Глава 7. Уповая на милость Всевышнего

Глава 7.

Уповая на милость Всевышнего

На время царствования Алексея Михайловича выпало немало испытаний, затрагивающих благополучие и даже судьбу государства; мятежи, войны, социальные противостояния. И все сколько-нибудь значимое, что случалось в Московском Царстве и вокруг него, все — события, происшествия, недоразумения, неурядицы и конфликты, замыкались на личность Венценосца. Он один мог рассудить и принять окончательное решение. Такова отличительная особенность устроения любой жесткой вертикали властиустроения, каковой и была русская самодержавная система.

Все это требовало от Самодержца огромного напряжения, затрат сил душевных и физических. Ему приходилось вникать в разные местные тонкости и решать массу «пустяшных дел», которые часто могли быть решены местными властями, без какой-либо санкции Самодержца. Однако, не желая брать на себя какую-либо ответственность, а уж тем более инициативу, многие служилые люди разных рангов, руководствовались давней формулой: «кабы чего не вышло», при любой возможности просили санкции вышестоящего начальства. Воеводы же и наместники во многих случаях отправляли или гонцов к Царю, или сами стремились в Москву, дабы «предстать перед ясными очами» и «услыхать слово Государя».

И неслись во весь опор лошади по всем дорогам в Москву. Нередко это были не отдельные нарочные, а целые караваны во главе с местным начальником. Все это создавало массу проблем и обходилось невероятно дорого казне, так как именно из государственных средств и оплачивались подобные «экспедиции». Царю пришлось наводить порядок в этом деле.

В октябре 1649 года появился царский указ, носивший недвусмысленное название: «О непосылке к Государю с маловажными делами нарочных гонцов». В документе говорилось, что из разных городов воеводы и приказные люди «пишут к Государю и отписки присылают с частными разными гонцами не о великих делах». Потому «ямским подводам на Москве и в городах лишняя гоньба, а в прогонах государевой казне убыль великая». В связи с этим, Государь «указать изволил», что «с невеликим делами гонцов из городов не посылать, тем же, которые буду посланы «дать летом по одной подводе с телегою, а зимнем временем с санями, а больше того гонцам не давать»[320].

Взойдя на Престол, Алексей Михайлович был молод, полон жизненной энергии, жажды жизни. Как выразился один из известных историков, он «отличался живым и подвижным характером, обладал крупным умом и восприимчив был к широким государственным планам»[321]. Самодержец был открытым человеком, умевшим свободно, неформально общаться с различными людьми.

Вместе с тем существовали области, где строгие нормы соблюдались неукоснительно. В первую очередь это касалось церемонии принятия послов иностранных стран. «Царский протокол» здесь начал складываться еще в «доцарский период», в конце XV века, при Великом князе Московском Иоанне III (1440–1505, Великий князь с 1462 года), которого называли и «грозным» и «великим». С тех пор церемониал совершенствовался, но по существу оставался неизменным. Вот как выглядела аудиенция Царя, данная датскому посольству в конце марта 1659 года, в описании очевидца — секретаря посольства.

«Доехав до дворца, мы остановились у крыльца, которое ведет в палату, где была назначена аудиенция, и господин посланник вошел в сени, где кругом сидело очень много людей в золотых кафтанах и высоких горлатных шапках[322], они при его входе встали. Затем из приемной палаты вышли для встречи от имени Его Царского Величества — стольник Василий Богданович Волконский[323] и дьяк Павел Гаврилович Симанский, оба в великолепном платье. Они произнесли титул Великого князя, объявили господину посланнику, что Великий Государь его уже ожидает, и повели его в приемную палату, которая оказалась довольно мрачной и скромной, так как украшением ее служили лишь красивые ковры, которыми были увешаны стены и покрыты пол и подоконники».

В этом фрагменте весьма примечательно, что датский гость не называет Алексея Михайловича царским титулом, а величает только «великим князем». Чуть позже он назовет повелителя России как полагается. Самая фактурно интересная часть данного повествования — описание самого приема.

«Около дверей, по правую руку, сидело 18 бояр в парадной одежде, кроме того, стояло в палате 50 или 60 человек в золоченых кафтанах из великокняжеской казны, все с непокрытыми головами. Сам Великий князь восседал по правую сторону палаты на высоком серебряном троне, наверху которого был изображен двуглавый орел. На голове у Царя была шапка из серебряной ткани, отороченная собольей каемкой шириной в три пальца и увенчанная маленькой коронкой. Верхняя одежда его была тоже из серебряной ткани, в руках же он держал серебряный жезл. Впереди Царя, по двое с каждой стороны, стояли молодые люди, наряженные в очень красивые одежды, с шапками на голове, державшие в руках топорики с широким лезвием, откинутые на плечо.

По правую руку стоял его тесть Илья Данилович Милославский, а по левую — Борис Иванович Морозов, женатый на сестре Царицы».

Невзирая на общественную нелюбовь обоих царских родственников, Алексей Михайлович строго соблюдал пиетет перед старшими и, по крайней мере, в церемониальном случае позволял и Милославскому и Морозову занимать видные позиции. Весьма характерные придворные протокольные детали обозначены в следующем фрагменте описания.

«Когда по предложению думного дьяка[324] господин посланник обратился к Царю с речью от имени нашего всемилостивейшего Короля и Государя[325] и передал прямо в царские руки свои верительные грамоты, думный дьяк от имени Великого князя ответил ему, что по повелению Великого Государя (затем следовал его титул) грамоты Его Величества Короля Дании и Норвегии будут распечатаны… Посланнику были заданы вопросы о здоровье Его Величества Короля Дании, о его собственном здоровье и о том, благополучно ли он ехал, на что господин посланник давал подобающие ответы, присовокупив к этому просьбу о секретной аудиенции.

После этого было объявлено, что Великий Государь и Царь жалует господина посланника вечером того же дня кушаньями от своего стола, а теперь допускает его к своей руке. Когда господин посланник исполнил этот обряд, были удостоены этой же милости секретарь, толмач и гофмейстер, которые, последовав приглашению, целовали мягкую и пухлую руку»[326].

Царь, как христианин, принадлежал к числу провиденцианалистов. Он знал, никогда в том не сомневался, что жизнь — дар Божий, что жизненными путями людей, народов ведает Всевышний, и если иметь чистое сердце и уповать на Его милость, то все преграды преодолимы и никакие превратности не страшны.

Своему верному слуге и другу Артамону Сергеевичу Матвееву[327] Царь писал в 1655 году: «не страшно спотыкаться, страшно споткнувшись, не подняться». И далее присовокупил: «И в том не осуди, что пишу не чист от греха, потому что множество имею его в себе, а потому мне возбраняет совесть писать, что чист от греха; ох, люто так говорить человеку, особенно мне, что чист от греха»[328].

В письме же князю и окольничему И. И. Лобанову-Ростовскому напоминал, что без Бога, «без Его святой воли, ничто доброе не содевается и не утверждается и злое без Его же святого попущения не седевается»[329].

Царь не сомневался, что кому многое дано на земле, с того и спрос будет особый на суде Всевышнего. Нельзя кичиться и гордиться происхождением, родовым статусом, служебным положением или богатством. Главное в жизни человеческой — добрые дела. Ведь без них жизнь мертва, а все услады и прибытки — только суета и тлен.

«И то ведаем мы, великий Государь, — писал в 1660 году Самодержец, — что по отечеству, боярская честь вечная, а дается произволением Великого и Вечного Царя небесного Владыки и нашим тленным призванием… И тем хвалиться не пристойно, что та честь породная и надеяться на нее крепко не пристойно, потому что вспоминается в Божественном Писании: да не хвалится премудрый премудростью своею, да не хвалится богатый богатством своим, да не хвалится сильный силою своею». Ведь согласно установлению Господа, надо «творить суд и правду по всей земле, а особенно иметь чистоту и милость (в душе)»[330]. Только наделенные подобными добродетелями и внидут в Царствие Небесное!

В реальной же жизни человеческие сиюминутные страсти сказывались постоянно. Приступы личной спеси проявлялись постоянно на самом верху общества, среди именитых и родовитых. Кичились друг перед другом и древностью рода («породой»), и богатством, и чинами, и даже летами.

Самодержцы, начиная с Иоанна Грозного, боролись с этим вельможным злом постоянно, пытаясь утвердить универсальный принцип самодержавной иерархичности: тот важнее, главнее и первее, кто лучше службу государеву исполняет, кого Государь назначает на место, а не тот, кто «славен» был только чинами своих предков и «родословием от Рюрика». Однако приступы боярско-родового чванства, древние аристократические нравы, вотчинно-родовую психологию элиты переменить указами было трудно. Царю Алексею Михайловичу, как и другим «Самодержцам всея Руси», приходилось сталкиваться с подобными явлениями с самого начала царствования, с момента женитьбы на Марии Милославской, которая в родовитой среде признавалась «недостойной».

Порой пререкания и скандалы случались по самому незначительному поводу. Так, например, произошло ранней весной 1651 года, когда два родовитых лица, носивших звания окольничих[331], перессорились из-за места за столом на царской трапезе. Оба хотели сидеть ближе к Государю, хотя расположение гостей за столом определялось придворным протоколом. Но протокол ничего не значил, когда разыгрывалась родовая спесь; один из спорщиков оскорбил другого «позорными словами». По этому поводу появились челобитные спорщиков на имя Самодержца. В ответ вышел царский указ, который все поставил на свои места. Здесь самое время привести обширный фрагмент из этого чрезвычайно показательного документа.

«Окольничий князь Ромодановский бил челом Государю в отечестве на окольничего Василия Бутурлина[332], что ему с ним быть не вместно; а окольничий Василий Бутурлин бил челом Государю на князя Василия Ромодановского[333] о бесчестье. И Государь велел князю Василию Ромодановскому сказать, что большой его брат, князь Иван Ромодановский, больше его князя Василия двумя местами (чинами. — А. Б.), и он выдан головою Василию Бутурлину; и за бесчестье окольничего Василия Бутурлина указал Государь на нем князю Василию доправить Василию Бутурлину денежное бесчестие 350 рублев»[334]. Царь присудил князю, представителю именитой фамилии, ведшей родословие от Рюрика, немыслимый штраф, чтобы другим неповадно было. Указанная сумма действительно была огромной; напомним, что корова в это время стоила два рубля.

Громкий случай проявления боярской спеси и реакции на это Царя, имевший место в апреле 1659 года, зафиксировал в своем дневнике датчанин Андрей (Андреас) Роде[335]. «Сегодня (28 апреля. — А. Б.) был вынесен весьма строгий приговор над двумя князьями, на какой-то пирушке поссорившиеся с генералом Долгоруким[336] из-за места, которое они требовали для себя из-за своего происхождения, между тем как генерал его требовал по своим заслугам, указывая на то, что он неоднократно успешно воевал с неприятелем и, между прочим, взял в плен полковника Гонсевского»[337].

Невзирая на военные заслуги, князья кричали, оскорбляли генерала и князя, и Долгорукий покинул трапезу. Государь был страшно разгневан и огласил строжайшее наказание: князей лишить положения, и вместе с женами и детьми сделать холопами Долгорукова. Ситуация сложилась беспрецедентная. Однако до развенчания именитых дело все-таки не дошло. С согласия Царя, Долгорукий простил обидчиков…

Несомненное добросердечие Царя, обусловленное чувством христианского милосердия, смирения и справедливости, раскрывалось в прямых царских указах и отражалось, так или иначе, на всей законодательно-правовой деятельности государства. В качестве характерных примеров можно сослаться на два случая.

В 1655 году, 16 августа, появился от имени Патриарха указ, фактически объявляющий в России амнистию преступникам, совершившим тяжкие преступления. Согласно ему, «тати, разбойники и всякие воровские люди» призывались покаяться перед Богом и Государем. Совершившие противоправные деяния, должны были «без боязни» обращаться к различным государственным властям и «нести свои вины Богу». За это Самодержец «их пожалует» и «велит им вместо смерти дать живот» и в «тюрьмы их не сажать». Те же, которые после покаяния продолжат свои темные разбойные дела, то тех «казнить смертью без всякого милосердия и пощады»[338]. Фактически летом 1655 года, в связи с воцарением Алексея Михайловича, на Руси была объявлена всеобщая амнистия.

Еще один примечательный законодательный акт в форме царского указа появился 20 октября 1658 года. Он был обращен к «приказным людям» — дьякам и подьячим — ив нем говорилось, что отныне они могут находиться на службе не более 12 часов в сутки[339]. Иными словами, для служилого люда впервые в российской истории был установлен срок рабочего дня. Хотя по нынешним меркам он и выглядит чрезмерным, но надо иметь в виду, что речь шла о середине XVII века, когда никакого «трудового законодательства» ни в России, ни где-нибудь еще не существовало в природе. До этого момента «приказные люди» могли сутками не выходить за пределы казенного учреждения, пока начальник не отпустит. Теперь же вводился максимальный норматив пребывания на службе.

В свои зрелые года Алексей Михайлович имел уже четкую мотивацию при назначении на высшие посты должностных лиц. Здесь существовало два исходных определительных ориентира: благочестие лица, и как производное — преданность Государю.

В письме боярину В. Б. Шереметеву в 1660 году Царь изложил свои принципы. «Ведомо тебе самому, как, по соизволению Божию, наш государский чин пребывает и над вами, честными людьми, боярская честь совершается. А тебе, верному рабу Божию, а нашему архистратигу, кто нарицал и обещевал честь… Не просто Бог изволил нам, Великому Государю и тленному Царю честь даровать, а тебе принять; и тебе о том должно ныне и впредь творца своего и зиждителя всячески Бога восхвалять и прославлять и нашего Великого Государя и тленного Царя жалованием утешать и радоваться творца своей милости, как и о том, что наше государское сердце за твою к нам, Великому Государю, и тленного Царя жалованием утешать и радовать». Монарх призывал не забывать евангельский постулат, что «сердце царево в руце Божией»[340].

Однако не только снисхождение и увещевание являлись для Царя мерами воздействия на «слуг государевых». В некоторых случаях он был жестким и непреклонным. Это касалось, например, дел о взятках, которые Самодержец воспринимал как тягчайшее преступление, и кара следовала соответствующая, невзирая на чин и былые заслуги. Так, в апреле 1654 года появился именной царский указ о наказании за взятки князя Александра Кропоткина и дьяка Ивана Семенова.

Суть дела была такова. В городе Гороховец случился большой пожар, почему Государь сделал гороховчанам послабления в обложении и службе. Однако князь Кропоткин, «забыв страх Божий, и государево крестное целование и смертный час» взял с жителей 150 рублей, за что «достоин смертной казни». Явив свое милосердие, Царь решил не казнить стольника и воеводу и приказал «бить кнутом» прилюдно на торговой площади, а затем заключить под арест. В свою очередь, дьяк Иван Семенов провинился тем, что взял с погорельцев «бочку вина, а денег им за то вино не заплатил». За мздоимство дьяк также подвергался «битью кнутом на торгу», а затем был заключен под арест…[341]

Едва Алексею Михайловичу исполнилось двадцать пять лет, как в 1654 году он возглавил русское воинство, отправившееся на войну с Польшей («Речью Посполитой»). То была затяжная, изнурительная военная кампания, длившаяся, с перерывами тринадцать лет. Война сделала из молодого правителя мужчину, научила серьезному, взвешенному отношению к действительности, заставила постичь сложную механику внешнеполитической деятельности, помогла лучше понимать людей, их преданность, их подлинные достоинства, скрытые недостатки, тайные интересы и намерения.

Предыстория конфликта между Россией и Польшей была очень старой; противоречия между двумя крупнейшими восточноевропейскими державами мирными средствами разрешить не представлялось возможным. В силу этого здесь необходима краткая интерлюдия общеисторического порядка.

Западные и юго-западные районы некогда единого Древнерусского государства после татаро-монгольского разгрома в XIII веке обособились и попали в зону влияния католических Польши и Литвы, ставших в 1569 году, в результате Люблинской унии, единым государством — Речью Посполитой («Федерацией Королевства Польского и Великого княжества Литовского»). Во власти «Короны Польской» находился и древний стольный град Киев. Восточные и юго-восточные пределы Речи Посполитой были населены по-преимуществу православными — русскими, украинцами, белорусами. В 1596 году в городе Брест-Литовске была провозглашена так называемая Брестская уния, устанавливавшая присоединение к Римско-Католической Церкви ряда православных епископий. Отныне «униаты» становились частью Католической церкви во главе с Римским первосвященником («папой»), имя которого они и возносили на богослужениях.

Положение православных, сохранивших преданность своей исконной Вере, было катастрофическим, так как они после Брестской унии были поставлены вне закона. Римские папы и их «преданные дети» — польские короли — прилагали огромные усилия для окатоличивания православных, которых они уничижительно называли «схизматиками» («отщепенцами»). В феврале 1624 года Папа (1623–1644) Урбан VIII наставлял «Короля Польского и Великого князя Литовского» Сигизмунда III (1566–1632, Король с 1587 года).

«Враги наши не спят; день и ночь отец вражды плевелы сеет, дабы в вертограде церковном тернии произрастали, вместо пшеницы. Следует и нам с не меньшим прилежанием исторгать ядовитые корни и обрезать бесплодные ветви. Иначе все страны заглохнут, и те из них, которые должны быть раем Господним, станут рассадником ядовитых растений и пастбищами драконов. Как легко это может случиться в России — научают настоящие бедствия. Непримиримый враг католической религии — ересь схизматическая, чудовище нечестивых догматов вторгается в соседние провинции… Встань, о Царь, знаменитый поражением турок и ненавистью нечестивых! Прими оружие и щит и, если общее благо требует, мечом и огнем истребляй эту язву»[342].

В современных условиях подобное заявление можно квалифицировать как призыв к конфессиональному геноциду, и по этой причине привлекать «непогрешимого» к международному суду. Однако в политологическом лексиконе XVII века подобное понятие отсутствовало, да и никаких международных судебных инстанций тогда не существовало…

Ненависть к неугодным, так называемого римского «викария» (наместника) Иисуса Христа не знала предела. Он не просто проклинал православных, но и призывал истреблять их без всяких колебаний. Причем это происходило в тот исторический период, когда «верных чад» папского престола гнали и уничтожали в странах Западной, Северной и Центральной Европы, где возобладала Реформация. В этой связи в Риме страшно негодовали и посылали проклятия по адресу протестантов всех мастей за «нечеловеческие жестокости».

Ненавистник Православия, а в широком смысле русских вообще — Король Сигизмунд III, воспринимал папские призывы как «индульгенцию», т. е. полное отпущение грехов. Убийство православного в Польше не только не квалифицировалось как уголовное преступление, но нередко в качестве такового даже и не рассматривалось.

Павел Алеппский, проведя немало времени на украинских землях, которые называл «страной казаков», много видел и много слышал о насилиях и зверствах, творимых в этих районах. «Сорок лет тому назад, — свидетельствовал архидиакон в конце 50-х годов XVII века, — они (поляки. — А. Б.) дошли до того, что разрушили все их церкви (православные. — А. Б.) и прекратили священство, и довели свое безбожие и тиранство до такой степени, что сожгли митрополита земли казаков вместе с одиннадцатью его епископами и священниками, изжарив их в огне на железных прутьях, думая этим устрашить и запугать казаков, — нечестие и ужасы, каких не совершали в свое время идолопоклонники»[343].

Страшные систематические гонения на православных стали обычным делом в Речи Посполитой. Вот только некоторые сведения о преследованиях данного периода. «В Луцке храмы Божии обращены в питейные дама… В Вильне храмы Божии стали кабаками и гостиницами… В Минске церковную землю отдали на построение мечети. В Полоцке принудили к унии кандалами и несогласных выгоняли из города. В Турове насилием отобрали храмы с утварью и выгнали благочестивого епископа. В Орше, Могилеве, Мстиславе даже в шалашах запрещено было молиться… В Вельске составлено было определение: если кто из мещан не пойдет за крестным ходом в костел, казнить смертью».[344]

Русские, белорусы и украинцы воспринимались польской шляхтой «людьми второго сорта», а точнее говоря, даже не людьми, а какими-то недочеловеками. Польский пренебрежительный термин «быдло» (bydlo) и обозначал не человека, а «говорящую скотину». Именно так польские землевладельцы («паны») называли белорусских и украинских крестьян.

Религиозная и социальная дискриминация этих людей являлась невообразимой. Паны «имели право жизни и смерти над своими крестьянами, обременяли их повинностями и работами, распоряжались по произволу их имуществом, вторгались в их семейный быт. Многие паны, ленясь управлять имениями сами, отдавали их в аренду жидам, а вместе с имениями отдавали в аренду и самих крестьян и самые их церкви, а жиды издевались над несчастными холопами и их Верою как хотели: ключи от церквей держали у себя и брали с православных пошлины за всякое богослужение и требоисправление, за крещение, за венчание, за погребение и пр.»[345].

Подобная ненависть неизбежно рождала ответную самоспасительную реакцию порабощенных. Протест против притеснений выливался в периодически возникающие восстания, одно из которых произошло в 1648 году под руководством Богдана Хмельницкого[346]. Восставшие, состоявшие преимущественно из казаков, а также мещан и крестьян, одержали ряд серьезных побед над польским войском и заключили в августе 1649 года с поляками Зборовский мирный договор, предоставивший казакам широкую автономию в рамках Киевского, Брацлавского и Черниговского воеводств.

Польская шляхта и Король Ян-Казимир (1609–1672, Король с 1648 года) пошли на соглашение с теми, кого называли и «схизматиками», и «бандитами», и «быдлом». Причем обещали им не только автономию в восточных районах, но и ликвидацию Брестской унии повсеместно. Это было «непростительное унижение ясновельможных панов», которое их тщеславие вынести было не в состоянии. Пункты мирного договора польско-литовская сторона соблюдать не собиралась; им нужна была военная передышка перед угрозой того, что «быдло» захватит всю Польшу. Когда подобная опасность миновала, то в декабре 1650 года Польский сейм объявил войну казакам. Теперь это фактически стало войной на истребление.

Военные действия для украинской стороны разворачивались в целом неудачно. В 1653 году Хмельницкий, в попытках найти союзников для одоления страшного врага, обратился к России с просьбой о помощи в войне с Речью Посполитой. Послы гетмана говорили в Москве весной 1653 года: «Только б де царское величество изволил их принять вскоре и послал своих ратных людей, и он гетман, тотчас пошлет свои листы в Оршу, в Могилев и в иные городы, к белоруским людям, которые живут за Литвою, что царское величество изволил их принять и ратных людей своих послал. И те де белоруские люди учнут с ляхи битца; а будет де их 200 000»[347].

Естественно, что Царь Православный, как хранитель «народа христианского», не мог оставаться безучастным к страданиям единоверцев, толпы которых бежали на Русь. В октябре 1653 года Земский Собор принял решение удовлетворить просьбу Хмельницкого и объявил войну Речи Посполитой. В январе 1654 года в городе Переяславле[348] состоялась Рада, на которой казачество единодушно высказалось за вхождение в состав России. Хмельницкий перед лицом русского посольства принес присягу на верность Царю Алексею Михайловичу.

Отныне Русский Самодержец титуловался «Царь всея Великие и Малые и Белые России», а раньше именовался только «Царь всея Руси». Полный титул Алексея Михайловича отныне звучал следующим образом.

«Божиею милостью, Мы Великий Государь Царь и Великий Князь Алексей Михайлович всея Великие и Малые и Белые России, Самодержец Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Литовский, Смоленский, Тверской, Волынский, Подольский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский, Витебский, Мстиславский, и всея Северные страны Повелитель, и Государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государств и земель восточных и западных, и северных отчич и дедич, и Государь и Обладатель»[349].

Указанные территории Украины и Белоруссии считались «землями короны польской». Титул Короля Яна-Казимира звучал следующим образом: «Ян-Казимир, милостью Божьей Король польский, Великий князь Литовский, русский, прусский, мазовецкий, жемайтский, ливонский, смоленский, северский, черниговский, а также наследный Король шведов, готов, вендов». Потому присоединение Украины к России неизбежно вело к русско-польской войне. И она началась.

В марте — апреле 1654 года польские войска заняли Аюбар, Чуднов, Костельню и прошли «изгоном» до Умани. Было сожжено 20 городов, бессчетное множество людей убито и захвачено в плен в качестве рабов. Для подмоги к Хмельницкому отправлялся отряд под командованием боярина Василия Шереметева (1622–1682). Царь Алексей Михайлович писал гетману: «И буде польские и литовские люди на наше царского величества черкаские городы войною наступать учнут, и тебе б, Богдану Хмельницкому, гетману войска Запорожского, над польскими и литовскими людьми промышлять, сколько милосердный Бог помочи подаст, а на посилок вам против тех неприятелей наших царского величества боярин и воевода и наместник белозерский Василий Борисович Шереметев с товарищи готовы»[350].

10 мая 1654 года Царь произвел смотр всех войск, которые должны были идти с ним в поход. 15 мая в Вязьму отправились воеводы Передового и Караульного полков, на следующий день выступили воеводы Большого и Сторожевого полков, а 18 мая выступил и Самодержец. 26 мая он прибыл в Можайск, откуда через два дня отбыл под Смоленск.

Этот старый русский город, располагавшийся на пересечении важных стратегических путей, с начала XVI века находился в литовско-польском пленении. Смоленск являлся острием меча, направленным в сердце Руси — город Москву, до которого было менее четырехсот километров. Главным образом через Смоленск на Русь во времена Смуты прибывала многочисленная «католическая нечисть»: иезуиты, прелаты, расфуфыренные шляхтичи, смотревшие на русских свысока, пренебрежительно, как на каких-то опасных насекомых. Потому православные храмы они постоянно разграбляли, устраивали там конюшни и бордели. Взятие этого форпоста являлось важнейшей целью начавшейся кампании.

4 июня до Царя дошла весть о сдаче русским войскам без боя Дорогобужа, 11 июня — о сдаче Невеля, 29 июня — о взятии Полоцка, 2 июля — о падении Рославля. Русские демонстрировали по отношению к полякам удивительную терпимость. Предводители шляхты этих поветов (повятов)[351], принесшие присягу Русскому Царю, были допущены «к руке» Государя и пожалованы званиями полковников и ротмистров «Его Царского Величества».

5 июля Алексей Михайлович расположился станом недалеко от Смоленска. 20 июля им получено известие о взятии приступом Мстиславля, 24 июля — о взятии войсками воеводы Матвея Шереметева (1629–1657) городов Дисны и Друи. С какой радостью и душевным подъемом Царь сообщал о том своей родне в Москву в послании от 28 июля.

«Брат ваш Царь Алексей челом бьет. А мы, Великий Государь, под Смоленским на Девичьей горе милостию Божией и вашим, светов моих, молитвами июля в 28 день дал Бог здравствовать. Писали к нам из Полоцка боярин наш и воевода Василей Петрович Шереметев с товарищи, что милостью Божию и вашим, светов моих, молитвами Десна город нам, Великому Государю, била челом, а под Друею городом наши ратные люди поляков побили и город Друю взяли и высекли. Да они ж, бояре наши и воеводы, посылали из Полоцка наших ратных людей на польских и на литовских людей, и милостью Божиею и вашим же, светов моих, молитвами поляков побили на голову, и языки, и знамена, и литавры, и барабаны, и пушки поймали, а языков взяли семнадцать человек. Писан под Смоленским на нашем стану на горе Девичьей лета 7162-г(о) июля в 28 день. Многолетствуйте, светы мои, во веки и на веки и со мною и с женою и со всеми детьми нашими и уповайте на Бога!.. Без Него же ничто не может состояться»[352].

Конечно, Царь не питал иллюзий, что первые успехи военной кампании только начало длинного, сложного и кровавого пути, что впереди много удач и немало поражений.

Враг силен, хитер и коварен, но в чем он не сомневался ни минуты, так это в том, что если милость Господа не оставит его, воинство русское и Россию, то все завершится по Божиему соизволению, которое всегда на стороне правды и добра…

26 июля передовой царский полк имел первое столкновение с польско-литовским войском на реке Колодке под Смоленском. 2 августа Государь узнает о взятии Орши. 9 августа боярин Василий Шереметев сообщает о занятиии города Глубокого, а 20 числа — о падении Озерища.

12 августа в сражении под Шкловом русские под командованием князя Юрия Барятинского (†1685) нанесли поражение и принудили к бегству армию Великого Княжества Литовского под командованием гетмана Литвы Януша Радзивилла (1612–1655). 20 августа князь Алексей Трубецкой (†1680)[353] разбил войско под командованием Великого гетмана Радзивилла на реке Ослик, в пятнадцати верстах от города Борисова. В тот же день правая рука Богдана Хмельницкого, его шурин и «наказной гетман» Иван Золотаренко (1.17.10.1655) сообщил о сдаче литовцами города Гомеля.

В Могилеве горожане отказались впускать войска Януша Радзивилла, заявив, что «мы де все будем битца с Радивилом, пока нам станет, а в Могилев Радивилла не пустим», а 24 августа «могилевцы всех чинов люди встречали честно, со святыми иконами и пустили в город» русские войска и белорусский казачий полк[354]. 29 августа Золотаренко сообщил о взятии Чечерска и Пропойска. 1 сентября Царь получил весть о сдаче противником Усвята, а 4 сентября — Шклова. Из всех поднепровских крепостей под контролем литовцев оказался лишь Старый Быхов, который осаждали запорожские казаки с сентября по ноябрь 1654 года.

10 сентября начались переговоры о сдаче Смоленска, который со всех сторон находился в русской осаде. Город капитулировал 23 сентября, а 25 сентября состоялся царский пир с воеводами и сотенными головами Государева полка. К царскому столу была приглашена смоленская шляхта — побежденные, причисленные к победителям.

5 октября Государь выступил из-под Смоленска в Вязьму, где 16 числа в дороге получил весть о взятии Дубровны. 22 ноября армия В. Шереметева взяла после трехмесячной осады Витебск, а затем отразила попытку польско-литовского отряда отбить город. Россия до конца 1654 года заняла белорусские земли к востоку от Днепра с 33 городами.

К России вернулся и древний Киев. После Переяславской Рады 1654 года в Киеве был размещен русский гарнизон, удерживавший город на протяжении всех перипетий русско-польской войны. Неоднократные попытки захватить город со стороны польско-литовских войск не увенчались успехом. Киев вернулся в состав Русского государства; окончательно же Польша признала принадлежность Киева России только в 1686 году…

10 февраля 1655 года после блестящей военной кампании Царь возвратился в Москву, в которой отсутствовал девять месяцев. В этот период делами в столице государства заправляла Боярская дума, но главным образом — «великий господин» Патриарх Никон. Очевидец прибытия Царя, Павел Алеппский оставил красочное описание церемонии шествия русского воинства и Царя по улицам Москвы до самого Кремля. Так как подобных описаний больше не существует, то уместно привести обширный фрагмент.

«Все двинулись и встретили Царя у Земляного вала… Городские торговцы, купцы и ремесленники вышли для встречи Царя с подарками: с хлебом, с серебряными и позолоченными иконами, с сороками соболей и позолоченными чашами… Вот описание их процессии.

Сначала несли знамя и подле него два барабана, в которые били; за ним шло войско в три ровных ряда, в ознаменование святой Троицы… Если знамя было белое, то все ратники, за ним следовавшие, были в белом; если синее, то и ратники за ним в синем, и точно так же, если оно было красное, зеленое, розовое и всяких других цветов.

Порядок был удивительный: все, как пешие, так и конные, двигались в три ряда, в честь святой Троицы. Все знамена были новые, сделанные Царем перед отправлением в поход… Первое знамя имеет изображение Успения Владычицы, ибо великая церковь этого города, она же патриаршая, освящена во имя Успения Богородицы… Второе знамя с изображением Нерукотворного Образа, в честь хитона Господа Христа, который находится у них…

Более всего поражали нас одежда и стройный порядок ратников, которые ровными рядами шли за своим знаменем. Все они, как только увидят икону над дверями церкви или монастыря или крест, снимали свои колпаки, оборачиваясь к ней, и молились, несмотря на ужасный холод, какой был в тот день. Сотники с секирами в руках также шли подле знамени. Таким образом, они продолжали двигаться почти до вечера.

При приближении Царя все они встали в ряд с двух сторон от дворца до Земляного вала города; при этом все колокола в городе гремели, так что земля сотрясалась. Но вот вступили в Кремль государственные сановники; затем показались царские лошади, числом 24, на поводу, с седлами, украшенными золотом и драгоценными каменьями. Царские сани, обитые алым сукном, с покрывалами, расшитыми золотом, а также кареты со стеклянными дверцами, украшенные серебром и золотом. Появились толпы стрельцов с метлами, выметавшие снег перед Царем.

Вступил в Кремль благополучный Царь, одетый в царское одеяние из алого бархата, обложенное по подолу, воротнику и обшлагам золотом и драгоценными каменьями, со шнурами на груди, как обычно бывает на их платьях. Он шел пешком с непокрытой головой; рядом Патриарх, беседуя с ним. Впереди и позади него несли иконы и хоругви; не было ни музыки, ни барабанов, ни флейт, ни забав, ни иного подобного… но певчие пели…

Всего замечательнее было вот что: подойдя к нашему монастырю, Царь обернулся к обители монахинь, что в честь Божественного Вознесения, где находятся гробницы всех княгинь; игуменья со всеми монахинями в это время стояла в ожидании; Царь на снегу положил три земных поклона перед иконами, что над монастырскими вратами, и сделал поклон головой монахиням, кои отвечали ему тем же и поднесли икону Вознесения и большой черный хлеб, который несли двое; он его поцеловал и пошел с Патриархом в великую церковь (Успенский собор. — А. Б.), где отслушал вечерню, после чего поднялся в своей дворец»[355].

Успешные действия против Речи Посполитой и укрепление русских позиций вызвали обеспокоенность и неприятие у другого извечного русского врага — Швеции. В 1655 году шведский король Карл X Густав (1622–1660, Король с 1654 года), воспользовавшись ослаблением Речи Посполитой в результате русско-польской войны, начал против нее войну. Шведские войска осуществили стремительное вторжение в пределы Речи Посполитой, заняли древнюю столицу Краков и новую столицу (с 1596 года) Варшаву.

Польша оказалась на краю гибели. Король Ян-Казимир, прихватив казну и коронные драгоценности, в 1655 году бежал из своего «великого королевства» в Силезию. На следующий год в Польше вспыхнуло восстание, которое привело к изгнанию оккупантов. Заключив со Швецией мирный договор в 1660 году, Ян-Казимир отказался от прав на Швецию и Северную Ливонию. В 1667 году было заключено Андрусовское перемирие с Россией, по которому Речь Посполитая уступала Левобережную Украину и Смоленск. Но Польша погрузилась в период внутреннего брожения. 16 сентября 1668 года Король отрекся от престола, уехал во Францию, где и умер (1672) в католическом монастыре в звании аббата…

Шведская дипломатия старалась разорвать союз Богдана Хмельницкого с Москвой, предлагая гетману в обмен совместный раздел Речи Посполитой. Утверждение шведского господства на западных рубежах России превратило бы Швецию в сильнейшую силу, и тогда решение Россией жизненно важной стратегической и экономической задачи — получение выхода к Балтийскому морю — стало бы вообще нереальным. В этих условиях Москва пошла на заключение перемирия с Речью Посполитой и в мае 1656 года объявила войну Швеции.

Большую роль в принятии данного решения сыграл выдающийся дипломат Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (1605–1680). Ордин-Нащокин считал, и эту позицию полностью разделял Царь, что война со Швецией за выход в Балтийское море является для страны более важной, чем продолжение изнурительной войны с Польшей за Украину.

Карьера Нащокина была удивительной за весь период Московского Царства XVII века. Он стал первым мелкопоместным дворянином — сын чиновника из Пскова, — получившим боярство (1667) и высокие должности, не благодаря семейным и родовым связям, а вследствие личных способностей, что было высоко оценено Алексеем Михайловичем, особо ценившим прилежание и преданность Ордина-Нащокина. В одном случае Самодержец явил просто неслыханную, воистину царскую милость к своему преданному соратнику.

В начале 1660 года случилось у Ордина-Нащокина великое горе с сыном Воином Афанасьевичем. Находясь при отце в то время, когда тот был на воеводстве в Царевичеве-Дмитриеве (Кокенгузене), городе в Ливонии[356], молодой Нащокин заведовал его секретной перепиской и иностранной корреспонденцией, переписывался с Царем и пользовался его милостью и покровительством. Частые сношения с польскими людьми и поездки в Варшаву по поручениям отца оказали на него сильное влияние, закордонные порядки просто очаровали молодого человека. И он пошел на предательство: с некоторыми секретными документами и значительной суммой денег Воин бежал к Польскому Королю Яну-Казимиру.

Ходили слухи, что помимо «любви к Европе» молодым Нащокиным двигало и оскорбленное личное чувство. Отец за нерадивость в службе и притеснения латышей приказал наказать сына битьем батогами прилюдно, на площади[357]. Любитель французских и польских книжек, Воин Афанасьевич этого простить не мог. Через пять лет он раскаялся, вернулся, был прощен, но заметной общественной карьеры не сделал. Известно, что с 1668 года в звании стольника служил воеводой в Галиче. Но все это случится много позже.

Узнав о предательстве сына, отец был убит горем; уведомил Царя о своем несчастье и попросил отставку. Совершенно неожиданно Алексей Михайлович отнесся к горю Нащокина с трогательным пониманием и составил ему задушевное личное послание. Случай был из ряда вон выходящим: Царь утешал простого «думного дворянина», что было просто неслыханно!

«Просишь ты, чтобы дать тебе отставку; с чего ты взял просить об этом?» — восклицал Царь. Во времена Иоанна Г розного такой поступок сына мог стоить отцу головы. Один из историков логично заключал, что «Ордин-Нащокин ждал царской опалы и просил отставки, но вместо этого получил теплое, участливое письмо Алексея Михайловича»[358].

Письмо было настолько сострадательным, что могло согреть застывающее от обиды и горя сердце Афанасия. Царь пытался подобрать нужные слова в подобной тяжелой ситуации; даже самого Воина он не стремился обвинять, а ссылался на его молодость и горячность: «сын твой сплутал, знатно то, что с молодоумия то учинил»[359], «он человек молодой, хощет создания владычня и творения рук Его видеть на сем свете»[360].

Повелитель державы старался приободрить Ордина-Нащокина, проводя параллель между Афанасием Лаврентьевичем и праведным Иовом, наставляя отца, что нельзя отчаиваться, надо лишь уповать на волю Бога. А об его отставке Государь даже слышать не хочет и велит продолжать службу «Божие и наше Государево дело совершать, смотря по тамошнему делу»[361] и в заключение написал: «А нашего государского не токмо гневу на тебя к ведомости плутости сына твоего ни слова нет»[362]…

Первоначально военные действия против Швеции шли успешно для России. Царские войска взяли Дерпт (Тарту), Динабург (Даугавпилс), осадили Ригу. Но добиться дальнейших успехов не удалось. Осада Риги была снята. Это было вызвано тем, что резко обострилась ситуация на Украине. После смерти Богдана Хмельницкого в августе 1657 года новый пропольски настроенный гетман, «киевский шляхтич» Иван Выговский (†664) заключил договор с Речью Посполитой о совместных действиях против России[363]. Этого отступника Алексей Михайлович назвал «клятвопреступником и возлюбленным дьявольским»[364].

Возобновление войны с Польшей заставило Россию искать мира со шведами и в декабре 1658 года заключить в Валиесаре (имение около Нарвы) трехлетнее перемирие, по условиям которого за Россией сохранялись территории, занятые во время войны русскими войсками в Ливонии. В этот период складывается польско-шведская военная коалиция против России. В таких обстоятельствах русское правительство вынуждено было пойти на подписание мирного договора со Швецией на любых условиях. В 1661 году по Кардисскому миру[365] все приобретения в Ливонии Россия возвращала Швеции. Таким образом, проблема выхода к Балтийскому морю оставалась для России нерешенной вплоть до начала XVII века, до Царя-Императора Петра I, но мирная передышка в противостоянии со Швецией была достигнута…

Война целиком погрузила Алексея Михайловича в сложные военные и дипломатические заботы; некогда порой было и дух перевести. Отголоском этих усилий стали сохранившиеся письма («грамоты») Царя, посылаемее разным должностным лицам. Эти документы с очевидностью показывают, насколько глубоко Царь ориентировался в сложившейся обстановке, как непросто ему было принимать решения, насколько велика была потребность в получении надежной информации.

В январе 1655 года Самодержец сообщал А. С. Матвееву. «Посланник приходил от Свейского (шведского. — А. Б.) Карла Короля думной человек, а имя ему Удде Удла, а таков смышлен, и купить его то дорого дать, что полтина, хотя думной человек. Мы, Великий Государь, в десять лет впервые видим таково глупца посланника, а прислан ненароком такой глупец, для проведывания, что мы, Великий Государь, будем ли в любви с Королем, и про то нам подлинно ведомо; а братом не смел Король писатца к нам, Великому Государю…

И Смоленск им не таков досаден, что Витебск да Полоцк, потому что отнят ход по Двине в Ригу, а Король в листу своем первом пишет, чтобы вечное докончание подкрепить послами, а он посылает посла своего к нам, Великому Государю, да будто любя меня, прислал обвестить посланника да думного человека, и мы мним, не сколько от любви, а скорее от страху. Тако нам, Великому Государю, то честь, что прислал обвестить посланника, а се думного человека, хотя и глуп, да что же делать, такая нам честь; а в другом листу пишет, чтобы не воевать Курлянского, для его королевские дружбы, а он де, Курлянской[366], ему, Королю, друг. И мы, Великий Государь, отказали тем, что (он) подданной Польскому Королю, а се обещался нам, Великому Государю, ничем не помогать Королю Польскому, а ныне многие курляндские немцы в полон взяты, и ныне многих посылает, будто сами наймуютца (нанимаются)»[367].

Царь точно разгадал план Шведского Короля Карла X Густава, желавшего стать безраздельным хозяином Балтийского моря и всей Северной Европы, чего после разгрома Речи Посполитой нельзя было добиться без сокрушения влияния России в этом районе. Герцоги Курляндские являлись издавна безвольными марионетками в руках своих могучих соседей и самостоятельной роли в политике не играли, о чем Алексей Михайлович прекрасно был осведомлен, как и о том, что война со Швецией неизбежна. И присылка «глупого посла», красная цена которому «полтина», и отказ шведской стороны величать Русского Царя полным титулом — все эти мелкие уколы лишний раз подчеркивали, что уже более ста лет, со времени Первого Царя Иоанна Грозного, Швеция все никак не свыкнется с мыслью, что Русь полноправная и сильная мировая держава. Она не может Русь сокрушить и закабалить, — все никак не получается, но и молча взирать на мирное развитие своего восточного соседа у шведских правящих кругов не было сил.

На тот момент «баланс» военных кампаний между Россией и Швецией был явно не в пользу России. По итогам русско-шведской войны 1610–1617 годов в феврале 1617 года (Столбовскому договору) слабая, разоренная Смутой и иностранной интервенцией Россия была вынуждена уступить Швеции территорию от Ивангорода до Ладожского озера и, тем самым, полностью лишилась выхода к Балтийскому побережью.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.