушать вам, что скажет.

— Ну, говори. — Генерал смотрел на солдата без интереса.

— Так что, ваше превосходительство, я против коммунистов и комиссаров, и потому, как знаю, что вы за народ…

— Рассказывай, с чем пришел? Что там в Первой дивизии?

— Вот там у нас узнал», что вы приехали и наступаете. Уже окружили вашу позицию. Вот собрали митинг. Комиссар было запретил, но ребята у нас на него, значит… Которые выступали, требовали отходить, пока совсем не окружили и всех не перерезали.

— И что решила?

— Не решили ничего — особисты приехали и похватали, которые попадались. А мы с ребятами к вам подались.

Отправив перебежчика, прищурил глаза, задумался ненадолго и сказал Шифнеру с усмешкой удачливого разгадывателя загадок:

— Чтобы не боялись окружения, надо им в морду вдарить. Немедля.

— Сейчас начать наступление? — С этим начальник штаба явно был не согласен.

— Зачем наступление? Утром начнем. Пусть выспятся казаки. А сейчас отряд своих волков я пошлю в ночной налет.

Вылазка удалась. Садами, овражками добрались до высотки, занятой красными, без шума бросились в шашки, зарубили тех, кто не успел убежать, взяли пленных человек 50. Шкуро и Шифнер, услышав беспорядочную стрельбу и крики, поняли, что волки постарались. Подождали их возвращения. Потерь не было. Оставалось время для короткого сна.

Наверное, ни к одному из прежних своих боев Шкуро не готовился так тщательно и по всем правилам, как в тот сочельник, когда прорывал фронт 11-й красной армии в направлении Баталпашииская — Кавминводы, и, пожалуй, никогда так не волновался: вдруг что-нибудь не получится.

Утром, затемно, разбудили близкие разрывы. Неужели красные будут атаковать?

Шкуро со штабом поспешил на окраину станицы, где подготовили командный пункт на высотке с кустарником. Горели несколько домов и скирды сена. Однако настоящей атаки не было. Выскакивали из окопов небольшие группы, пулеметы возвращали их обратно. Но не было слышно и сигналов, которых ждали. Шкуро хмурился и не смотрел на начальника штаба — ведь замысел был не Шифнера, а его. Решил сам вести в атаку своих, даже если не услышит сигнала.

И, наконец, когда артиллерия красных перешла на редкие отдельные выстрелы, в их тылу возникли отдаленные звуки пушечной пальбы.

— Это Русанов! — радостно воскликнул Шкуро. — Начинаем атаку. Колкин, поднимай сотню. Я поведу. Коня! Все, Антон Михайлович, сегодня сочельник, пост кончился, можно спокойно рубить.

Повел атаман казаков в первую свою генеральскую атаку. Подмерзшая земля хорошо держала лошадей. До красных не так близко, и подъем есть, поэтому сначала рысью. Дробь подков — на дробь пулеметов. Шли лавой, в широкую шеренгу, охватом. Все в черкесках, генерал такой же, как другие казаки, только что меньше ростом. И пули его не берут. Такой план боя мог только он, казачий атаман, придумать: накануне послал степью тайными тропами Русанова с одной пушкой и взводом казаков, чтобы он поднял в станицах Усть-Джегутинской и Красногорской восстание и ударил в тыл красным. Верил Шкуро, что казаки поднимутся, верил в Русанова — тот умел с народом говорить. И вот она победа! Бегут серые шинели. В галоп лава перешла — не убежать от казачьих шашек. Генерал приметил себе жертву — без шапки с растрепанными волосами, не то светлыми, не то седыми, похож на вчерашнего комроты. Бежал, нервно виляя, спотыкаясь. Рубанул его справа чуть повыше плеча в волосатую шею, и светловолосый будто под ноги коню бросился. Орлик с непривычки поднялся на дыбы. Пришлось замешкаться. Сразу подумалось, что надо другого коня — не Орлика, а Волка. Генерала обогнали казаки. Шкуро увидел Артюхова — перед ним встали трое с поднятыми руками, и он умело полоснул шашкой крайнего, другие сами упали. Отчаянно ржали лошади, матерились весело казаки, последние вопли и стоны издавали умиравшие красноармейцы.

— Славно рубишь, Артюхов, — похвалил генерал. — В капусту их.

— А что еще с ими делать?

— Этих, что лежат, давай уж в плен. Все равно разберемся.

В таких кавалерийских атаках Шкуро присматривался к лицам. Одни, такие как Артюхов, стараются вырваться вперед и рубить, другие не спешат, но и не отстают: при случае рубанут, а нет — просто проскачут. Есть и такие, что потихоньку отстают, а шашками только размахивают. Эти долго в строю не держатся.

Бой заканчивался, лошади переходили на шаг, остатки красных догоняли теперь пластуны и станичное ополчение с пиками, в ополчении даже казачки в подоткнутых юбках.

С холмов, по которым шли окопы красных, открывалась степь, припорошенная выпавшим снежком. Зимние тучи громоздились над близким горизонтом, не давали все хорошо рассмотреть. Колкин собирал сотню, пластуны вели пленных к станице. Подъехали Султан-Гирей, Косякин, Шифнер, адъютанты.

— Хорошо сражались ваши казаки, Андрей Григорьевич — сказал черкесский генерал. — Пленных много. Тысяча! Больше тысячи!

— Теперь ваш черед, — ответил Шкуро. — Гоните красных до Бекешевки. Там вас встретят восставшие казаки под командованием Русанова. Я остаюсь здесь. Праздник у нас, кунак Султан-Келеч-Гирей. Сочельник.

В церкви — торжественное богослужение. На почетных местах — генерал Шкуро с офицерами. Священник обращался к генералу:

— Да поможет Господь и святая вера православная в праведной борьбе вашей. Наша брань не против крови и плоти, но против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных. Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли противостать в день злый и, все преодолев, устоять. Итак станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности. Паче всего возьмите щит веры, которым сможете угасить все раскаленные стрелы лукавого. И шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие.

Возле церкви Шкуро рассчитывал на спокойный праздничный ужин — сочельник, станичные бабы уже гадают. Но в правлении появился Кузьменко с лицом не праздничным, а озабоченным.

— Что с тобой, Коля? Почему в церкви тебя не видел?

Кузьменко огляделся, сказал почти шепотом:

— Андрей Григорьич, приехал человек от Махно. У меня сидит.

— Ты его знаешь? Не суку подослали?

— Знаю. Наш екатеринодарский. На Базарной жил. Ушел в моряки. К Махно попал. Документы в порядке — из мариупольской больницы. Он взаправду больной, Сердце, что ли. Вроде чахотки. Он меня там вместе с Белашом выручал, когда Махно кончить грозил.

— Пойдем, пока за стол не сели.

Хорунжий устроился недалеко от штаба, в хате, обмазанной красной глиной. Таких в станице половина. Хозяйка провела через сени в хату, сама скрылась в кухне. Гость скучал за столом с едва начатой бутылкой. Поднялся он с трудом. Грузный, с бледным, словно опухшим лицом. Слишком располневший для гимнастерки под ремнем.

— Празднуем? — спросил генерал.

Он стоял перед посланцем, сбросив шинель, сверкая генеральскими погонами и Георгиевским крестом, высокая папаха из волчьей шерсти и сапоги на каблуках делали не столь заметным малый рост.

— На столе есть — вот и праздник.

Шкуро сел, не снимая папахи, вытянувшись, внимательно разглядывая сидевшего напротив махновца.

— Мой знакомый, — объяснял Кузьменко. — Гринчук Иван Прокофьич. Выручал меня, когда батько Махно на задний двор тащил.

— Теперь бы не выручил, — сказал Гринчук. — Звездочки на погонах завелись.

— Звездочки не помешают, — возразил генерал. — Не в них дело. За что сражаться — вот главное. Я — за кубанских казаков. Ваш Махно — как я понял, за украинских мужиков. Так наши казаки и есть украинские мужики. Чего нам делить? Там — батько Махно, здесь — батько Шкуро.

— Вроде бы оно и так. Курс вроде такой.

— К Махно как попал?

— Боцманом на «Гаджибее» ходил. Из Новороссийска с братвой рванули было на Ростов, но… сами знаете. Потом меня скрутило. Очухался — с братишками морем курс на Мариуполь. Оттуда — в Гуляйполе.

— С чем приехал? Рассказывай, как бьете красных? Или, может быть, наших братьев донских казаков?

— Били немцев — по ветру шли. А ветер таков, что Петлюра бил союзников, шинели нам прислал. Я в такой шинели и приехал. А потом, недели две назад, вдруг наших на станции Лозовой расстрелял. Сел в Киеве главным хохлом и думает, что он царь и бог. После этого наш батько взял курс на большевиков. Те его так зауважали, что назначили командующим по взятию Екаторинослава. Десять дней назад под его командой вместе с большевиками взяли мы город. И тогда началось. Не только наши партизаны» но все мужики из Гуляйполя и из разных сел на тачанках, на телегах — в город. И все, что надо и не надо, так сказать, реквизировали. Крепко обчистили. Ну ладно там пушки у петлюровцев взяли, пулеметы, винтовки, патроны, а то ведь всякое тряпье для своих баб. По квартирам шуровали. Комиссары их было останавливали, уговаривали, а они: «Мы за лозунг — от каждого по способностям каждому по потребностям». Такие вышли потребности, что нажали петлюровцы, и пошла на дно махновская армия. Через Днепр бежали. Только человек двести ушли на Гуляйполе, остальные в реке остались. Я-то по квартирам не шакалил и успел раньше мост перейти. Когда шли ночью в Гуляйполе, батько меня вызвал, посадил на свою тачанку и сказал, что все погубили большевики» и надо все их штабы разогнать, а союзников других поискать. Вот он тебя, Коля, вспомнил. Приказал найти тебя, с вами, господин генерал, связаться и соответственно подумать. Вы ж сами говорите, что казаки — те же мужики.

— А с донцами, с Красновым почему не связались? Рядом же.

— Краснов — другой человек. Царский генерал. А вы же сами казак.

— Казаки против Махно не воюют. Туда, к вам в Донбасс Деникин послал пока одну Дроздовскую дивизию. Собирается направить корпус Врангеля. Но это не на вас — уголь нужен. Но мы ж за единую неделимую. Так что если у вас другая программа, то нам надо договариваться. Что сам-то ваш батько предлагает? Со мой вместе Екатеринослав грабить? Там уже пусто. Вы все выскребли.

— Теперь на Ростов пойдем, — решил пошутить Кузьменко.

— Ты, Коля, подожди, не встревай. Пусть он расскажет своему батьке, как сегодня в пух разнесли лучшую дивизию Одиннадцатой красной армии. У них был план форсировать Кубань…

Не собирался он рассказывать какому-то матросу-махновцу о своем первом генеральском бое, о том, как придумал поднять восстание в тылу красных, как устроил ночной налет, а утром вел в атаку свою волчью сотню. Но рассказывая и заново переживая эпизоды боя, понял, почему до сих пор чем-то не удовлетворен, понял, что еще надо обязательно сделать после победоносного боя, более важное, чем сам бой. И приступил к этому делу немедленно после отправки посланника.

— Скажешь господину Махно… Как его величать? Нестор Иванович? Скажешь ему, что я уважаю его самоотверженную борьбу за свободу украинского народа В уважаю его политику защиты крестьян. Я готов объединить свою казачью кубанскую армию с его армией. Или ее уже нет?

— Он только свистнет — и мужики со всех сторон к нему. А оружие есть.

— Вот и объединимся, но только против большевиков.

— А офицерские полки Деникина?

— С ними договоримся. Если Махно согласен, то я веду своих к Ростову, там встретимся. Все. Ты как сюда добрался?

— До Невинки железнодорожники довезли, а сюда — казаки на тачанке.

— Обратно со мной поедешь. До полуночи выйдем.

— Вы разве уезжаете, Андрей Григорьич? — удивился Кузьменко.

— И ты собирайся.

Конечно, он должен был немедленно ехать в штаб, к Деникину, к Романовскому. Рассказать им о своей победе. Иначе пройдет несколько дней, и ничего не останется от происшедшего. Одни забудут, другие не узнают. Словно ничего и не было. Донесение, направленное генералу Ляхову, тот, может, и не читал. Может быть, усмехался, читая. Набрехал, мол, Шкуро: где там полторы тысячи пленных. А Иван Павлович Романовский только новую линию на карте прочертит. Жаль, что радиостанции нет с собой. Впрочем, это к лучшему — краткость телеграфа поможет. Да еще под шифром.

«Деникину, Романовскому. Прошу разрешить срочно выехать в штаб для доклада о сложившейся обстановке на правом фланге.

Шкуро».

Ответ пришел, когда Шкуро ужинал.

«Выезжайте с докладом по согласованию с Ляховым.

Романовский».

Согласование с Ляховым произошло в течение каких-нибудь двадцати минут в его вагоне на станции Киян.

V

Деникин теперь назывался «Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России». Генералу Шкуро не удалось встретить Рождество дома — вагон Деникина стоял на станции Тихорецкая. В связи с планируемым направлением кубанских казачьих частей за пределы своей области сюда выехал штаб вместе с вновь избранной Радой. Эшелоны на север отсюда пойдут.

Шкуро даже не представлял такого успеха своего доклада. Научившийся убедительно говорить с казаками, он и генералов увлек. Деникин и Романовский останавливали, переспрашивали, требовали подробностей, выражали полное одобрение его действиям. Романовский, конечно, попытался зацепить его одним вопросом — почему не продолжили наступление и не взяли с ходу группу Казминвод. Ответ был подготовлен заранее: «Потому, Иван Павлович, что, когда поднимал восстание в тылу красных и громил Первую их дивизию, прорывая фронт на глубину тридцать верст, войска генерала Ляхова стояли на месте, даже не открывая огонь». Мог бы еще круче ответить, даже нагрубить обоим начальникам. Он же теперь генерал, а за его спиной — все кубанское казачество. Теперь еще и Махно, а это пол-Украины.

Доклад-рассказ происходил ночью, закончился крепким вином, и Шкуро сумел незаметно, потихоньку, будто с усталости и опьянения, перейти на «ты» с самим главнокомандующим: «Антон Иваныч, я тебе обещаю и Кавминводы, и Нальчик, и Владикавказ. Две недели, и все!..»

О Махно во время доклада не упоминал — приберег к случаю. Этот случай возник уже утром, на завтраке в вагоне Деникина, куда был приглашен и генерал Шкуро. На белоснежной скатерти разные закуски, икра, графины с желтоватой водкой, настоянной на лимонных корочках. За столом рядом с Деникиным вновь избран-вый атаманом Филимонов и тучный артистичный Романовский, рядом со Шкуро — искренне обрадовавшийся его появлению Кутепов и внешне остававшийся приятелем Покровский. С Кутеповым обнялись, поздравили друг друга с генеральскими погонами, напротив Деникина — длинный и сухой, как столб, Врангель, пытавшийся скрыть неизбывное высокомерие за аристократическими манерами. Святой Крест так еще и не взял, а сидит здесь.

Говорили о Донбассе и, кстати, о Махно. «Одни дроздовцы не смогут долго держаться, — сказал Деникин. — А без угла остаться нельзя ни в коем случае. И банды Махно совершают нападения на этот район. Против них нужна кавалерия. Прошу вас, Петр Николаевич, ускорить выполнение вашей операции у Святого Креста и передислокацию частей в Донбасс на помощь Май-Маевскому[49]». Врангель изящно утерся салфеткой и ответил, что он уже отправил туда артиллерийскую батарею полковника Колзакова.

Шкуро не видел за столом ни одного равного себе. Как боевой командир только Кутепов хорош, но, конечно, народным героем ему-не стать. А остальные… Так. Люди в погонах. Только в штабах сидеть. Но Кутепову надо помочь. Победоносный генерал и народный герой должен это сделать. И он решился.

Раньше в подобных застольях приходилось держаться, чтобы оставаться трезвым, теперь он не только пил вволю, но еще и притворился совершенно пьяным. Сидел, склонившись над тарелкой, растрепав давно нестриженую шевелюру, искоса наблюдая за происходящим. Завтрак закончился, некоторые уходили, другие — группками продолжали громкие разговоры. Рядом с Деникиным уселся Врангель и доказывал главнокомандующему что-то свое. Едва он поднялся и, попрощавшись, направился к выходу, как Шкуро, нагнувшись, шагнул к Деникину.

— Антон Иваныч, слушай меня: только Саша Кутепов спасет Донбасс. Самый боевой твой генерал в Новороссийске отдыхает — это же не дело. Дай ему корпус, и туда. Обещаешь? Я тебя прошу, а то и… Мы ж с Нестором Махно можем всю Россию пополам разделить.

Деникин дружески улыбался, слушая генерала, затем посерьезнел и сказал:

— Мы с Иваном Павловичем уже обсуждали этот вопрос и, по-видимому, в ближайшее время примем решение.

Когда остались вдвоем с Романовским, Деникин сказал:

— Вы не надейтесь, Иван Павлович, что я изменю свое решение о Шкуро. После взятия Москвы я повешу его на Красной площади.

VI

Черны, страшны, невыносимо безмолвны московские зимние ночи. Не цокают копыта по занесенным снегом мостовым, не звенят остановившиеся осенью трамваи, не тарахтят автомобили. А когда-то давным-давно, то есть три-четыре месяца назад, сияло и шумело кавказское лето, и смертельные выстрелы превратились в торжественные салюты в честь счастливой любви. Тогда пришла не случайная эротическая забава, а истинная, лермонтовская любовь под лермонтовским небом. И такая любовь вдруг обернулась непосильно тяжкой ношей, унылыми, даже ненавистными заботами.

Появилось новое слово «жилплощадь». Для них это понятие означало большую комнату с прихожей, кухней и прочим в крепком каменном доме, реквизированном у какого-то купца. Уютный переулок у Разгуляя, но… После смерти ее матери остались вдвоем, однако он спал на диване у двери, а Лена — за ширмой на роскошной кровати с шариками на спинке и периной — шестой месяц беременности. Бессонными ночами размышляя об ужасе жизни вообще и о нелепости брака в частности. Ведь знают люди, как трагически коротко счастье любви — несколько месяцев, точнее, один месяц, медовый. Знают и идут на этот каторжный брак, чтобы всю жизнь лгать, лицемерить, притворяться, изворачиваться.

Ее лицо припухло, покрылось бледной синевой, стало некрасивым — почему-то выделился большой нос. Истерики, слезы, рвота, ночной горшок, этот живот, похожий на какой-то болезненный нарост. Взгляд всегда ненавидяще требовательный. Такие же разговоры:

— Ты же знаешь, что мне нужно молоко и жиры? Хочешь, чтобы и я умерла с голода, как мама? Почему до сих пор не идешь к Луначарскому? Он должен тебе выписать молоко и жиры?

— Лена, ты что? Какой голод? У нас паек высшей категории.

— Это конина высшей категории? Зачем ты увез меня из Пятигорска? Там все можно купить в десять раз дешевле. И никаких белых. Я читаю газеты. Красные побеждают на всех фронтах.

Даже некоторое злорадство испытал, когда в «Правде» прочитал ей, что войска Каспийско-Кавказского фронта по стратегическим соображениям временно оставили Кавминводы и Святой Крест.

— Зачем ты мне это читаешь? Чтобы я волновалась, плакала?

И потом, конечно, началась истерика.

Светало поздно, и не радовал приход уныло суетливых, бессмысленно утомительных дней. В редакцию идти через весь город пешком на Тверскую. Улицы в сугробах, озлобленные, не замечающие друг друга люди идут по тропинкам, протоптанным на тротуарах. В редакции, В большом доме на углу Гнездниковского, немного оттаиваешь — приближаешься к миру, где читают и пишут. Поговоришь о новом стихотворении Маяковского «Левый марш», о манифесте имажинистов, объявивших о ранней смерти футуризма, прожившего всего десять лет, но главные разговоры все-таки о пайках, о ценах на Сухаревском. Чтобы не умереть с голода, требуется в месяц не менее пятнадцати — двадцати тысяч на человека, а если молоко и жиры, то еще столько же. А где их взять? За гроб для тещи Михаил заплатил пять тысяч. Можно было бы похоронить за пятьсот в сменном гробу, который дается только до могилы — хоронят в тряпье, а гроб передают следующему, — но Лена устроила истерику, и пришлось собирать деньги у друзей и родственников.

Часок радости можно выкроить, смирившись с очередной истерикой и добравшись до Морозовского особняка в Пролеткульт на поэтический вечер. Такое ужасное время, и такие стихи: «Вот оно глупое счастье с белыми окнами в сад…» Конечно, глупое, но…

Приходилось по воскресеньям посещать раненого Палихина, хорошо, что Лефортовский госпиталь недалеко от Разгуляя. Осколком Палихину разворотило плечо, кость не задета, и он выздоравливал быстро. Выписавшись, зашел прощаться, прихватив приятеля по палате, бутылку спирта, красноармейскую воблу и сухаревские деликатесы — кусок мяса и масло для Лены. Приятель — Степа Буйков — тоже удачно вылечился от ранения в ногу, и оба они заражали оптимизмом: наши везде побеждают, кадетам хана. Правда, Палихин делал поправку на кавказские дела: когда Лена вспомнила о прекрасном Пятигорске, он сказал, что там беляки еще долго продержатся — казачья много.

— Бывал я в ваших краях, — с усмешкой превосходства заявил Буйков, грызя воблу. — Ничего хорошего не видал. Летом — жара, зимой — грязь. Вот у нас на Дону…

Он не был казаком, а вырос в городке на Верхнем Дону, за пределами казачьих земель. Рассказал об огромных сазанах — «чурбаках» и вкуснейшей стерлядке, добываемых в знаменитой реке, об арбузах, которых девать некуда — солят на зиму по несколько бочек.

— Там же белые, — напомнил Стахеев.

— Прогнали! Партизаны в тылу, на правом берегу их поковыряли, а с фронта — Восьмая армия. В партизанах мой отец участвовал. Наши все против казаков. Земляк на днях ко мне в госпиталь приезжал. Письмо из дома привез. Командующий армией Тухачевский митинг проводил. Благодарность объявлял партизанам. Теперь у нас советскую власть налаживают. Газету будут выпускать. Вы, Петрович, газетчик — приезжайте к нам. Помогайте. Я обязательно на побывку отпрошусь. Штаб фронта — в Харькове. Недалеко от наших мест.

— Поехал бы, Миша, — мечтательно сказала Лена. — Рыбки бы привез, арбуза солененького…

— Я бы поехал — командировку дадут, а ты-то как здесь будешь?

— А я с тобой.

Все посмотрели на ее живот и рассмеялись. Лена громче всех.

— По весне приедете, — сказал Буйков. — Ближе к лету. К тому времени Ростов возьмем. Краснова разбили. Отец пишет — казаки сами бросают фронт и пропускают наших.

— Теперь у белых главный казак — Шкуро, — сказал Палихин. — Это он опять брал и Пятигорск, и Кисловодск. Одиннадцатая армия наша погибла. Отрезали ее от железных дорог, а по калмыцким степям зимой не пройдешь.

— И снова Шкуро! — удивленно воскликнул Стахеев. — Просто какой-то рок! Помните Ставрополь, Григорий Фомич? И из Пятигорска мы с Леной от него бежали…

— Хватит вам о войне да о Шкуро, — перебила Лена. — Лучше расскажите, Степа, про ваш Богучар. Так захотелось рыбки и соленого арбуза.

— Приезжайте по весне. Я родным скажу, чтобы приняли вас. И сам, может быть, постараюсь. Пойдем с Петровичем на чурбака…

Вдруг постучали в дверь. Осторожно, но уверенно.

— Никого не ждем, — забеспокоился Стахеев. — Пойду посмотрю. Разумеется, с такими гостями бандитов нечего бояться.

Из прихожей раздались восклицания, женский голос, и в комнате появилась Маргарита Георгиевна, Марго! В серой беличьей шубке, в мохнатой шапке, закутанная в платок. Под шубой — ярко-синее платье. Объяснила, что едва пробралась из Ростова в родную Москву через фронт под видом медицинской сестры при каких-то немецких пленных.

— Только не рассказывай про войну, про Деникина, про какого-то Шкуро, — предупредила Леца. — Мне нельзя волноваться.

— Никаких Шкуро! — воскликнул Палихин. — Мы же старые друзья. Спиртик вам как разбавить, Маргарита Георгиевна?

— Я ненадолго. Скоро сумерки. Мне не очень далеко — на Домниковку.

— Я провожу, — сказал Палихин и строго взглянул на Буйкова. — На половинку пойдет?

— Наливайте уж. С морозов.

— Вот и дама с нами разделит чашу, а то у Елены Аркадьевны пост. За победу нашей доблестной Красной Армии.

VII

И на этот раз бои за Кавминводы оказались тяжелыми и полными опасных неожиданностей. Пройдя с конницей, плавунами и пушками через знакомые станицы — Бургустанскую, Бекешевскую, Суворовскую, ставшие неузнаваемыми после боев, пожаров и расстрелов 1918 года, Шкуро 11 января начал атаку на Ессентуки. Наступление с ходу было отбито огнем красных. Ночью потянулись к станицам повозки с убитыми и ранеными. Свою волчью сотню генерал берег. И на следующее утро, когда началась густая пурга, после артиллерийского обстрела красных окопов приказал атаковать казакам-баталпашинцам, черкесам и терским добровольцам. Часа полтора сквозь пургу можно было с трудом наблюдать непонятную суету боя, пробивали снежный туман зеленоватые вспышки выстрелов. На конец, посланный генералом вестовой привез донесение от полковника Косякина: город и станица Ессентуки взяты.

Забыл генерал Шкуро, что со своей дивизией занял город, и вышло не по его задумке. Железнодорожный мост на дороге к Кисловодску толком не взорвали, боевое охранение не выставили, ессентукские казаки всю ночь рубили и расстреливали пойманных местных большевиков, обозы без приказа устроились на городских улицах, а тем временем красный бронепоезд благополучно прошел по якобы взорванному мосту, открыл огонь по станции, высадил пехоту, бросившуюся в атаку, и станция Ессентуки оказалась захваченной красными. Теперь сумевшие спрятаться большевики рубили сонных казаков, ополченцы Косякина в панике бежали.

Затемно, часов в пять, Шкуро был разбужен пальбой. Поднял своих волков и на рысях повел к станции. Две горные пушки уже развернулись и вели огонь по темной шевелящейся массе наступающих красных. Генерал остановил своих конников и еще не решил, стоит ли гнать в конную атаку волчью сотню, как сзади, совсем рядом, захлопали винтовочные выстрелы: красные находились шагах в тридцати. Раздумывать было некогда. Артиллеристы бежали, бросив пушки. Генерал приказал Колкину спешить сотню, лошадей — в соседнюю улицу, отбить атаку с тыла, вывезти орудия. Сам Шкуро спешился, передал Орлика ординарцу.