3.1. «Министр-клоун»: С.Ю. Витте в восприятии оппозиционной общественности во время революции 1905–1907 годов

21 октября 1905 года, вскоре после издания Манифеста 17 октября, министр решил провести переговоры с оппозицией и пригласить наиболее авторитетных ее представителей в правительство. В переговорах в итоге участвовали видные деятели либерально-земских кругов: председатель Московской губернской земской управы Ф.А. Головин, будущий лидер партии «Союз 17 октября» А.И. Гучков, профессор Московского университета Ф.Ф. Кокошкин, один из лидеров земского движения М.А. Стахович и др.

Витте имел все основания надеяться на поддержку своего политического курса, рассматривая манифест как серьезную уступку со стороны власти. К своему удивлению, он не услышал от делегации ничего, кроме неосуществимых в тех политических условиях лозунгов. Наиболее радикальные либеральные деятели требовали созвать Учредительное собрание на основе всеобщего избирательного права для выработки конституции и объявить политическую амнистию. Встреча разочаровала и делегатов: премьер дал понять, что власть считает эти шаги преждевременными.

В те же дни состоялась встреча Витте с П.Н. Милюковым, в ходе которой будущий лидер кадетов объяснил премьеру причину сдержанности общественных деятелей. «Общество знает ваше прошлое, и общество вам не верит, – заявил он. – Оно не знает того, на что вы имеете полномочия и на что не имеете. Но оно, естественно, опасается, что известные обществу деятели будут использованы только для прикрытия, как ширмы, за которыми будут делаться дела, которые общество одобрить не может». «Но как добиться доверия общества? – возражал граф Витте. – Ведь доверие это может быть получено только делами, а для того, чтобы дела эти были, уже нужно иметь общественное доверие и общественное действие?»[164] Милюков порекомендовал премьеру образовать временный кабинет, «деловое министерство», что тот и сделал[165].

Были в обществе и те, кто полагал, что нужно постараться достигнуть согласия с правительством, невзирая на лица. В ноябре 1905 года на земско-городском съезде октябрист А.О. Немировский провозглашал: «Когда вспыхнул пожар, его надо тушить, не раздумывая над средствами. Не время заниматься оценкой деятельности графа Витте. Важно его положение, а не его личность. Нужно знать, что ему приходится вести войну на два фронта – и против реакции, и против крайних партий. Ему нужна поддержка со стороны общества, и мы должны ему дать эту поддержку»[166].

Устойчивая дурная репутация Витте усложняла ему задачу достигнуть взаимопонимания с оппозиционной общественностью. Недоверие к Витте испытывали и представители столичной бюрократии. Показательны воспоминания графа И.И. Толстого, которого Витте пригласил в свой кабинет на должность министра просвещения. Принять это предложение оказалось для графа Толстого совсем не легко: «Сам Витте внушал мне мало доверия: отдавая дань справедливости его уму и ловкости, мне казалось, что он должен быть человеком беспринципным, фальшивым и честолюбивым»[167].

Ситуация в стране осенью 1905 года была очень неспокойной. Параллельно с официальным правительством действовал Петербургский Совет рабочих депутатов, призывавший к неповиновению власти. В стране ширилось забастовочное движение, не прекращались беспорядки. Однако до конца ноября премьер не предпринимал энергичных мер по подавлению революционных волнений.

Многие полагали, что граф растерялся. А.С. Суворин в «Новом времени» затронул болезненный для премьера вопрос о противостоянии между его правительством и Советом рабочих депутатов, возглавляемым Г.С. Хрусталевым-Носарем: «Завтра эти “молодцы” арестуют графа Витте и посадят его в казематы Петропавловской крепости – ‹…› я нимало не удивлюсь»[168]. Статья явно задела Витте за живое, потому что он упоминал о ней на страницах своих воспоминаний[169].

Причину столь резкого отклика на злободневные политические события Суворин объяснил в одном из последующих фельетонов: «Меня спрашивают, ‹…› как я мог похвалить г. Хрусталева-Носаря, ‹…› когда он из кожи вон лез, чтобы разорить и пустить по миру Россию. Отвечаю. Потому что я не вижу на противной стороне людей, которые “из кожи вон бы лезли” для того, чтобы спасти Россию»[170].

Высказался в беседе с великим князем Николаем Николаевичем по поводу этих статей Суворина и сам император: «Плохая у Витте печать… Даже “Новое время” и то поносит и отказывает ему в доверии». Суворин, узнав об этих словах Николая II, был уязвлен и передал Витте через его секретаря: «Мы ничего от правительства и его главы графа Витте, ничего, решительно ничего не требуем ‹…› пусть требуют разные там Милюковы, Гессены, Винаверы и Пропперы. Мы только высказываем наши сомнения в результатах нерешительности действий правительства…»[171]

К обсуждению этой темы подключился в ноябре 1905 года и М.О. Меньшиков: «Ропот против графа С.Ю. Витте слышишь теперь в большом обществе. Рассчитывали в его лице найти человека сильной воли, решительной, активной, между тем продолжается все та же эра казенных бумаг и казенных слов, и даже тон последних потерял остатки прежней уверенности. ‹…› Так или иначе, общество изумлено и напугано параличом власти, похожим на содействие ее врагам». Далее Меньшиков прибегал к ловкому тактическому приему: выразив мнение, широко распространенное в обществе, он при этом не задевал Витте лично и таким образом смягчал удар, нанесенный Сувориным. Заверяя публику, что продолжает верить в «государственный ум» премьер-министра, публицист писал: «Позволю себе в качестве догадки приписать ему хитроумный план, который, если удастся, назовут, может быть, гениальным, если не удастся – безумным»[172].

Как следствие растерянности графа расценивал его действия и император. Николай II писал своей матери 10 ноября 1905 года: «…Не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка, прежде всего. Между тем действия кабинета Витте создают странное впечатление какой-то боязни и нерешительности»[173].

В.А. Маклаков видел разгадку поведения Витте в его надеждах на активную поддержку со стороны либеральной общественности[174]. Подобные мысли существовали и в окружении Витте, где, по утверждению чиновника министерства, П.П. Менделеева, считали, что «сокровенным желанием» премьера «было остаться главным исполнительным органом сильной, возможно менее ограниченной верховной власти и вместе с тем пользоваться доверчивой поддержкой русской общественности», и именно в этом была «его ошибка», ибо он хотел «примирить непримиримое»[175].

Чрезмерные надежды Витте возлагал на периодическую печать. Уже на следующий день после издания Манифеста 17 октября он пригласил в свой особняк ее представителей, «находя, что пресса может оказать наиболее существенное влияние на успокоение умов»[176]. Встреча не оправдала ожиданий премьер-министра. Признавая «какой-то особый вид помешательства масс», Сергей Юльевич сделал малоутешительный вывод: «…для меня было ясно, что опереться на прессу невозможно и что пресса совершенно деморализована. Единственные газеты, которые не были деморализованы, – это крайние левые, но пресса эта открыто проповедовала архидемократическую республику ‹…› вся же правая [пресса. – Э.С.] поджала совсем хвост ‹…› замолкла и ожидала, куда судьба направит Россию». Итак, резюмировал Витте, «ожидать помощи от помутившейся прессы я не мог»[177].

В оценке периодической печати с Витте был согласен и один из самых либеральных министров его кабинета, уже упомянутый граф И.И. Толстой. Отмечая передергивание фактов публицистами и лихость их оценок, он вспоминал: «Как “Русские ведомости” не стесняются правдой, когда нужно доказать превосходство кадетских предвзятых теорий, так “Новое время” лжет на каждом шагу, когда нужно окатить помоями инородцев…»[178]

Витте продолжал пользоваться уже испытанными им ранее методами работы с прессой, которые в условиях цензурных послаблений не были, однако, столь же эффективными. Начальник Главного управления по делам печати А.В. Бельгард вспоминал, что в середине октября Сергей Юльевич обратился к нему с просьбой запретить одну из газет, в которой была помещена статья, порочащая честь правительства. «Тогда, – пишет Бельгард, – я понял, насколько граф не ориентируется в новой ситуации, когда прессу практически невозможно было контролировать»[179].

В январе 1906 года на одном из заседаний правительства Витте жаловался членам Совета министров: когда он желает напечатать извещение или разъяснение существующих законов, ему приходится приложить немало усилий, чтобы найти, кто бы это напечатал[180]. В таких условиях стала ясной необходимость создания официальной газеты, которая поясняла бы публике точку зрения правительства. Официальный «Правительственный вестник» для этих целей явно не подходил. В результате долгих обсуждений было решено издавать газету «Русское государство» под редакцией верного премьеру А.Н. Гурьева[181]. Уже в том же январе 1906 года выход «Русского государства» анонсировался в официальных изданиях империи. Но, вопреки широкой рекламе и серьезной подготовительной работе, с первых же дней выхода газеты возникли серьезные проблемы с ее распространением. 3 февраля Гурьев докладывал Бельгарду, что «за первым номером газеты никто из газетчиков не явился, несмотря на неоднократные предупреждения о предстоящем выходе. Несомненная злоумышленность явствует уже из того, что газетчики не брали издания даже даром, ссылаясь на отсутствие разрешения со стороны своих контор и старост»[182].

Тогда же, в феврале 1906 года, А.В. Богданович записала в своем дневнике: «Новую газету “Русское государство” все считают безобразной газетой. Ее ведет Гурьев, протеже Витте; ассигновано, чтоб ее поставить, 600 тысяч рублей, сотрудники там – Колышко, Мамонов – все клевреты Витте»[183]. Степень участия графа в издании этой газеты действительно не была секретом, многие, в их числе и В.И. Ленин, справедливо оценивали «Русское государство» как «виттевский орган»[184].

Одно из стихотворений известного журналиста А.В. Амфитеатрова, имевших широкое хождение, было посвящено «Русскому государству»:

Хвален еси, сочинивший ны «Русское государство»!

Девять тысяч на завтраки, – что может быть слаще?

Восписуем же, братие, что – несть власти аще!

Девятьсот тысяч бюджета! – пляшите, зовите:

Славься сим, болярин, граф Сергей Юльевич Витте![185]

Эти стихи, судя по всему, были весьма популярны: в 1906 году их выпустили в Париже отдельной книгой[186].

Витте продолжал работать и с крупной печатью. По воспоминаниям его секретаря, А.А. Спасского-Одынца, Сергей Юльевич внимательно следил за текущими публикациями – российскими и иностранными: «В сводках обзора иностранной печати, которые подавались мною графу два раза в неделю, красный карандаш графа изображал то знаки вопроса, то восклицания, то пометку на газете: “Необходимо опровергнуть!”»[187]

Разуверившись в возможности мирного пути успокоения страны, Витте перешел к жесткому подавлению революции. В конце ноября 1905 года были арестованы члены Петербургского Совета рабочих депутатов, а в декабре – подавлено Московское вооруженное восстание. Подобный переворот тактики министра был воспринят либеральной общественностью как подтверждение его двуличности и лицемерия. Эта тема стала центральной для сатирических журналов конца 1905-го – 1906 года:

Умом Вам Витте не понять,

Аршином чести не измерить…

Но время, кажется, сказать:

Он может только лицемерить[188].

В сатирической печати главными чертами Витте оказывались лукавство, лицемерие, беспринципность и отсутствие четкой политической позиции. В популярном журнале «Спрут» была напечатана эпиграмма на Витте:

Когда господь тебя творил,

Он миссию твою предвидел:

Стыдом тебя он не обременил,

Но языком лукавым не обидел[189].

Репутация Витте как беспринципного политика легла в основу стихотворения А.В. Амфитеатрова «Акафист смутителю неподобному Сергию Каменноостровскому» (дом графа находился на Каменноостровском проспекте в столице):

Радуйся, на два фронта играние всегдашнее!

Радуйся, забвение сегодня про вчерашнее!

Радуйся, готовность лгать в ежеминутие!

Радуйся, Хлестакова за пояс заткнутие!

Радуйся, друзей своих и сотрудников предательство!

Радуйся, новоиспеченное сиятельство!

Неподобный отче Сергие Каменноостровче,

Радуйся![190]

Вскоре после публикации этого стихотворения в газете «Русь» она была закрыта полицией. Неизвестный корреспондент в марте 1906 года писал Амфитеатрову в Париж: «Ваш акафист графу Каменноостровскому, однако, продолжает продаваться на улицах»[191]. «Акафист» получил впоследствии широкое нелегальное распространение во многих городах России, а за его хранение привлекали к судебной ответственности[192]. Стихотворение, основываясь на уже сложившейся к тому времени репутации сановника, само в свою очередь подпитывало ее.

Стремление Витте одновременно и угодить старым порядкам, и приноровиться к новым обыгрывалось в известной карикатуре «Отставка и с левой и с правой», помещенной в журнале «Жупел». Граф изображался с двумя флагами в руках: в правой – российский трехцветный, а в левой – красный. Подпись под карикатурой в «Альбоме революционной сатиры» гласила: «Его двуличная политика репрессий и поблажек не удовлетворила левых, а после подавления революции не нужна стала и правым (самодержавию)»[193]. Рисунок поместили в журнале в качестве анонимного, но его автором был Б.А. Кустодиев[194].

Как лицемерие расценивались и отдельные действия премьер-министра. В ноябре 1905 года Сергей Юльевич обратился к Петербургскому Совету рабочих депутатов с воззванием, начинавшимся словами «Братцы рабочие!»[195]. Оно не имело успеха, а Совет откликнулся на этот призыв телеграммой, выражая «крайнее изумление бесцеремонности царского временщика, позволяющего себе называть петербургских рабочих “братцами”. Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят»[196]. По мнению камергера И.И. Тхоржевского, это обращение было одной из «политических безвкусиц» Витте[197].

Этот эпизод дал повод для критики многим оппозиционным изданиям, и, в частности, на него откликнулся Саша Черный:

В свет пустил святой синод

Без цензуры святцы,

Витте-граф пошел в народ…

Что-то будет, братцы?..[198]

По-видимому, воззвание С.Ю. Витте все же повлияло на некоторых представителей рабочего класса, с пролетарской грубостью выразивших свое отношение к министру на стенах уборной Александровского сада в Санкт-Петербурге:

Это, братцы, не годится:

Ж… пальцем подтирать.

А так надо изловчиться

Языком ее лизать[199].

На мой взгляд, этот факт красноречив сам по себе: очевидно, обращение действительно достигло своего адресата, но имело прямо противоположный желаемому результат.

Примечательна карикатура «Я знаю, как спасти Россию». В цитируемом издании под рисунком размещена подпись: «Карикатура изображает графа Витте, за спиной которого находятся П.Н. Дурново в жандармской шапке, а также пушки и плетки, символизирующие карательные отряды»[200]. В карикатуре обыгрывается беседа между премьер-министром и делегатами от «Союза 17 октября», в ходе которой Витте якобы обронил фразу «Я знаю, как спасти Россию», усматривая рецепт спасения в союзе общественных сил с правительством[201].

По поводу того, произносил ли премьер подобную фразу или это не более чем выдумка оппозиционной печати, мнения разделились. В.И. Гурко в своих мемуарах не ставит под сомнение, что слова эти принадлежат Витте[202]. А.С. Суворин в одном из «Маленьких писем», напротив, заявлял: «Я имею основание утверждать, что граф Витте никому не говорил этой фразы…»[203] Сам Сергей Юльевич в одном из недатированных писем Суворину, уже будучи в отставке, убеждал издателя: «Я вопреки газетным уверениям никогда и никому не говорил, что знаю, как спасти Россию»[204].

Так или иначе, эта фраза неоднократно цитировалась на страницах либеральных газет и сатирических журналов, использовалась несколькими провинциальными газетами в откликах на смерть государственного деятеля[205]. Приведенные данные свидетельствуют о широкой известности сюжета.

Не добившись желаемой поддержки, граф был вынужден составить свой кабинет из представителей прежней бюрократии. Назначение на пост министра внутренних дел бывшего директора Департамента полиции П.Н. Дурново, пользовавшегося репутацией ретрограда, настроило общественность против правительства. «Мы не понимаем лишь одного, – вопрошали “Русские ведомости”, – как граф Витте не видит, что при таком управляющем Министерством внутренних дел, как Дурново, призывы к успокоению теряют всякий смысл»[206]. Сходным образом объяснил отказ сотрудничать с правительством А.И. Гучков: «Мы в этом отношении [в качестве членов правительства Витте. – Э.С.] бесполезны, потому что тот капитал, на который вы рассчитывали, будет в пять минут растрачен, если противник всякой общественности становится во главе министерства»[207]. Репутация, которую имели члены кабинета, неизбежно распространялась и на графа.

В ряде сатирических произведений Витте и Дурново «выступают» вместе. В одном из стихотворений П.Н. Дурново назван «пулеметным сродником» премьер-министра, а сам Сергей Юльевич величается «Его карательством»[208]. Вместе с тем, представляемые как единомышленники, они выполняют разные функции:

Их только два,

Их всякий знает.

О них молва

Не умолкает.

Один, встречая,

Вас очарует,

Наобещает

И поцелует.

Другой же в «стиле»

Совсем отличном,

Не любит пыли

Пускать публично.

Глазком заметит,

Гонца спровадит,

Без шуму встретит

Да и посадит[209].

Примечательна карикатура М.Л. Шафрана «Министр-клоун и свинья». В виде свиньи изображен П.Н. Дурново, что отсылает к известной истории с его любовными похождениями. Бывший в то время директором Департамента полиции, Дурново заподозрил, что любовница изменяет ему с итальянским послом. Мучимый ревностью, он приказал перлюстрировать переписку дипломата. Посол пожаловался Александру III, который и наложил гневную резолюцию: «Отправить эту свинью в Сенат!»[210] «Клоуном» представлен Сергей Юльевич – карикатура воспроизводит закрепившуюся за ним к тому времени репутацию.

Оценка Витте как «клоуна» (или «жонглера»[211]) была наиболее общей для критиков премьер-министра «слева». Его прагматизм рассматривался не иначе, как «виляние хвостом»[212] и политиканство: «Граф Витте поправел! Граф Витте полевел! То и другое делается с помощью языка»[213].

«Министром-клоуном» назвал Витте и В.И. Ленин в одной из своих статей в октябре 1905 года. Расценивая действия графа как беспринципность и оппортунизм, лидер партии большевиков заявлял: «Витте потирает от удовольствия руки, видя великие успехи своей удивительно хитрой игры. Он сохраняет невинность либерализма. ‹…› А в то же время он приобретает вместе с невинностью и капиталец, ибо он остается главой царского правительства, сохраняющего в своих руках всю власть и выжидающего лишь наиболее удобного момента для перехода в решительное наступление против революции. Это – министр-клоун по своим приемам, “талантам” и по своему назначению»[214].

Витте и Дурново часто воспринимались как представители ненавистного правительства и, стало быть, действующие заодно. Один из воинственно настроенных современников писал в перехваченном затем послании: «Реакция победила. И подлая компания Витте – Дурново и проч. сволочи, во главе со своим коронованным ослом [имеется в виду Николай II. – Э.С.], восторжествовала»[215]. Автор частного письма, датированного 1907 годом, называл Витте «всероссийским мошенником», при этом отмечая его «бравых сотрудников[,] Трепова и Дурново»[216]. Такие оценки правительства «Витте – Дурново» в просмотренных мной документах не единичны[217].

В условиях революции именно предшествующая репутация Витте определяла многое в отношении к первому премьер-министру. Образ Сергея Юльевича – всесильного и жесткого бюрократа открыл ему дорогу во власть. Витте, который существовал в реальности (при всей условности такого определения), и то, чего от него ждали, основываясь на его прошлом, существенно различались. Репутация же отчасти и погубила его на новом посту. Для оппозиционно настроенной общественности граф стал «министром-клоуном», беспринципным политиком неоправданного компромисса и олицетворял собой бюрократический строй Российской империи. Его критиковали за то, что манифест не может считаться настоящей конституцией, потому что не дает серьезного увеличения политических свобод. Многих очень волновало, может ли человек, который сформировался и стал успешен при старом порядке, быть искренним инициатором перемен. Публика полагала, что если бы он не был связан с самодержавной бюрократией, то мог бы добиться большего в вопросе дарования политических свобод. На деле его полномочия на посту председателя правительства были сильно ограниченны, но миллионы современников были уверены в обратном. Репутация Витте не в меньшей степени, чем его политические шаги, влияла на их действия и отношение к государственному деятелю.