Любовь Белозерская

Любовь Белозерская

1

Москва только что отпраздновала встречу Нового, 1924 года, червонец держался крепко, способствуя росту оптимизма. Вернувшаяся из эмиграции группа литераторов во главе с Толстым устраивала банкет в пышном особняке в Денежном переулке.

Был приглашен Булгаков, как один из самых перспективных авторов.

…В нарядном зале, с накрытыми а-ля фуршет столами, слоился голубой дым и стоял рокот оживленных голосов. Из тесного кружка, сплотившегося вокруг Алексея Толстого, раздавался смачный хохот. Женщины были отборные — богемного сорта — непринужденные, ароматные, в коротких платьях и длинных бусах.

Литератор Василевский, писавший под псевдонимом He-Буква, присутствовал с только что вывезенной из Германии женой — 26-летней Любовью Белозерской. Все знали о затеянном супругами разводе, что позволяло очаровательной Любочке держаться независимо. Хорошенькая, легкая, с балетной выправкой, в изящном парижском платье, она рассыпчато смеялась, переходя от группы к группе.

— Познакомьте меня с Булгаковым, — попросила она Юрия Слезкина. — Он произвел шум в «Накануне» «Записками на манжетах» и фельетонами. И, знаете, это очень одинокий человек.

— У Михаила Афанасьевича чудесная жена.

— Ах, не говорите, не надо! Меня не проведешь. По его очеркам и фельетонам совершенно ясно: у автора совершенно нет личной жизни.

Слезкин представил Белозерскую Булгакову.

Она увидела человека лет 80–32 с гладко зачесанными светлыми волосами и голубыми глазами. Черты его лица — неправильные, с глубоко вырезанными ноздрями, показались ей привлекательными: «лицо больших возможностей». Глухая черная толстовка без пояса выглядела, по мнению Белозерской, слегка комичной, как и лакированные ботинки с ярко-желтым верхом, которые она тут же, мило смеясь, окрестила «цыплячьими».

— Анкеты к чертям. Это мое любопытство. Хотя, кажется, я мог бы составить вашу характеристику сам. Присядем? — Они устроились на банкетках, стоящих вдоль стен.

— И какую же? — Любочка закурила.

— Умна, насмешлива, наблюдательна, образованна… — Он помедлил, косо глядя на улыбчивый профиль. — Соблазнительна и очаровательна.

— Добавлю несущественные детали. — Протокольным голосом Любовь продолжила: — Родилась в интеллигентной семье. Отец окончил Московский университет, знал четырнадцать языков, занимался дипломатической деятельностью. Мама училась в Москве в институте благородных девиц. Получила хорошее музыкальное образование. Я — младшая в семье. Женщина бальзаковского возраста — скоро 27 стукнет. Правда, успела многое. Закончила знаменитую Демидовскую гимназию с серебряной медалью. Во время войны пошла в сестры милосердия, ухаживала за ранеными. Вращалась в художественных кругах, вышла замуж за известного журналиста Илью Макаровича Василевского. Тут похвастаться, увы, нечем! Я не терплю семейной тирании, но муж оказался страшно ревнив. Хотя сам позволял себе весьма многое. Ну… бежали от красных, попали в Константинополь, затем Париж, Берлин. Там я пробовала выступать на сцене, мой портрет в костюме из страусиных перьев выставлен на витрине известной парижской фотомастерской. Конечно же занималась литературой — французский и английский я знаю очень прилично. — Любовь вздохнула и замолкла, как бы размышляя, стоит ли идти на откровенность.

— И что же не сложилось?

— В семье или в эмиграции? Ах, и то и другое оказалось вовсе не тем, что ожидаешь. Европа нас не баловала. А муж в Германии почти откровенно завел новую любовницу. Я поставила вопрос о разводе. Теперь вот вернулась, и все надо строить заново.

— У вас такие знаменитые знакомые. Вы сможете устроить жизнь, достойную вас. — Михаил смотрел на носки своих ботинок, казавшихся теперь ему невыносимо безвкусными.

Люба в раздумье поиграла длинными бусами.

— Ну, это, полагаю, иллюзии. Вот сижу, смеюсь и думаю: а ночевать-то мне негде.

— Ко мне пойдемте! Я на раскладушку лягу. И Таска возражать не станет.

Люба не отказалась, лишь заметила:

— Не хотелось бы стеснять. Да куда деваться.

…Подвязав застиранный халатик, Тася, с босыми ногами, стояла в центре комнаты и круглыми глазами смотрела на явившуюся с мужем нарядную даму.

— Тася, это Любовь Евгеньевна Белозерская. Только что из Парижа. У нее такое положение, хоть травись. Ей лучше переночевать у нас.

— Лучше??! — Тася отступила, белея от гнева. — Кому это лучше? Мне?! Мне никаких твоих женщин из Парижа тут не надо! — Она задрожала. Дрожали плечи, губы, протянутая вперед рука с указательным пальцем. — Особенно таких. И знать не хочу! — Рухнула на диван, отвернулась и накрылась с головой. Слышала, как хлопнула входная дверь — ушли.

2

Белозерская поселилась в квартире у знакомых, где временно пустовала комната. Оказалось, совсем недалеко от Большой Садовой. Начались регулярные встречи с Булгаковым, то у знакомых, то на Патриарших прудах.

Булгакову нравилось гулять с Любой. На ее темноволосой головке чуть набок сидела нездешнего изящества фетровая шляпка, и ноги в ботиках с каблучками были, ох, как хороши! Балетная осанка, всегда готовый пролиться журчащий смех. Прохожие оглядывались и провожали ее взглядом — парижская штучка! Михаил чинно вел даму под руку. Смахнул снег, расстелил на скамейке под обметанными инеем липами полу своей роскошной дохи.

— Извольте-с! Садитесь и рассказывайте, рассказывайте про Париж. Нет, лучше про Константинополь… — Михаил рассмеялся. — Да что пожелаете!

— Ну что вы, Миша, жадничаете, все сразу хотите знать, словно я завтра отбываю.

— Вы меня пугаете: мы что, встретились последний раз?

— Полагаю, мне теперь Москва надолго предписана.

— Хотелось бы, очень даже хотелось. — Он сжал ее руку в лайковой перчатке и посмотрел в глаза. Люба поняла значение этого взгляда, озарилась тайным торжеством, усмехнулась:

— И Москва, и литераторы.

— Вы, должно быть, очень хорошую литературу чувствуете.

— Конечно, раз вас разглядела. — Она заглянула в совсем близкие голубые глаза. — Прочтите что-то из нового.

— Вам, правда, интересно? Только на память не помню. Вот, к машинистке вез несколько страниц. — Он достал из-за пазухи сложенные страницы. — В самом деле, станете слушать тут, на бульваре? На нас же будут оборачиваться. Еще и арестуют за милую душу!

— Если не очень станете входить в роль, не арестуют. Хотя, если честно, мне ваши сочинения не кажутся уж очень хвалебными в адрес новой власти. Скорее, наоборот.

— Именно! Именно — наоборот. Вот новое, еще недописанное. «Яйца профессора Персикова».

— Это… — Она изобразила смущение. — Это прилично?

— Как понять.

— Разберемся. Только… — Любаша виновато улыбнулась. — Продрогла европейская птичка, отвыкла от российских зим. — Она поднялась.

Михаил встал, распахнул полы дохи и прижал к себе ее тоненькое, легкое тело. Шепнул в ароматный висок:

— А знаешь, зимы у нас никогда не будет. Будет нескончаемый май!

3

Булгаков уверял Татьяну, что никогда от нее не уйдет, но предупреждал: «Если встретишь меня на улице с дамой, я сделаю вид, что с тобой не знаком». Она знала, что муж активно флиртует с поклонницами. Но на этот раз, похоже, дело серьезное. Тася боялась начинать разговор о Белозерской.

— Ты все пропадаешь с этой, что в шляпках?

— У нее есть имя… И все обстоит очень серьезно. Мы с Любой решили пожениться. Она удивительная женщина. Не мыслю без нее жизни, — выпалил Михаил все сразу.

— Я, выходит, мешаю. — Тася закрыла фартуком мокрое, злое лицо. — Меня выкинуть можно. Поматросил и забросил. Не нужна больше. У тебя теперь другая жизнь.

— Да, другая. Пойми, наконец, я литератор, и моя жена должна разделять мои интересы. Соответствовать образу жизни… Не обижайся, пожалуйста…Ты…

— Что я? Я не интересуюсь литературой, я обожаю толкаться на рынках. Я вместо духов покупаю тебе еду. У меня уже и надеть нечего. Серенькая оборванная мышка. А Белозерская приехала из-за границы, — наряды, духи, рассказы о Париже… Тебе того и нужно.

— Нужно! Не скрываю — нужно! Я ожил, понимаешь — ожил! — Он вскинул голову, уверенный в своей правоте. Тася развернулась и отвесила звучную пощечину.

— Да, ты умеешь ставить точки. — Схватив доху, Михаил выбежал из комнаты. В коридоре громыхнула входная дверь.

В апреле 1924 года Михаил и Татьяна развелись.

Первая на развод брата отреагировала Надя. От нее пришла телеграмма: «Ты вечно будешь виноват перед Тасей». Друзья — Каморские и Кисельгофы — приняли Белозерскую в штыки, категорически заявили Михаилу, чтобы к ним он с ней не являлся.

4

Короткое проживание с Любовью Белозерской у сестры Булгакова Надежды в здании бывшей гимназии (ул. Герцена, дом 46).

«Вчера получено известие, что в экипаж Калинина ударила молния. Кучер едва жив, Калинин совершенно невредим… Лавочник Ярославцев выпустил, наконец, свой альманах «Возрождение», в котором помещена первая часть «Записок на манжетах», сильно искаженная цензурой.

На днях в Москве появились совершенно голые люди с повязками через плечо «Долой стыд». Влезали в трамвай. Трамвай остановили, публика возмущалась….»

— Миш, ну что за ерунду ты там пишешь! Смотри, сирень расцвела — дворик такой милый, прежний, даже урна дореволюционная за углом прячется. И липы, и ласковая женская рука… — Люба прильнула к плечу Михаила. Старичок с шахматным журналом, сидевший на краю скамейки, демонстративно отвернулся.

— С хладнокровием летописца фиксирую приметы времени. — Михаил снова застрочил в записной книжке, читая дикторским голосом написанное:

— В Москве знаменательное событие — выпустили 30-градусную водку, которую публика с полным основанием назвала «рыковкой», отличается она от царской водки тем, что на 10 градусов слабее, хуже по вкусу и в четыре раза дороже. Бутылка стоит 1 руб. 75 коп.

— А вот это правильно заметили, молодой человек!

Об этом безобразии везде писать надо! Не для того революцию, понимаете ли, делали. Хм… То есть, не для того, чтобы водку хлестать. — Старик поднялся и, опасливо оборачиваясь, быстро засеменил к подъезду деревянного дома, рядом с которым белела заветная вывеска: «ЗАГС на первом этаже. В случаях смерти ногами до 9 утра не стучать! Перерыв брачующихся с 13 до 14 часов».

— А вдруг у этого шахматного гриба имеется свободная комната? — С тоской проводила взглядом старика Люба. — А когда это ты «рыковку» дегустировал?

— Писатель должен всегда быть на передовой идеологического фронта. Ты б лучше к событию готовилась — девичество свое оплакивала. А то гляди — заштампуют нас сейчас — поздно будет поворот давать.

— Ох, давно уж опоздала, Мишенька, — па край света за тобой босая пойду. — Она скинула босоножки на каблучках и с выражением муки потерла вздувшийся волдырь. — Вся в мозолях. Чулки для торжественного дня приберегала, а то все так шлепала. И что у них перерыв такой длинный?

Они зарегистрировались в ЗАГСе в Глазовском переулке. У двери стояло ведро и швабра, но вымести мусор еще не успели, вид у помещения за железной решеткой был не праздничный. Опухшая от слез гражданочка в свежем перманенте извлекла из зеленого сейфа печать и, дохнув на нее, с размаха припечатала паспортный бланк. Свершилось.

Вышли на пыльную московскую улицу, держась за руки. Михаил исхитрился вырвать из близлежащего палисадника пучок скудной зелени. Преклонив колено, объявил новобрачной:

— Отныне ваша неземная красота, Любовь, будет осыпана розами!

— Откедова тут розам взяться? Ты ж, милок, глаза разуй! Ноготок самый сорняковый выдрал и женщине суёшь! — буркнула древняя старушенция. Не без зависти зыркнула на счастливую молодуху — нарядную, здоровую, улыбка во всю пасть. У таких всегда все есть, бодыли розанами расцветают и дом — полная чаша. И зашаркала мимо, бережно неся бидончик с маслом — одна из неистребимой армии Аннушек Горячевых, так трагически повлиявших на судьбу несчастного Берлиоза.

А у этой молодухи как раз дома не было. Была лишь вера: не сегодня завтра станет ее «иванушка» писательским царевичем.

Решительно набычившись, Михаил повел жену к сестре Наде — завоевывать жизненное пространство.

— Надежда Афанасьевна, позвольте-с представить, Любовь Евгеньевна, моя законная супруга. Только что сочетались браком. — Молодожены стояли в кабинете директора детского сада «Золотая рыбка» Надежды Булгаковой — молодой, светло-русой, с приятным открытым лицом над белым вязаным воротничком синего платья — и счастливо улыбались. — Ты сейчас мне ничего не говори, Надя, мне известно твое отношение к Тасе. С Таськой мы остались друзьями. А Любу я люблю. Полный ажур. Один моментик подкачал: квартирный вопрос. Если ты не приютишь нас, будем спать во дворе на скамейке под твоими окнами. И жалобно выть, оплакивая жестокость педработников, — выпалил Михаил, не давая сестре вставить слова. Та не сумела подавить вздох, но новобрачная в цветастом заграничном платье и туфельках на каблуках украдкой смахнула слезу.

— Что тут поделаешь… — смилостивилась директорша. — Жизнь — сложная штука. Извините за банальность… Устроимся как-нибудь. Признаюсь — самим тесновато. Но выть ночами у школы я во всяком случае родному брату не позволю.

Надежда жила на антресолях школьного дома с мужем и маленькой дочкой, там же с мужем поселилась сестра Вера и сестра мужа Веры Катя, в общем — Терем-Теремок получился.

— Здесь у нас полна коробочка, скоро еще сестра Леля приедет.

— Вот и будет настоящий крепкий коллектив. — Михаил нежно поцеловал сестру в щеку. — Ты ж все время мечтала о воссоединении семьи. Ну, хоть какие-то обломки причалили к твоему борту, капитан ты наш.

Надя обратила внимание, что настроение брата на подъеме, что кокетливая женщина, недавно вернувшаяся из эмиграции, притягивает его горящий мужской взгляд, который так давно не останавливался на Тасе.

Может, оно и к лучшему, решила она. Мишке-то всего 33.

Стояло лето, высокие окна в учительской даже ночью были открыты настежь — в темную заросль кустов. Над дерматиновым диваном, где выделили место новобрачным, висел портрет бородатого деятеля педагогики, явно не одобрявшего того, что происходило на диване.

В конце концов, простыня вместе с Любой соскользнула на пол, а за ней, прихватив подушку, последовал Михаил. Обнялись крепенько и расхохотались, потирая ушибы.

— Ты что же это, от меня сбежать хотела?

— Ну не могу я, когда он на меня смотрит! — Люба кивнула на портрет сурового старца.

— Это Ушинский — серьезнейший моралист. Ты думаешь, что ему приходилось когда-либо видеть здесь, в учительской, нечто подобное? Да и вообще… Возможно, никогда-никогда сей славный муж не пал жертвой плотского искушения.

— Бедняга! Пропустил в жизни самое интересное. Предлагаю спать на полу, только коврик подтянем…

…Общительная, веселая Любовь Евгеньевна всем в «теремке» понравилась, к тому ж она оказалась вовсе не белоручкой — ловко помогала по хозяйству, а к приезду Лели сшила из ситцевых лоскутов симпатичный абажур, который повесили над обеденным столом. Надя прозвала изделие в модной тогда манере «смычкой города с деревней».

«Чертова баба затопила меня, как пушку в болоте. Но один без нее уже не мыслюсь. Видно, привык» — запишет Михаил в дневнике, дивясь своему вновь пробудившемуся мужскому ухарству.

Причина его опьяненно-радостного состояния была еще и в том, что победа пришла на самом главном для повышения самочувствия направлении — в делах писательских. В 1925 году в журнале «Россия» (все еще по недосмотру цензуры) вышли две части романа «Белая гвардия». Та самая «важная книга», переполнявшая все его существо с киевской зимы 1919 года, писавшаяся морозными ночами в «нехорошей» квартире № 50, книга, не дававшая покоя, жившая и росшая внутри — залог признания, веры в себя, в свой дар, — напечатана! Ее смогут читать все… Как от этого не свихнуться, не заплясать на радостях прямо на мостовой, не дурить, словно мальчишка? (Журнал «Россия» закроется, не успев опубликовать третью часть романа. Лишь в конце 20-х годов в Париже будет опубликован полный текст. В Москве он выйдет «несколько» позже, в 1966 году.)

5

Прошелся по Москве, заглянул в книжную лавку: совершенно невероятно — роман продается! Его должны прочитать все Булгаковы, и конечно же Таська! Михаил навещал бывшую жену, помогал ей деньгами и продуктами. Однажды, в наивном неведении, скорее похожем на изуверство, он принес ей в подарок журнал. Тася развернула листы и сразу наткнулась на посвящение Любови Белозерской. Не могла поверить своим глазам, и ярость, ослепляющая ярость окатила ее, сжала горло, не давая вздохнуть. Усилием воли Тася опустилась на табурет, закрыла глаза.

— Ей, ей, выходит, посвятил. А разве — честно! Ты же самый честный у нас, Миша. А верно ли рассудил? Скажи, верно?! — Вскочив, Тася вгляделась в лицо Михаила. — Э го она с тобой в Киеве от Петлюры спасалась? Она по аптекам за морфием бегала и потом все претерпела, чтобы ты вылечился? Она от тифа выхаживала? Она здесь зимой воду горячую носила, чтоб ты руки грел и писать мог? Она? — Тася кричала так громко, что в стену начали барабанить соседи.

— Люба меня попросила. Попросила посвятить роман ей. Я чужому человеку не могу отказать, а своему — могу, — промямлил, отводя взгляд, Миша.

В глазах Таси потемнело. Как у него язык повернулся! Как рука не отнялась — посвящение «чужому человеку» писать? И теперь принес ей полюбоваться?! Не просто бросил жену, но еще и растоптал, изгадил все, что было. Размахнувшись что было сил, она швырнула журнал в Михаила.

— Вот она у тебя какая — вечная и верная любовь!

Неловко вышло, не рассчитал, плохо разбирался писатель Булгаков в женской психологии. Начались читки нового романа в кружках любителей словесности, у близких знакомых и друзей. Читал Булгаков отменно, лучшего профессионала для озвучивания его текста было бы трудно найти. Он проигрывал все реплики, оттенки настроения и ничуть не актерствовал, не пережимал.

После чтения в кружке у Юрия Слезкина раздались аплодисменты, а сам Юрий бросился автору на шею. Искреннее удивление, чистая слеза восторга — редкие качества у пораженных бациллой зависти литераторов.

— Ну, ты гигант! Гений, Мишка, гений! — Юрий, блестя повлажневшими черными глазами, расцеловал счастливого автора в обе зардевшиеся щеки. — Совсем другой писатель — сильный, глубокий! Откуда такой слог взялся, манера… Будущее у тебя, думаю, огромное! Заходи ко мне — поговорим.

Михаил решил зайти к Юрию Слезкину с Любой — они же были давно знакомы.

Булгаков зашел к Слезкину с Любой.

— Здравствуйте, Юрий, не рады? — Люба подставила щеку для поцелуя и протянула букетик. — Это твоей красавице жене.

— Привет… — Юрий, державший в руках пальто, не улыбнулся гостям. — Уж извините, принять не могу. Жена с сыном ждут меня в парке, к ушному доктору собрались.

Они вышли вместе и попрощались холодно. Михаил, недоумевавший по поводу такого поведения друга, заехал позже и вызвал его на откровенный разговор.

— Скажи честно, Юра, ведь ты нарочно из дома ушел. Мы с Любой поняли.

— А что еще поняли?

— Что не хочешь видеть кого-то из нас.

— Не хочу видеть вас вместе. Это понятно? Твоя жена — Тася. Мы с Ириной другой не знаем.

— Была Тася, стала Люба.

— Так далеко зашло?

— А в чем, собственно, дело? Я первый мужчина, который, прожив с одной женой 11 лет, женился на другой женщине?

— Выходит, необоримое взаимное чувство… — Юрий недобро усмехнулся. — И необратимая глупость.

— Если так… — Михаил поднялся. — Ну, извини, нам больше видеться не стоит.

— Миша… — Юрий поймал его за рукав, вернул на место. — Я думаю, мы друзья. А друг имеет право… Имеет право быть честным даже в весьма щепетильных обстоятельствах. Что ты знаешь о Белозерской?

— Решительно все. Вот уже три месяца, как мы впились друг в друга, словно встретились после долгой разлуки… Она для меня — все.

— Про Есенина, про Бальмонта рассказывала? Как он на заре приходил к ней стихи читать… Про танцы в перьях в парижском кафешантане?

— Рассказывала… Что ж в этом дурного?

— Слушай, Миш… Это практичная, много повидавшая женщина. Ее He-Буква притащился с ней из Берлина чисто формально — она в Германии оставила свою любовь — сама мне говорила. Неужели ты не видишь, что она приглядывается к мужчинам, подыскивая следующего «спутника жизни», желательно, из известных литераторов.

— Спасибо за комплимент насчет «известного». Но в чем вина Любы? Все мы находимся в постоянных поисках лучшего.

— Вначале она с Юркой Потехиным начала крутить, потом ко мне подъезжала с этим Бальмонтом и прочими парижскими выступлениями в перьях. Но у меня жена и Сашка — семья, которая мне очень дорога. Меня ахами да вздохами не пробьешь. А тут ты подвернулся. Влюбчивый такой — сразу жениться! Будь счастлив, если выйдет, но знай: ко мне в дом с новой женой не приходи.

Михаил побагровел, голос перешел на крик:

— Найдется, к кому нам ходить! На гениальном писателе Слезкине свет клином не сошелся.

С тех пор в отношениях Булгакова с Юрием Слезкиным была поставлена точка.