5.2. «…И все тот же Витте. Сговорились они, что ли?»: пьеса А.И. Южина-Сумбатова «Вожди»

Символично, что появление пьесы Колышко совпало по времени с постановкой другого драматического произведения. В декабре 1908 года на сцене столичного Императорского Александринского театра появилась пьеса с похожим сюжетом – «Вожди»[703]. Автором ее был князь А.И. Южин-Сумбатов – известный драматург и театральный деятель. В главном герое пьесы публика также видела намек на опального сановника. Причин для сравнения «Вождей» и «Большого человека» было несколько. Во-первых, главным героем «Вождей» тоже являлся сильный и энергичный сановник, претворяющий в жизнь некий смелый проект. Во-вторых, в сочинении Сумбатова, как и в «Большом человеке», сталкивались два мировоззрения: дореформенное – старое и провозглашаемое главным героем – новое. Наконец, в «Вождях» снова изображалась среда высшей бюрократии.

По-видимому, Сумбатов позаимствовал идею произведения у Колышко, поскольку входил в число первых читателей черновика «Большого человека». Еще в сентябре 1908 года, когда информация о пьесе князя только проникла в печать, Колышко писал Суворину:

О пьесе Сумбатова я тоже много слышал. Удивляет меня сходство ее с моей. Я дал Сумбатову прочесть мою пьесу в мае, и он мне ни звуком не заикнулся, что пишет пьесу на ту же тему. Когда же я его спросил, что и он на эту же тему пишет, он ответил уклончиво и сказал определенно лишь одно – что написал всего лишь один акт его пьесы. Меня удивляет одно – почему его пьесу сочли возможным ставить на Алекс[андринской] сцене, когда Теляковский определенно выразился, что на тему о Витте он пьесу не примет[704].

В самом деле, почему «Вожди» были поставлены на императорской сцене? Заглянем в дневник директора императорских театров, В.А. Теляковского. 5 сентября 1908 года князь ознакомил его со своим произведением:

Вечером у меня был Южин[-Сумбатов] и читал свою новую пьесу «Вожди». Пьеса написана на современные события. Я редко слышал что-нибудь более скучное, напыщенное и длинное. Чтение началось в 8 час[ов] 20 м[инут] и окончилось около 12? часов ночи. ‹…› Главная ошибка в самой концепции в плане пьесы та, что он взял за основу политику и к ней пристегнул жизнь, вместо того чтобы сделать наоборот. Политика могла бы оживить пьесу, но, являясь основой и сутью, сделала все разговоры левых, правых и средних крайне скучными и монотонными. Кроме того, вся эта белиберда уж так надоела в газетах и разных подворотных листах. Слог напыщенный, витиеватый и ненатуральный. Это какой-то пошлый турнир фраз, заученный и подготовленный, – так в жизни не разговаривают, и слава Богу. Женщины выведены такие, каких нет. Я извинился перед Южиным, что буду пьесу критиковать, и высказал все это – конечно, в более мягкой и деликатной форме[705].

Сумбатов, узнавший о замысле Колышко в мае, в короткий срок написал первую версию текста. Уже в сентябре черновик был полностью закончен, хотя нуждался, судя по реакции первого зрителя, в существенной доработке. Впрочем, очевидно, что Сумбатов не придавал большого значения художественным средствам и стилистическому оформлению – важнее была «политическая» подоплека произведения.

Теляковский и Южин-Сумбатов много лет поддерживали дружеские отношения, которые продолжались и после революции 1917 года, о чем свидетельствует их переписка[706]. Хорошие личные отношения драматурга и театрального чиновника были не единственной причиной постановки пьесы на Александринской сцене. Теляковский, по признанию современников, «в смысле обновления театра, в смысле допущения в него новых течений, новых направлений и в декоративном, и в сценическом деле сделал больше, чем все его предшественники, вместе взятые»[707]. К примеру, в 1907 году он пригласил на службу в императорские столичные театры одиозного режиссера Всеволода Мейерхольда (после того как последний рассорился с В.Ф. Комиссаржевской и со скандалом покинул ее театр). Теляковский стремился утвердить на императорской сцене современный репертуар, перечитывал с этой целью множество отечественных и зарубежных новинок. В пьесе Сумбатова присутствовала актуальная и востребованная публикой политическая тема, но намек на отставного сановника был не столь очевиден, как у Колышко.

Несмотря на аналогичный выбор сюжета и главных героев, сходство драматических произведений ограничивалось внешними чертами. У Колышко акцент был сделан на политическую злободневность, публицистическую сатиру. Политическая же сторона «Вождей» стала лишь фоном для отображения любовной и психологической линии. Иначе говоря, если в «Большом человеке» высокопоставленный сановник – в центре сочинения, то в «Вождях» он – только одна из сюжетных линий. Рецензент журнала «Театр и искусство» определил это различие следующим образом: «То, что хорошо у Сумбатова ‹…› собственно, имеет мало отношения к действительности “большого человека”, мало отвечает бытовой правде, и в этом отношении “Вожди” уступают “Большому человеку”. Наоборот, пьеса Колышко, гораздо ближе, документальнее захватывая среду, уступает пьесе Сумбатова в смысле театральной техники и широкого сценического письма…»[708]

Отмечалось, что и по качеству постановки «Большой человек» уступает «Вождям». Один из рецензентов так описывал свое впечатление: «В общем же, в сценической обработке [ «Большого человека»] допущена словно намеренная небрежность, приемы сплошь и рядом отдают глубокой стариной, как будто автор совершенно равнодушен к современным требованиям театра»[709].

Газетчики сопоставляли драматические произведения[710]. «Биржевые ведомости» активно пропагандировали сочинение Колышко, не гнушаясь откровенной ложью. Так, в редакционной статье в декабре 1908 года утверждалось, что «Вожди» якобы сняты с репертуара, поскольку не пользуются успехом у публики. В то же время, уверяла газета, «Большой человек» неизменно делает полные сборы. Издание резюмировало: так как на императорской сцене шли «Вожди», а не «Большой человек», казна понесла существенный материальный урон[711]. Этой уткой «Биржевые ведомости» преследовали одну цель – прорекламировать произведение своего сотрудника Колышко.

Судя по дневниковым записям Теляковского, «Вожди» шли вплоть до начала февраля 1909 года и делали неплохие сборы (всего – двадцать один сбор, хотя это и более скромно по сравнению с сорока сборами «Большого человека»)[712]. Любопытно, что на десятом, аншлаговом представлении «Вождей» 30 декабря 1908 года присутствовал министр императорского двора барон В.Б. Фредерикс[713].

Однако гораздо существеннее то обстоятельство, что в прототипе главного героя пьесы Сумбатова публика также видела Витте. «Биржевые ведомости» приводили на своих страницах следующий диалог, имевший место на премьере «Вождей»:

Среди чиновничества и военных чувствуется повышенный интерес к пьесе, в особенности в тех местах, где речь о «назначениях», «повышениях», «подкопах» и колебаниях почвы под министром. Видимо, чувствуется что-то близкое, знакомое, пережитое в тех или иных оттенках.

– Третью[714] пьесу нынче смотрю, – говорит бюрократического вида господин почтительно склоняющемуся перед ним собеседнику, – и все тот же Витте. Сговорились они, что ли?

– Нельзя не согласиться, ваше превосходительство, что ведь действительно фигура-то уж больно эффектная, самая эффектная в этом хаотическом периоде[715].

Судя по всему, Сумбатов, опытный драматург и актер, тоже чувствовал, что в сложившейся ситуации они с Колышко стали прямыми конкурентами. При этом князь стремился извлечь максимальную коммерческую выгоду из зрительского интереса к злободневному сюжету. В марте 1909 года, когда в Москву привезли «Большого человека», он попросил дирекцию театра перенести «Вождей» на следующий сезон. Теляковский записал в дневнике 2 марта 1909 года: «Южин[-Сумбатов] уже запутался в интригах ‹…› рассчитал, что невыгодно давать в конце сезона. Конкуренция “Большого человека” и тому подобные расчеты»[716].

Объединяло фабулы произведений и то, что в обеих пьесах главный герой – исключительный, сильный человек. Публицист «Московских ведомостей», размышляя об этих произведениях, заявлял:

В Колышко очень характерна тоска по сильному человеку, все ярче и ярче проступающая в настоящее время. Нам до тошноты надоел этот апофеоз слабости, апофеоз «лишних людей», непригодных для жизни и для деятельности. Этот образ, мягкий и поэтичный у Тургенева, все более и более опошлился и, вспыхнув последним пламенем у Чехова, уже не мог больше возвратить к себе прежних черт своего былого обаяния. Философия Ницше влечет к себе нашу молодежь. Наша литература стоит на пороге сильного человека. Вот этим и объясняется, что авторы ринулись к графу Витте. В свое время он мог казаться чем-то выходящим за рамки обыкновенных людей[717].

Идеи Ницше были популярны среди читающей публики начала XX века, поэтому к приведенным словам автора «Московских ведомостей» следует относиться критически. Но мысль, что появление этих пьес соотносится с общей атмосферой декаданса, с ожиданиями крупной, сильной личности, представляется любопытной. Тот факт, что в центре двух популярных театральных постановок оказался человек, разительно отличающийся по масштабу от действующих бюрократов, показателен сам по себе. Лучшим доказательством этой тенденции в общественном мнении служит и заимствование Сумбатовым главной идеи «Большого человека». «Воровать» имеет смысл только ту идею, которую можно «продать». Следовательно, и идея обеих пьес, и прототип их главных героев были в этот период необычайно востребованными публикой.

С точки зрения классического театра появление подобных пьес воспринималось, конечно, негативно. Театральная жизнь, как и другие стороны российской жизни, протекала в непрерывной борьбе консервативной и новой, капиталистической тенденций. В обществе раздавались упреки: с одной стороны – в отставании театра от жизни, в игнорировании новейших образцов современной драматургии, с другой – в нарушении академических традиций и коммерциализации высокого искусства.

В литературе ведутся дискуссии о взаимосвязи между сценой и политикой в позднеимперской России[718]. Настоящее исследование позволяет признать, что после 1905 года степень политизации театра была довольно высокой. Ранее пьесу, в которой обсуждались бы вопросы текущей политики, а актеров гримировали бы под реальные крупные политические фигуры недавнего прошлого, невозможно было представить себе в театре. Пьеса Колышко, несмотря на долгое утверждение цензурой, с успехом шла не только в столицах, но и на провинциальных сценах. Возможно, слишком оптимистично было бы утверждать, что русский театр начала XX века способствовал формированию гражданского общества в России[719]. Однако нельзя отрицать, что разнообразная публика, обсуждая «пьесу про Витте» в булочных и парикмахерских, вновь и вновь переживала и переосмысливала недавние масштабные реформы, вовлекаясь в политическую коммуникацию. Правительство, хоть и не приветствовало появление пьес с политическим содержанием, не чинило драматургам серьезных препятствий[720].

Бесспорно, именно в советское время театр превратился в политическую трибуну. Достаточно вспомнить знаменитую лениниану, когда актеров гримировали под лидера большевиков и они воспроизводили его походку и жесты. Однако первые такие попытки делались еще в Российской империи. Образ С.Ю. Витте лег в основу нового востребованного эталона, неразрывно связанного с капиталистической эпохой. Обращение к противоречивой фигуре реформатора сулило драматургам коммерческие выгоды, а публике позволяло вести политические дискуссии.

Ко времени своей отставки Витте подошел с уже сложившейся политической репутацией: существовали устойчивые штампы, которыми многие руководствовались при его оценке. Каждая общественная сила имела длинный «список претензий» к нему. После 1906 года репутация реформатора в общественном мнении не обогатилась новыми чертами: общество обращалось к тому или иному сложившемуся ранее образу, востребованному в зависимости от политической повестки дня.

С поразительным единодушием сразу же после отставки Витте, произошедшей в 1906 году, общественное мнение на все голоса стало рассуждать о скором возвращении графа в большую политику. Новости, связанные с Витте, охотно подхватывались газетами разных направлений. Придумывались те или иные возможные должности для графа и политические обстоятельства, при которых произойдет его новое возвышение, – неизменным в этих разговорах оставалось только имя Витте, хотя абсурдность многих слухов подтверждали и те, кто их передавал.

Опальный реформатор демонстрировал готовность отклониться при необходимости в оппозиционную сферу и даже казаться оппозиционером. Наиболее яркими такими моментами были смерть П.А. Столыпина в 1911 году, выборы в Государственную думу в 1912-м, период Балканских войн 1912–1913 годов, – когда он публично, посредством прессы, в том числе заграничной, критиковал лиц, стоящих у власти: Столыпина, Коковцова, Сазонова. Его позиция встречала сочувствие в обществе, причем и у противников «справа». Публичные высказывания отставного министра по наиболее злободневным вопросам текущей политики неизменно вызывали бурную общественную реакцию. Даже не будучи больше у власти, опальный реформатор сохранял за собой влияние и авторитет.