Милое юное создание

Милое юное создание

Мемуары Элизабет — двенадцать лишенных сентиментальности страниц, которые она написала для своих сыновей в 70-х годах XX века, — настоящее тонизирующее средство. «Дом, где я родилась, стоял и стоит, внешне не изменившись, на углу Ринга». Она приводит различные подробности, касающиеся управления домашним хозяйством, припоминает имена лошадей и проводит меня по комнатам дворца. И я думаю: наконец-то я узнаю, где Эмми спрятала нэцке.

Если Эмми поворачивает из детской направо и идет по коридору, то оказывается в примыкающей к внутреннему двору части дома — с кухнями, буфетными, кладовой и комнатой для столового серебра (там весь день горит свет). Оттуда можно попасть в комнату дворецкого и в столовую для слуг. В конце этого коридора располагаются комнаты служанок, окна которых выходят во внутренний двор, куда сквозь застекленную крышу просачивается лишь желтоватый свет — но ни струйки свежего воздуха. Где-то там находится и комната камеристки Анны.

Когда Эмми поворачивает налево, она оказывается в своей гостиной. Там обои из светло-зеленой шелковой парчи. Ковры очень светлого желтого цвета. Мебель в стиле Людовика XV, стулья и кресла — из инкрустированного дерева, на бронзовых ножках, с шелковыми сиденьями из полосатого шелка. Там и сям расставлены столики, каждый — со своим набором безделушек, и есть стол побольше — для чаепитий с их тонкостями. В этой комнате стоит большое фортепьяно, на котором никогда никто не играет, и итальянский ренессансный шкаф с раскладными дверцами, раскрашенными изнутри, и очень маленькими выдвижными ящичками, с которыми детям не позволяется играть (но они все равно играют). Когда Элизабет запускала руку между крошечными позолоченными витыми колоннами, стоявшими по обеим сторонам от арки, и надавливала на что-то вверху, оттуда со вздохом выскакивал крошечный потайной ящичек.

Эти комнаты полны света, дрожащих отражений и отблесков серебра, фарфора и полированной рыжевато-коричневой древесины, а еще — теней от лип за окнами. Весной в вазах стоят цветы, которые каждую неделю присылают из Кевечеша. Казалось бы, здесь идеальное место для витрины с нэцке, подаренной кузеном Шарлем, однако ее здесь не видно.

Дальше, за гостиной, библиотека — самая большая комната на этом этаже дворца. Здесь преобладают черные и красные цвета, как и в пышных покоях Игнаца этажом ниже. На полу — черно-красный турецкий ковер, вдоль стен выстроились огромные книжные шкафы черного дерева, стоят большие кресла и диваны, обитые кожей табачного цвета. Над столом черного дерева, инкрустированным слоновой костью, висит массивный бронзовый канделябр, а по обеим сторонам от него стоит по глобусу. Это комната Виктора, здесь тысячи книг — греческие и латинские авторы, история, немецкая литература, поэзия, словари. Некоторые книжные шкафы закрыты тонкой золотой сеткой и заперты на ключ, который Виктор всегда носит с собой на цепочке для часов. Нэцке здесь нет.

Дальше, за библиотекой, — столовая, где на стенах гобелены с изображениями сцен охоты, купленные Игнацем в Париже, а окна выходят во двор, но занавески вечно задернуты, так что в этой комнате постоянно темно. Там, должно быть, стоит тот обеденный стол, на котором расставляют золотой сервиз, где на каждой тарелке и чашке выгравирован колосок с двойной «E» Эфрусси, и корабль под парусами, плывущий по золотому морю.

Золотой обеденный сервиз, скорее всего, тоже был идеей Игнаца. Повсюду его мебель. Ренессансные шкафы с ящичками, резные барочные сундуки, огромный письменный стол в стиле буль, который можно было разместить только в бальном зале внизу. Повсюду висят и купленные им картины. Много старых мастеров, Святое семейство, флорентийская Мадонна. Есть и нескольких хороших голландских художников XVII века: Воуверманы, Кейп, есть и подражание Франсу Хальсу. А еще есть множество junge Frau, некоторые — кисти Ханса Макарта. Это похожие одна на другую молодые женщины в платьях, похожих одно на другое, изображенных «в окружении бархата, ковров, гениев, леопардовых шкур, безделушек, павлиньих опахал, ларей и лютней» (это язвительный Музиль)[50]. Все эти картины снабжены тяжелыми золочеными или черными рамами. И среди всего этого не нашлось места для парижской витрины — этой сокровищницы с театром внутри.

Все здесь кажется неподвижным, невозмутимым в свете, просачивающемся через стеклянную крышу, — каждая помпезная картина, каждый шкаф. Музиль хорошо понимал эту атмосферу. В больших старых домах обычно царит некоторый беспорядок — ужасная новая мебель небрежно ставится рядом с великолепной старинной, унаследованной от предков. И, напротив, все выглядит чересчур умышленно в городских дворцах, принадлежавших падким на роскошь нуворишам, — «благодаря какому-нибудь едва заметному просвету между предметами мебели или господству на какой-то стене какой-то картины хранивших в этой стране утонченного социального честолюбия нежно-отчетливый отзвук отшумевшей славы»[51].

Я думаю о Шарле со всеми его сокровищами и понимаю, что именно страсть к этим сокровищам заставляла его перемещать их. Шарль не мыслил жизни без мира вещей: ему важно было прикасаться к ним, изучать их, покупать, переставлять. Подарив витрину с нэцке Виктору и Эмми, он освободил в гостиной место для чего-то нового. Он любил, чтобы в комнатах постоянно что-то менялось.

Дворец Эфрусси — полная противоположность. Под крышей из серого стекла весь дом — словно витрина, откуда нельзя никуда выбраться.

С обоих концов длинной анфилады находятся частные покои Виктора и Эмми. В гардеробной Виктора стоят шкафы, комоды и длинное зеркало. Там же — большой гипсовый бюст его наставника, герра Весселя, «которого он очень любил. Герр Вессель был пруссаком, большим поклонником Бисмарка и всего немецкого». В этой комнате находится еще один большой предмет, никогда не обсуждаемый: это огромная и совершенно здесь неуместная итальянская картина «Леда и лебедь». В мемуарах Элизабет записала, что «рассматривала эту картину — она была очень большая — каждый раз, когда заходила посмотреть, как отец переодевается в крахмальную рубашку и смокинг, чтобы отправиться куда-нибудь вечером, и никогда не могла понять, почему он возражал против этого». Виктор уже объяснил, что здесь нет места для шкафа с безделушками.

Гардеробная Эмми находится в противоположном конце коридора, в угловой комнате с окнами, выходящими и на Ринг, прямо на Вотивкирхе, и на Шоттенгассе. Там стоит красивый стол в стиле Людовика XVI — свадебный подарок Жюля и Фанни, — с его слегка изогнутыми ножками с орнаментами, покрытыми позолотной бронзой, заканчивающимися позолоченными копытцами, и с выдвижными ящиками, выстланными мягкой кожей, где Эмми хранит писчую бумагу и письма, обвязанные лентами. Еще там есть зеркало в полный рост, с боковыми створками на петлях, чтобы, одеваясь, можно было оглядеть себя со всех сторон. Есть здесь и туалетный столик, и рукомойник со стеклянной чашей с серебряным краем, и парный к ней стеклянный кувшин с серебряной крышкой.

И вот здесь-то мы и обнаруживаем черный лакированный шкаф-витрину (высотой с высокого человека, как вспоминал Игги) с покрытыми зеленым бархатом полками. Эмми поместила эту витрину с ее зеркальной стенкой и всеми 264 нэцке, подаренными Шарлем, в свою гардеробную. Вот куда попал мой пятнистый волк!

С одной стороны, это вполне понятно, с другой — совершенно непонятно. Кто же заходит в гардеробную? Ведь едва ли здесь место для светского общения, и уж точно это не похоже на гостиную. А раз самшитовые черепашки и хурма, и растрескавшаяся купальщица из слоновой кости хранятся здесь, на этих зеленых полках, то это значит, что они не вызывают никаких вопросов у гостей, приходящих на званые вечера Эмми. И Виктору не приходится даже мимоходом о них упоминать. Быть может, витрина попала сюда, потому что смущала хозяев?

Или решение убрать нэцке подальше от посторонних глаз, от всей этой помпезной макартовщины было намеренным? Или Эмми решила поставить нэцке в одну комнату, которая принадлежала только ей, потому что они очень заинтриговали ее? Может быть, ей хотелось уберечь их от деспотического влияния Рингштрассештиля? На этом «плац-параде», где тон задавала позолоченная мебель с бронзовыми украшениями, немного было таких предметов, которые хотелось постоянно видеть рядом. А нэцке — это довольно укромные предметы для укромной комнаты. Может быть, Эмми хотелось иметь под рукой нечто такое, к чему просто — да и буквально — не приложил руку ее свекор Игнац? Немного парижского шарма?

Это ее комната. Здесь она проводила много времени. Эмми переодевалась три раза в день, иногда чаще. Надевая шляпку, чтобы отправиться на бега, нужно было приколоть множество мелких локонов, один за другим, к внутренней стороне широких шляпных полей: на это уходило сорок минут. На то, чтобы надеть длинное вышитое бальное платье с гусарским доломаном с его сложными шнурами, уходила целая вечность. Эмми наряжалась на званые вечера, перед выходом за покупками, к ужину, для визитов, для верховой езды в Пратере и для балов. Каждый час, проведенный в этой комнате, означал выбор корсета, платья, перчаток и шляпы для определенного дня, сбрасывание одной своей личины и зашнуровывание в другую. В некоторые платья ее нужно зашивать: Анна, стоя на коленях, достает из кармана передника нитку, иголку и наперсток. У Эмми есть меха, наряды с соболиной оторочкой. На одной фотографии у нее на шее песец, а на другой — почти двухметровый медвежий палантин поверх платья. Целый час мог уйти на выбор перчаток.

Зима 1906 года. Эмми на венской улице разговаривает с эрцгерцогом. Оба улыбаются, она протягивает ему букетик примул. На ней костюм в тонкую полоску: трапециевидная юбка с широкой полосой поперечного рисунка внизу и облегающий короткий («зуавский») жакет из той же ткани. Это прогулочный костюм. Чтобы одеться вот так для прогулки по Херренгассе, нужно потратить полтора часа: панталоны, сорочка из тонкого батиста или крепдешина, корсет, чулки, подвязки, сапоги на застежках, юбка с крючками на планке, затем блузка или шемизетка с гладкими рукавами, со стоячим воротничком и кружевным жабо, затем жакет с декоративным передом, затем маленький кошелек — ридикюль, — висящий на цепочке, украшения, меховая шапка с бантом из полосатой тафты, перекликающейся с тканью костюма, белые перчатки, цветы. И — никаких духов: Эмми никогда не душится.

Витрина в гардеробной как безмолвный часовой присутствует при ритуале, который совершался дважды в год, весной и осенью: это ритуал выбора нарядов для предстоящего сезона. Дамы не ходили сами к портным, чтобы рассматривать новые модели: эти модели приносили к ним домой. Хозяин ателье ездил в Париж и выбирал там одежду, которую затем доставляли к Эмми в нескольких огромных коробках, в сопровождении пожилого седого господина в черном костюме, герра Шустера. Эти коробки ставили в коридоре, и он усаживался рядом с ними; затем Анна вносила коробки в гардеробную, одну за другой. Когда Эмми одевалась, герра Шустера приглашали высказать свое суждение. «Разумеется, он одобрял любой наряд, но когда он чувствовал, что мама склоняется к одному из них настолько, что желает примерить его снова, он приходил в экстаз и говорил, что это платье ‘просто взывает к баронессе’». Дети, ждавшие этого момента, мчались в детскую, заливаясь истерическими воплями.

Сохранилась фотография Эмми, сделанная в гостиной вскоре после того, как она вышла замуж за Виктора. Должно быть, она уже беременна Элизабет, но это совсем незаметно. Она наряжена Марией-Антуанеттой: укороченный спереди жакет поверх длинной белой юбки, намеренное сочетание строгости и небрежности. Кудряшки отражают моду, какой та была весной 1900 года. «В прическе меньше жесткости, чем раньше; челки под запретом. Волосы вначале завиваются крупными волнами, затем зачесываются назад и закручиваются умеренно высокими кольцами… локонам позволяется ниспадать на лоб, сохраняя свои естественные кольца», — пишет журналист той поры. На Эмми черная шляпа с перьями. Одну руку она положила на французский комод с мраморной столешницей, а в другой держит трость. Должно быть, она только что вышла из гардеробной и собирается отправляться на очередной бал. Она смотрит прямо на меня, прекрасно сознавая, что выглядит великолепно.

У Эмми имеются поклонники (много поклонников, по словам моего двоюродного дедушки Игги), и для нее одеваться ради других — такое же удовольствие, как и раздеваться. С самого начала замужней жизни у нее появляются любовники.

В Вене это не редкость. Здесь все немного иначе, чем в Париже. Вена — город, где в ресторанах есть chambres s?par?es[52], где можно есть и одновременно соблазнять, как у Шницлера в «Хороводе» (Reigen): «Отдельный кабинет в ресторане ‘У Ридхофа’. Обстановка скромного элегантного уюта. Зажжен газовый камин. На столе — остатки еды: кремовые пирожные, фрукты, сыр и т. д. Венгерское белое вино. МУЖ курит гаванскую сигару, откинувшись на спинку в углу дивана. МИЛОЕ ЮНОЕ СОЗДАНИЕ сидит в кресле рядом с ним, с явным удовольствием снимая ложечкой взбитые сливки с пирожного». В Вене на рубеже веков существует целый культ s??e M?del[53] — «простых девушек, которые жили ради флирта с молодыми людьми из хороших домов». Кругом отчаянно флиртуют. В 1911 году пользуется бешеным успехом новая опера Штрауса «Кавалер розы» (на либретто Гофмансталя), где действующие лица, к потехе публики, одинаково легко меняются костюмами, любовниками и шляпками. У Шницлера возникают трудности, сознается он в дневнике, в котором описывает свои интимные встречи: не справляется с запросами двух своих любовниц.

От секса в Вене никуда не деться. На тротуарах толпятся проститутки. Они же дают объявления на последней странице «Нойе фрайе прессе». Продается и покупается все и вся. Карл Краус цитирует подобные объявления в своем «Факеле»: «Ищу спутницу для путешествий, молодую, приятную, независимую христианку. Писать на имя ‘Перевертыша 69’, до востребования, Габсбургергассе». О сексе толкует Фрейд. В «Поле и характере» Отто Вейнингера, культовой книге 1903 года, говорится, что женщины аморальны от рождения и потому нуждаются в руководстве. Секс становится золотом на картинах Климта («Юдифь», «Даная», «Поцелуй»), таит угрозу в нагромождении тел у Шиле.

Чтобы быть в Вене современной женщиной, ?tre dans le vent[54], нужно привносить известную свободу в свою семейную жизнь. Некоторые из тетушек и кузин Эмми выходят замуж по расчету: например, ее тетя Анни. Всем известно, что настоящим отцом кузенов Эмми, близнецов Герберта и Витольда фон Шей фон Коромла, является граф Ганс Вильчек. Граф Вильчек красив и весьма обаятелен. Он занимается географическими исследованиями и финансирует экспедиции в Арктику. Он дружил с покойным кронпринцем Рудольфом, и в его честь названы острова.

Я отложил свое возвращение в Лондон. Я наконец-то напал на след завещания Игнаца, и мне хочется узнать, как он распорядился состоянием. «Адлер», венское генеалогическое общество, открыто для своих членов и гостей только по средам, после шести вечера. Помещения, которые оно занимает, находятся за большим залом на втором этаже здания по соседству с домом, где жил Фрейд. Я нагибаюсь, проходя в дверь, и оказываюсь в длинном коридоре, увешанном портретами венских бургомистров. Слева стоят стеллажи с картотекой смертей и некрологов, справа — аристократия, выпуски «Дебретта» и «Готского альманаха». Все прочее и все прочие — дальше, прямо. Наконец, я вижу людей, которые занимаются розысками, носят папки, переписывают что-то из гроссбухов. Я не знаю, как выглядят обычные генеалогические общества, но здесь меня удивляют неожиданные взрывы хохота и громкое перекрикивание ученых между собой, когда кто-нибудь просит помочь ему расшифровать неразборчивый почерк.

Я очень деликатно осведомляюсь о дружеских связях моей прабабушки, Эмми фон Эфрусси, урожденной Шей фон Коромла, около 1900 года. Сотрудники очень оживляются. Оказывается, дружеские связи Эмми столетней давности — вовсе не секрет, и все ее любовники известны: кто-то называет кавалерийского офицера, кто-то — венгерского князя-повесу. Это ведь Эфрусси держала одинаковую одежду в двух домах, чтобы у нее всегда был выбор: где начать день — у мужа или у любовника? Сплетни живы до сих пор: похоже, венцы вообще не признают никаких тайн. И я мучительно остро ощущаю себя англичанином.

Я думаю о Викторе — человеке, у которого ненасытным сексуальным аппетитом отличались и отец, и брат, — и мысленно вижу, как он, сидя за столом в своей библиотеке, вскрывает серебряным ножом коричневый сверток с книгами, присланный его поставщиком из Берлина. Я вижу, как он достает из жилетного кармана тонкие спички для сигар. Я вижу, как по дому быстро пробегают волны оживления, будто вода стекается в озерца, а потом снова вытекает оттуда. Единственное, чего я никак не могу вообразить, — это как Виктор в гардеробной Эмми заглядывает в витрину, отпирает ее и вынимает оттуда нэцке. Я даже не уверен, что в его привычке было разговаривать с Эмми, пока та одевалась, а вокруг нее суетилась Анна. Я вообще не понимаю, о чем они могли разговаривать. О Цицероне? О шляпках?

Я вижу, как утром он проводит ладонью по лицу, готовясь идти на работу. Вот Виктор выходит на Ринг, сворачивает направо — на первом повороте на Шоттенгассе, затем на первом повороте налево, и вот он на месте. Он начал брать с собой своего камердинера Франца. Тот сидит за столом в приемной, а сам Виктор может, никем не тревожимый, читать. Слава богу, банковские клерки способны и сами справиться со всеми этими столбцами, пока Виктор делает заметки об истории своим красивым почерком с наклоном. Это еврей среднего возраста, влюбленный в свою юную красивую жену.

О Викторе в «Адлере» никто не судачит.

Я думаю о восемнадцатилетней Эмми, недавно обосновавшейся вместе с витриной, полной безделушек из слоновой кости, в огромном застекленном доме на углу Ринга, и мне вспоминается, как Вальтер Беньямин описывал женщину XIX века: «Она оказывалась так глубоко запрятанной в интерьере жилища, что невольно представляешь себе футляр для компаса, где сам прибор со всеми своими приспособлениями неподвижно лежит в глубоких, чаще всего фиолетовых, складках бархата».