ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Верилось и не верилось Ларисе, что Виктор попал в беду. Казалось, что это какое-то недоразумение, чья-то злая шутка, пройдет время, все образуется, он явится к ней живым и невредимым. «А если?..» Щемило в груди, опускались руки, и думать о том, что стоит за этим «если», не хотелось. «Не мог там поосторожней…» Иногда появлялась жалость, но какая-то расплывчатая — жалко было и Витьку, и саму себя, — потом она перерастала в досаду. «Зачем это случилось, почему?!» Слезы теплыми струйками бежали по щекам. От них сделалось еще обиднее, подступила тоска, весь мир и вся жизнь стали неласковыми, а себя она чувствовала самым несчастным человеком.

За окном, по улице, громко сигналя, промчалась машина. Лариса встрепенулась, прошла в ванную комнату, тщательно умылась. Вот-вот должны были прийти родители.

Ее встречи с Виктором они не одобряли, но и не запрещали. Она-то знала, что кроется за этой видимой нейтральностью. Не дай бог, застанут свое единственное чадо, свое ненаглядное сокровище плачущим. Мать тут же присоединится к ней, начнутся уже опротивевшие взрослой девушке сюсюканья и под их аккомпанемент дотошные расспросы, а все закончится длинными нравоучениями, которые энергично поддержит отец.

Лариса включила свет, в растерянности остановилась посреди комнаты. «Что говорила Марина? Сказала, что все может быть».

Условным сигналом в дверь позвонили родители. Она вздрогнула, но к двери, как обычно, не побежала. Подошла к зеркалу, потерла слегка припухшее, заплаканное лицо.

— Почему не открываешь? — начала мать.

— Я спала.

— Ты заболела? — мать выронила на пол сумки, принялась ощупывать лоб дочери. — Говорила же, надевай кофточку!

— Пройдет, — безразлично бросила дочь.

— Какие новости на шахте? — Отец знал о случившемся, но предпочел начать издалека.

Лариса молчала.

— Говорят, авария произошла?

— Вам-то какое дело! — Она плюхнулась на тахту и заревела.

— Доченька… неужели Виктор… — охнула мать.

— Да, да, да! — Лариса истерически била ладонью по матрацу.

— Я знала, я чувствовала, я тебя предупреждала… — Мать забегала по комнате, не зная, за что взяться, что предпринять, что сказать. — Но он, слава богу, тебе еще не муж, — она остановилась, развела руками. — Чего же зря расстраиваться. Что… насмерть?..

— Отстаньте! Я ничего не знаю.

— Сколько раз повторяла: ну, зачем тебе эти шахтеры! Ты красивая, добрая, умная, к чему тебе жить в постоянной тревоге? Не зла ведь желаем. Вот отец твой… Всю жизнь простым завхозом прожил, и слава богу… — Мать успокаивалась.

— Помолчи, мама, — простонала Лариса.

— Молчу, доченька, молчу…

Впервые за много лет Лариса плохо спала. Ночью к ее постели несколько раз подходила мать. Ухом склонялась к лицу, прислушивалась. Дочь притворялась спящей. Порой появлялось желание прильнуть к матери, поплакать у нее на груди: «Мамочка, я люблю его».

А утром у входа в административный корпус Катерина Кошкарева со всей беспощадной откровенностью сообщила Ларисе:

— Обезножел Витька. Всю жизнь на колясочке теперь, если, бог даст, оклемается.

В глазах у девушки помутилось, она повернулась и побежала домой. Мельтешили трава, дорога, люди, а в голове билось: «Без ног…»

…Тропинин очнулся в больничной палате. Стоял резкий запах какого-то лекарства, его тошнило. В левом углу белела пустая разобранная кровать, на тумбочке, рядом с ним, высились объемистые пузыри с разноцветной жидкостью. Около койки, прикрепленная к высокой никелированной стойке, висела колба с бурой жидкостью. От колбы тянулись шланги, схваченные посредине защепкой с винтом, ниже по стеклянной трубочке жидкость медленными каплями падала в другой шланг, ведущий к его правой руке.

Стояла тишина, он был один. Палату рассекал надвое широкий солнечный луч.

Тропинин ощупал руку и ужаснулся. Она была перебинтована и накрепко к чему-то привязана. Он слабо пошевелил ею, боли не ощущалось. «Это же кровь вливают».

Тошнота муторным клубком покатилась к горлу. «Зачем кровь? Разве я умираю?»

В палату вошла женщина в белом халате, с трубкой фонендоскопа на шее. Виктор уставился на нее испуганными глазами, кивнул на колбу.

— Зачем это?

Женщина приветливо улыбнулась, подкрутила что-то у прищепки, капли крови участились.

— Вы потеряли немножко крови. Надо восполнить. Вас не знобит?

— Что с остальными? Там был Гайворонский, нас четверо…

— Все живы-здоровы. Бригадир ваш лежит в соседней палате. Думаем, что все обойдется, слух восстановится.

— Мои ноги?.. — больной попытался приподняться, мешала привязанная рука.

— Успокойтесь, — врач освободила руку. — В забытьи вы могли поранить иглой вену.

— Почему вену? Мне отдавило ноги.

— Не волнуйтесь. Это вредно. Все образуется, — врач осторожно стягивала с его ног покрывало.

— Что образуется? — он с издевкой, одними губами улыбнулся. «Ребенка нашли, я все знаю». — Резать будете? — в голосе прозвучала обреченность.

Врач молча осматривала ноги.

— Я вас спрашиваю! — Тропинин повысил голос.

В палату вошли двое мужчин в белых халатах и шапочках, один — с марлевой повязкой на лице.

«Вот и все. Отрежут».

Виктор отвернул от них голову. Не хотелось говорить, спрашивать, слушать. Рос протест против людей в белых халатах, будто по их вине он оказался здесь больным и неподвижным и они что хотят, то и делают с ним. Что им его ноги? Раз попал сюда, будут резать, колоть, бинтовать…

«Сейчас начнут уговаривать, успокаивать».

Жизнь входила в какую-то другую колею, зависящую от чужих людей.

— Это все? — врач без повязки кивнул на колбу.

— К сожалению… — ответила женщина и, помолчав, добавила: — Редкая группа.

— Вторая? — спросил тот же человек.

— Хуже. Третья.

— Угораздило же тебя, парень, родиться с такой группой крови!

— Нужен донор, — снимая повязку, вступил в разговор высокий, худой доктор.

Тон был властный, и Виктор решил, что он здесь начальник. Тем временем высокий бесцеремонно взял Витькину левую руку, начал щупать пульс. От этой грубости Тропинин осмелел. Взглянул врачу в глаза, тот посмотрел на часы: — Так что с донором?

— Звоним на шахту. В первой смене нет. Ждем вторую.

— Ноги когда мне резать будете? — потребовал ответа Тропинин.

— Ах, ноги… Посмотрим, посмотрим…

— Я спрашиваю, когда? — с надрывом повторил больной.

— Подыщем донора, сделаем рентгеновский снимок, тогда будем говорить конкретно. — Второй врач шагнул к двери.

…Клоков откашлялся, включил селектор и каменным от волнения голосом заговорил:

— Товарищи шахтеры и жители поселка! — К селектору была подключена поселковая радиосеть. — Молодой шахтер попал в беду. Он в больнице. Нужна кровь очень редкой группы — третьей с отрицательным резусом. Я прошу… — он вновь откашлялся и поправился: — Дирекция, профком, партком, руководство больницы обращаются за помощью. Кто обладает такой кровью, просим поделиться, — на миг замолчал, подыскивая нужные слова, и выдохнул: — По-братски… У административного корпуса шахты дежурит машина. Поторопитесь, товарищи! — Егор Петрович отложил микрофон и вытер разом вспотевший лоб.

…Плотников ни секунды не колебался. У него именно та кровь, которая нужна Тропинину. Он позвонил директору и, получив «добро», прошел к Клокову. Кабинет секретаря был до отказа забит людьми. Добровольных доноров собралось слишком много, и никто не мог вразумительно сказать о своей группе крови.

В манипуляционной они лежали рядом, бок к боку. Теплая кровь Ивана Емельяновича текла в Витькины вены. Кабинет заливал солнечный свет, на стене громко тикали часы, в больничном скверике выводил свою песню скворец. Цвела сирень, по небу белоснежными караванами плыли облака.

Боли в ногах Виктор не ощущал, они тупо ныли и не шевелились. Это пугало его. Коль не болят — значит, их уже нет. А врачи? Что врачи? Скрывают правду, конечно. Берегут его нервную систему.

Его начинало знобить. К пальцам ног медленно поползла горячая волна.

— Вся шахта пришла сдавать для тебя кровь, — сказал Плотников просто так, чтобы не молчать, отвлечь парня от этой не очень приятной процедуры.

«Весь поселок знает о случившемся и она…» — Главным было то, что знает «она», Лариса.

— Пальцы болят, — вскрикнул Виктор, мотнул головой и закусил губы, жжение становилось невыносимым.

Сквозь бинты сочилась кровь. Сестра поспешно отложила шприц, взяла жгуты. Резина больно врезалась в мышцы, горячая волна утихла, теперь она напирала выше жгутов, и Виктору показалось, что ноги его распухают и вот-вот лопнут.

— Потерпи, милый… — сестра вышла из кабинета.

И эта боль, и это «милый» схлестнулись во что-то единое, непонятно-обидное и безнадежно-обреченное. Перед глазами мелькнула Лариса, дымные терриконы; сдерживая боль и ползущий к горлу спазм, Тропинин напрягся как струна и прикрыл глаза.

Сестра вернулась с врачом, на ходу рассматривавшим рентгеновский снимок.

— Повезло тебе! — грубо сказал он Виктору. — Могло быть намного хуже… — Голос озабоченно потеплел. — Ампутируем только большой палец левой ноги. — И повернулся к сестре: — В операционную…

Тропинин ни о чем не жалел, и страшно ему не было. Даже тогда, когда худощавый, грубоватый врач туго притянул его ноги к операционному столу. От резкого постукивания хирургических инструментов, от вида пузатых шприцев с длинными иглами слегка подташнивало. Глазами он искал нож или пилу, но делал это равнодушно, просто из любопытства.

Подспудно, но все отчетливее и тревожней начинал всплывать вопрос о том, как ко всему происшедшему, а особенно к его возможной инвалидности, отнесется Лариса.

«А вдруг разлюбит? Вдруг другого парня встретит?»

Операционная сестра бесконечно долго раскладывала инструмент в одном ей понятном порядке. Где-то рядом, в соседней палате, громко стонал мужчина.

Витькину ногу с хрустом укололи, он вздрогнул и всем телом сжался. Боль тупела, и вскоре левая нога онемела, потеряла ощущение, стала деревянной. В руках врача блеснул скальпель. Хирургическая операция началась.

…Ранним утром следующего дня в палату к Виктору пробрался Вадим. Он был без халата, воровато огляделся и плотно прикрыл за собой дверь. Виктор не спал. Зашторенное окно с противоположной стороны не давало ему покоя. Там должно взойти солнце. Ничего особенного от этого восхода он не ждал, но непонятное волнение теснило грудь.

Восход явится первым в его новой жизни. А то, что она изменилась, доказывать не надо. Вот он, еще позавчера здоровый, крепкий парень, теперь не в силах оторвать от постели тело, сделать всего два шага навстречу зарождающемуся дню.

— Витя… — в горле у Вадима перехватило, и он все глотал и глотал слюну, не двигаясь с места. — Витя…

— Ва-а-а-а-дик… — он пропел это «а» с радостным восхищением, но против воли внутри его что-то дрогнуло, Витька обиженно сморщился и чуть было не заплакал, потом овладел собой, улыбнулся, вновь с радостью выплеснул: — Ва-а-а-дик…

Гайворонский шагнул к кровати и присел на стул.

— Ты хорошо выглядишь, — шепотом сказал он.

— Мне палец… хромать, наверное, буду…

— Что ты, Витя! — Вадим вскочил на ноги. — Я с самым главным врачом говорил! Он сказал, что бегать, прыгать…

— Что на шахте… и вообще в поселке? — помолчав, спросил Виктор.

Вадим, кажется, не сообразил, о чем хочет услышать Витька.

— Вот! — он подошел к двери, поднял оставленную там сумку, выложил ее содержимое на тумбочку. Плюхнулся большой чешуйчатый ананас с зеленым бантом на макушке, покатились апельсины, в стеклянной баночке чернела икра.

— Ларису не видел? — напрямик спросил Виктор.

— Мы поехали прямо со смены. Маринку тоже не удалось повидать. — Он помолчал. — Она придет, о чем ты беспокоишься. Обязательно придет! — Вадим говорил с убеждением. — Там слез, наверное, море и две речки.

— Думаешь?.. Хотя ладно. Настенька с кем?

— Забрала было Дарья Степановна к себе домой, а Настасья убежала в общежитие. Допытывается: где Витя? А мы что? Мы с Борькой врем, как два сивых мерина. В командировке…

— Знаешь что… Нет, не нужно, — Виктор отвернул от Вадима взгляд.

— Страшно было в завале?

— Теперь страшней, — откровенно сознался Виктор и взял Вадима за руку.

— Брось, ничего страшного… — Вадим недоумевал.

Взошло солнце. Лучи пробились сквозь занавеску, ровным мягким светом заиграли на стене, около Виктора.

— Знаешь, Витя, я не всегда говорил, что думал или чувствовал. Как бы тебе это объяснить? — Он искал, но подходящие слова не шли, все расплывалось в тумане неконкретных мыслей, потом сказал: — Так, по крайней мере, было, — взлохматил пальцами чуб, как бы оправдался: — До сих пор… Заносило меня в сторону, а сам не знаю почему. Только и видел все блестящее. Напоказ жил.

— Что мне делать, если не смогу работать в шахте? Это же конец…

— С ума сошел! Да мы…

— Не шуми. Отодвинь чуточку штору.

Лучи ворвались лавиной и будто раздвинули стены палаты.

— Завтра танцы в клубе, — перевел разговор Виктор.

— Сдались эти танцы! Успеем натанцеваться.

— Только кто пойдет с хромым танцором?

Вадим рассердился и, чтобы не ляпнуть резкость, чуть помолчал.

— Кто тебе внушил такое? Кто?

Вошла дежурная сестра. Виктору показалось, что от удивления она готова была осенить себя крестным знамением.

— Эт-т-т-то что такое! — она поперхнулась.

— Это Витя, друг мой… в одной бригаде… — залепетал Вадим.

— Так, может, в спецовке в палату вопретесь? Марш отсюда!

Сестричка была молодой и симпатичной. Это смутило Вадима больше всего.

— Угощайтесь! — нашелся он, двумя руками подхватил ананас, с поклоном преподнес девушке.

Пришла ее очередь растеряться.

— Что это? — уже мягче спросила она.

— Заморский плод. Помните? «Ешь ананасы, рябчиков жуй…»?

— Ох уж мне эти шахтеры! — сестричка улыбнулась и показалась еще симпатичнее.

— Вы — медик, — осмелел Вадим. — Скажите нам откровенно, только правду. Мы не кисейные барышни, в обморок не упадем. Он будет ходить?

Сестра коротко хохотнула, пожала плечами.

— О чем речь! Бегать будет через пару недель!

— Правда? — выдохнул Витька.

— Господи, ну и мужики нынче пошли… — махнула рукой сестра.

…Весь день около койки Тропинина толпились посетители. Сразу после завтрака зашел Петр Васильевич, В длинном выцветшем халате бригадир походил на священнослужителя и казался несколько старше своих лет. Молча сел на стул, погладил Виктора по голове. В этом жесте было столько мягкости и ласки, что у парня отлегло от души, теплая волна умиления растеклась по всему телу.

— Галя привет тебе передает. Желает выздоровления. Ваня Дутов уже дома, все обошлось…

Виктор пошевелился, намереваясь что-то сказать, Михеичев остановил его.

— Ты молчи, молчи… Набирайся сил. За меня не волнуйся. Дак слух образуется, — он показал на уши. — Не впервой. — Петр Васильевич встал, шагнул к двери, остановился и, не поворачиваясь, с грустью в голосе сказал: — Внук у меня заболел. Оксана в город увезла. Нашим врачам не доверяет.

Перед обедом в палату ввалилась целая делегация во главе с Клоковым. Шахтерам стоило немалых трудов взломать больничные преграды и прорваться сюда дружным звеном, точь-в-точь как на пересменную планерку. Еще за дверью слышались возбужденные голоса, но в палату вошли чинно, с достоинством — мы, мол, не бандиты с большой дороги, больничные законы соблюдать умеем. И в силу этого робели, очутившись в палате: снимали головные уборы, скребли туфлями по полу. Знаем: чистота — главный вопрос.

Пришедших было человек семь. Остальным проникнуть не удалось. Егор Петрович держался позади, улыбался. Вперед выкатился Дутов.

— Молодцом выглядишь, Витек! — подошел, поздоровался за руку.

Его примеру последовали остальные. Зашуршали свертки, на тумбочку легли конфеты, шоколадки, яблоки, перед Виктором высилась беспорядочно оформленная витрина гастронома.

— Кормят как? — первым делом поинтересовался Гаврила Кошкарев.

— Мне этого на месяц хватит, — улыбнувшись, Виктор кивнул на тумбочку.

— Питание в больнице главное дело, — поучительно начал Чернышев. — Витамины, белки, они способствуют выздоровлению.

— Ешь все подряд, Витек, чтобы не ослаб, а то… — Дутов хотел ввернуть что-то насчет женщин, но огляделся и нашел обстановку неподходящей.

— Высоко отчекрыжили?.. — Гаврила ткнул в ноги длинным прокуренным пальцем.

Его дернул за пиджак Дутов, Клоков строго шикнул.

— Левый палец… — Виктор отодвинул ноги.

— Только и всего? — Кошкарев будто бы сожалел, что мало.

Они поговорили о том о сем, поделились шахтерскими новостями, Чернышев вспомнил смешной случай, происшедший в Девятой восточной лаве, где решили подшутить над новичком, послав его с ведром за напряжением, а новичок оказался докой, выехал на-гора, хотел, говорит, сделать как лучше — прямо на подстанцию за свежим напряжением, да так и проторчал там до окончания смены. Больше всех хохотал сам рассказчик, остальные солидарно улыбались. Случай, как говорится, был штатный.

У Ивана приспел анекдот, начал рассказывать, но на третьем же слове споткнулся, шло соленое выражение, заменить которое шахтер не мог и, громко рассмеявшись, замолк. И то, что он замолчал и глуповато расхохотался, и то, что других анекдотов, приличествующих обстановке, Дутов просто не помнил, вызвало дружное веселье.

— Пора и честь знать, — поднялся Клоков. — Дайте мне посекретничать с Виктором.

Все вышли. Егор Петрович помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал, глядя Виктору в глаза:

— Наш разговор на бремсберге помнишь?

— Да, — отозвался Тропинин. — Но я же теперь неизвестно как…

— Глупости! — резко оборвал секретарь.

Некоторое время держалась тишина.

— Что для этого нужно? — спросил Виктор.

— Твое заявление и три рекомендации. Одну дам я, если не возражаешь, другую Михеичев, третью Плотников. С ними я говорил. — Клоков поднялся, чтобы уйти. — Вот еще что. У тебя есть какой-нибудь опыт комсомольской работы?

— В школе, в ПТУ был комсоргом группы.

— Отлично! Об этом поговорим попозже. Выздоравливай! — Улыбнувшись, он вскинул сжатый кулак.

День потянулся как пытка. Часы казались неделями, минуты — сутками. Замирая, он прислушивался к каждому шороху за дверью, все ждал: сейчас откроется и войдет  о н а. Бросало в дрожь, становилось жарко, он придумывал слова, которые скажет ей, ломал голову над тем, что ответит она ему, как посмотрит, может, улыбнется, может, заплачет. Нет, плакать он ей не позволит.

Он смочил кончик полотенца, усердно потер лицо. В палату вошла женщина, парню на миг померещилось, что это Лариса. Он рванулся сесть, волнение оказалось напрасным. Пришла жена соседа по палате.

«А если сейчас войдет Лариса? — Виктор огорчился. — Ни поцеловаться, ни поговорить…»

Женщина села на стул, поджала руки. Она была чем-то опечалена, муж, вероятно, знал причину и раздражался ее видом.

— Не ко времени ты… — сказала она.

— Болезнь не спрашивает, — отозвался он, и оба умолкли.

«У нас с Ларисой так не будет. Никогда», — подумал Виктор.

Чем ближе был вечер, тем острее подступала тоска. Брало зло на свою покалеченную ногу, порой хотелось плюнуть на все, сорвать постылые бинты — и пусть будет больно, пусть течет кровь, ему надоело ждать, иссякло терпение, на коленях, на животе он должен добраться до поселка, хоть один раз взглянуть на ее окно.

Мерк день, в тусклых сумерках, низко над землей, плыли грозовые облака, пахло дождем. За окном, где утром взошло солнце, горизонт рассекла молния, трескучий удар грома потряс воздух. Вслед за первой у дальних терриконов распласталась ветвь, ухнул взрыв и покатился перекатами по горбатой донецкой степи.

В этот день Лариса не пришла…

Тропинин лежал в темноте, в окно плескалась молния, от непонятной обиды подступали слезы. Нет, Виктор не роптал на Ларису, не упрекал, не осуждал. Росло чувство одиночества, заброшенности, ненужности. Гроза делала обстановку гнетущей. Приходила сестра, предлагала включить свет, Виктор отказался. В темноте отыскал наушники, надел на голову. Под треск разрядов ударяла шальная песня. Шахтер не мог долго ее слушать, она казалась оскорбительно легкомысленной, даже пошлой. Он сдернул наушники, рывком выдернул шнур из розетки.

…После вечернего обхода в палату прокрались Вадим и Борис. Наигранно веселые, они долго трясли ему руку, похлопывали по груди, весь вид их как бы говорил: «Вставай, дружище! Гладь галстук, пошли на бал!»

Ребята знали, что Лариса еще не приходила.

— Ты тут как граф Монте-Кристо! — гоготнул Борис.

— Не хватает аббата Фариа, не с кем подкоп сделать, чтобы сбежать, — Виктор шутил, но голос был на серьезной ноте.

— Посмотрел бы ты, Боренька, какие около него сестрички шастают! — Вадим подмигнул.

— Лариса лучше, — хмуро сказал Витька.

— О чем речь! — поспешно согласился Вадим, кляня себя за невольно вылетевшую фразу, произведшую на друга неприятное впечатление.

— Ты видел ее? — прямо спросил Витька.

— Нет.

— А Марину?

— Да. Лариса боится. Не осуждай ее. Все станет…

— Встретишь, передай привет. Скажи, скоро сам приду. Больница не ахти какое зрелище для девушки, — Виктор улыбнулся.

— Я от Маринки еле отбился. Пойду да пойду… Сестра милосердия нашлась!

— Где Настенька? Почему не приводите?

— Поздно, — отозвался Борис. — Кажется, Дарья Степановна выиграла схватку. Третий день Настя живет у нее.

— Охламоны! — ругнул Витька. — Все равно приведите.

— А Борис-то женится! — просияв, выпалил Вадим.

— Витя, дружок, помоги! — притворно взмолился тот. — Доведет он меня до смертоубийства!

— Зачем тогда штаны импортные купил? На что полполучки угробил?

— Витя, он эти штаны по ночам примерял. Велики оказались, вот и озлился, — разъяснил Борис.

— Серьезно?

Тропинину почудилось, что сидит он в общежитии, на своей койке с провисшей сеткой, и ничего в его жизни не случилось, нет больницы, не прогрохотал обвал, надо только нагладить брюки и идти на свидание. Вот они, рядом с ним, его друзья, подтрунивают друг над другом, незлобиво поспорят, затеют возню, поделятся сигаретами, рубашками, галстуками, займут очередь в шахтерской столовке, пройдут знакомой до камушка дорогой к шахте, вместе спустятся в забой…

Всю ночь лил дождь. Порывы ветра бросали в окно косые струи, они секли стекло, со стуком отскакивали на подоконник. Коридор кто-то мерил неровными шлепающими шагами, коротко подкашливал. То ли вверху, то ли этажом ниже плакал ребенок.

Сон не шел к Виктору. Впрочем, он и сам не очень хотел забыться. Надо было решить, как-то обдумать свою жизнь, по-новому определиться. В голове роились мысли, но что решать и как определяться, виделось смутно. Эта нечеткость раздражала, вселяла неуверенность.

Он ворочался с боку на бок, глубоко вздыхал, пытался остановить в памяти приятные моменты жизни, гнал те, которые огорчали. Хороших воспоминаний приходило больше, и почти все они были связаны с Ларисой и Вадимом. Они являлись яркими, парень подолгу держал их в себе, боялся отпустить, опасался, что вместе с ними уйдет часть его самого…

Наступивший день наполнился суетой с частыми уколами, пилюлями, порошками, врачи обстукивали, ощупывали его ноги, о чем-то тихо переговаривались, тут же, в палате, рассматривали рентгеновские снимки, больного ни о чем не спрашивали, будто был он тут посторонним, а они решали одним им нужную задачу.

Он понял, что врачей беспокоит резкое падение гемоглобина в его крови и непадающая высокая температура.

Понемногу стали надоедать посетители. Жорик Пойда битый час разъяснял ему о положении дел в отечественном и мировом футболе. Гена Петраков грозился притащить в палату шампанского и распить за скорейшее выздоровление. Максим Антонов оказался оригинальнее всех. Он предложил покататься на машине. Витька с отчаянной радостью согласился, но, вспомнив о вездесущих очах сестрички, махнул рукой:

— Не выйдет…

Вскоре симпатичная сестричка подкатила стол на колесах, с милой улыбкой помогла Виктору перебраться на него и повезла в перевязочную.

— Соскучился? — шепотом спросила она в коридоре.

Витька не знал, кого она имеет в виду, но согласно кивнул головой.

— Очень.

— Потерпи, — сестра сомкнула веки. — Терпи.

Обоим нравилось секретничать.

Худой, высокий хирург, теперь уже без стерильной повязки, аккуратно разбинтовывал его ногу. Длинная лента бинта кольцами ложилась на стол. Виктор не спускал с нее глаз. Ждал увидеть кровь. Собравшаяся горка марли была сухой и чистой. Конец повязки присох к ране, врач рывком отодрал ее.

Виктор удивленно смотрел на свою ногу и не узнавал ее. Четырехпалая, измятая, без большого пальца, она казалась непомерно длинной и отвратительно уродливой. Широкий розовый шрам вдоль ступни стягивали пять полосок жестких ниток с узлами на концах. «Как пауки».

Виктор шевельнул ногой, оставшиеся пальцы чуть вздрогнули, в местах выхода ниток из кожи показалась кровь. Она не испугала его, как предполагал, им овладело только ощущение брезгливости. Противно было смотреть на эти порыжевшие нитки, торчащие из тела, рваный неровный шрам вместо пальца и торчащий посреди среза небольшой окровавленный бугорок, очевидно, остаток кости.

— Через пару деньков снимем швы и при полном параде можешь на танцы топать. — В голосе хирурга звучала неподдельная радость.

Тропинин промолчал.

Вечером его палату, словно крепость, осадили женщины. Одним взглядом он охватил всех сразу. И ковылявшую впереди Настю, и Галину Ивановну, и возбужденную Дутову, и чуть приотставших Дарью Степановну с сухопарой Катериной Кошкаревой, и развеселую, как на балу, Маринку. «Уж с Маринкой-то Лариса обязательно пришла!» Дверь тихо притворилась, больше никого не было.

Настасья вспрыгнула к нему на постель, ручонки обвили шею, девчушка прильнула личиком, к его щеке и, плача от радости и еще чего-то непонятного, залепетала.

— Витя, меня обманули. Я не знала, что ты в больнице. Я знаю, тут делают уколы, в больнице умирают совсем, совсем, как моя мама. Хочешь, я останусь с тобой? Я не дам им обижать тебя. Я буду с тобой всегда-всегда.

Он только гладил ее головку и ничего не говорил. Боялся, что дрогнет голос и этот проклятый ком сдавит горло. «Вот если бы так она…»

— Ну, как дела, Витек? — серьезно спросила Дутова.

— Да для таких парней разве это беда! — решительно вступила Галина Ивановна. — Тьфу, раз плюнуть! Он же мужчина, шахтер! Шахтеры не из таких передряг выходили!

Он посмотрел на Маринку, та вся сияла какой-то наигранной, просто сверхъестественной радостью, порывалась что-то сказать, но сдерживалась, что-то мешало ей.

…Оставшись один, Виктор долго лежал неподвижно, погруженный в невеселые мысли.

В домах зажигались огни, малиновым заревом пылал закат. За окном чирикала поздняя птичка, в сиреневых сумерках тяжко хрипел далекий гудок.

Тоска стала такой гнетущей и нестерпимой — впору волком вой. Он старался не вспоминать Ларису, но та, как нарочно, манила его за собой на широкий луг, в синие донецкие дали. Парень пытался разозлиться, мысленно высказывал обиду, но она не разгоралась, а лишь усиливала грусть, и тогда казалось, что любит он ее еще сильнее и все остальное в этой жизни не имеет ни цены, ни смысла.

В окне затемнела ночь, в распахнутой форточке, в самом углу, горела звезда, и с ее блеклым светом в палату вплывали звуки лопающихся на деревьях почек. Казалось, это трещит она, далекая космическая странница, изнывая от несносного внутреннего жара…

Дверь в палату тихонько скрипнула, Виктор вздрогнул и, затаив дыхание, вдруг увидел в падающем из коридора свете женскую фигуру.

г. Ворошиловград