ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Новый год ждали с нетерпением и затаенной надеждой на новые удачи, новое счастье. А старый завывал метелями, наметал сугробы, да такие, что дорога к шахте походила на колонну белых верблюдов, застрявших по живот в снегу, и пробиться по ней на автомобиле стало делом рискованным. Кутаясь в шарфы и воротники, спешили шахтеры, одни домой, в привычное тепло обжитых квартир, другие в шахту; шурша робами, толпились у ствола, садились в клеть и ныряли в глубину, в темный неуют подземных лабиринтов.

С утра до поздних сумерек в сугробах, щедро наметенных вокруг школы и шахтерского клуба, кишела детвора, скрипели лыжи, санки, разноголосый шум наполнял поседевший от изморози поселок жизнью, предвестием того, что все они — и дома, и люди — постарели еще на год, но нисколько не жалеют о том, потому что самое главное, самое важное в их жизни еще впереди.

Виктор с Вадимом долго гадали, как им получше, поинтереснее встретить праздник. Хотелось чего-то необыкновенного. Друзья долго бы еще судили-рядили, если бы в самый канун не ткнулись носом в огромную афишу, где разноцветными буквами сообщалось, что в клубе состоится бал с масками, фейерверками, викторинами и танцами до утра под шахтерский джаз-оркестр.

На бал собирались тщательно и долго.

— Культурный человек всегда должен быть при галстуке, — поучал Борис. — Галстук — это знак того, что ты человек благородных кровей.

— Насчет кровей Борис фрайернулся, — сказал Вадим. — Но по такому поводу селедочку бы надо подцепить. Хочешь мой, с серебряной ниткой?

— Что я — артист какой, что ли?

— Оно так, конечно. Проходчики-скоростники-рекордисты могут совсем голыми шастать. — Вадим спрятал улыбку и притворно вздохнул. — Черноглазая придет…

— Почем знаешь? — быстро спросил Витька.

— Где ты видел, чтобы молодая, красивая девушка под Новый год дома сидела?

— Если она не замужем, разумеется, — уточнил Борис. — Могут быть и другие варианты. Вполне вероятно, что не одному тебе она приглянулась.

Витька почесал затылок. Человек доверчивый, все принимая за чистую монету, теперь он мучился в сомнениях. «Почему она так улыбалась?»

— Вадик, а не слишком ярок твой серебристый?

— Галстуки с блесткой шик-модерн сейчас! — восхищенно сказал Борис. — Их металлическое сияние намекает на то, что наши предки носили кольчуги.

Когда они вошли в клуб, оркестр играл танго. Володя Пузачев, руководитель оркестра, мелко дрожал ослепительно блестящим саксофоном, пучил глаза, как-то подленько и угодливо сгибал колени и горбился. Инструмент хрипел и заглушал электрогитару. Справа от Пузачева сидел Гриша Ефимов, отчаянно колотил по многочисленным барабанам, подскакивая на стуле и закатывая глаза.

В середине зала ритмично дергались несколько пар. Гена Петраков, в широких, расклешенных брюках, с волосами, упавшими на плечи, крутил перед Мариной замысловатые кренделя и, заметив вошедших парней, подмигнул им. Маринка с улыбкой помахала Вадиму.

Танцевать Витька любил и относился к этому занятию серьезно, даже почтительно. Вадим рядом с ним выглядел отчаянным, но запуганным боксером. Все его движения в танце напоминали тренировку спортсмена у подвесного мешка. Он делал неуклюжие выпады в разные стороны, частил ногами, суетился, словно боялся, что сейчас получит удар в челюсть и очутится в глубоком нокауте.

— Тебе нравится Маринка? — танцуя, спросил Витька.

— С ней приятно танцевать.

— И все?

— Уж очень она какая-то… — Он подыскивал нужное слово, посматривая в ее сторону. — Понимаешь, не могу я представить ее матерью моих детей.

— Ого! — воскликнул Витька. — Вон куда хватил! Чтобы представить это, надо вначале полюбить.

— Ты знаешь, ведь я с ней только здесь, на танцах, а на большее меня не хватает. Даже проводить охоты нет. А танцевать с ней приятно. Молча только, а как заговорит… — Он сморщил нос.

— Не морочил бы ты ей голову.

— Тю-у-у, проповедник нашелся! Галстук шею не давит? Задумчивый ты какой-то сегодня.

Галстук действительно давил. Черноглазой нигде не было. Народ все прибывал. В клубе становилось тепло и тесно. Оркестр играл почти без остановок, как долгоиграющая пластинка.

Петраков отпустил наконец Маринку. Вадим увлек ее в середину танцующих, и оставшийся один Витька потерял их из виду. Он отошел в сторону и снял галстук. Терпеть его было невмоготу. Парень сунул в карман «серебристый намек» и в тот же миг увидел ее. Черноглазая стояла метрах в пяти в ярком кримпленовом платье, улыбаясь, рассказывала что-то высокой, длинноногой подружке.

«Не замужем», — замирая от волнения, почему-то подумал Витька.

На эстраду к оркестру во фраке, с галстуком бабочкой вышел Игорь Малахов. Медленно поднес к губам большой черный микрофон, минуту помолчал, набрал в легкие воздух и запел:

Давно не бывал я в Донбассе,

Тянуло в родные края…

Это была любимая Витькина песня. Она производила на него странное, непонятное действие. По спине, щекам, шее у него ползли мурашки, ему хотелось спрятаться в темный угол и отдаться грусти. Тропинину становилось жаль людей, которых разлучала злая судьба с родными местами, жаль их несбывшихся желаний, несостоявшейся любви, большой и сильной, как они сами. Ему делалось жалко себя, потому что это он давно не бывал в Донбассе, это его первая, прекрасная, но еще не изведанная любовь, живет в том далеком шахтерском городке.

Потом Виктору начинало казаться, что он прожил на свете сто лет и все прошло, ничего в его жизни не будет — ни любви, ни радости, ни счастья, потому что прекрасная Галя, Галина Петровна из песни, достанется другому, а если не будет ее, не станет Донбасса, зачем тогда жить.

Печаль сменялась радостью, и тогда ему до щемящей боли в груди хотелось жить, потому что где-то рядом с ним, совсем недалеко, живет она, его Галя, которую он непременно должен встретить и полюбить.

Отчаянно Галя красива,

Завидев ее за версту,

Бывалые парни глядят боязливо

На гордую ту красоту, —

пел Малахов, и Витьке уже казалось, что это о нем и о черноглазой поется в песне.

«Сейчас подойду и приглашу на танец, — подумал он и не мог сдвинуться с места. — Если не я, то кто-то другой пригласит», — испугался Витька, делая шаг вперед.

Она обернулась и посмотрела на него. Он опустил глаза, чувствуя, что в лицо ему плеснули кипятком.

«Как рак вареный, и уши кумачовые! — думал про себя Виктор, несмело пробираясь к черноглазой. — Жених замухрысчатый! Олух царя небесного! Где же Вадька? Тоже мне, друг! Вертится где-то, а тут… Сейчас ее пригласят. Жорик… уже идет».

Витька, как на край пропасти, сделал последний шаг и пересохшими губами промямлил:

— Девушка…

Она мило улыбнулась и коротко бросила:

— Пожалуйста.

Что-либо соображать Витька стал лишь через минуту. Теперь он напоминал испуганного боксера, побывавшего в глубоком нокдауне.

— Зачем же такой красивый галстук прятать в кармане? — мягким, певучим голосом спросила она и посмотрела на него большими иссиня-черными глазами.

— Кто?..

— Не я же…

— Так это… Вы в расчетном отделе работаете?. — спросил Витька и втянул голову. «Несчастный я человек… Вопроса путевого задать не могу».

— Я думала, вы поинтересуетесь, как меня зовут, — сказала она и вновь улыбнулась.

— Я… хотел спросить.

— Лариса.

— А меня Виктор… Тропинин…

— И работаете вы на Первом западе. Рекорд собираетесь поставить.

— Точно! — обрадовался Витька. — А откуда вы знаете?

— Я же в расчетном работаю, как вы заметили.

«Болван! Заладил, как попугай — точно, точно», — пресек сам себя.

— Вам эта песня нравится? — Он посмотрел ей прямо в глаза, она опустила взгляд, отрицательно качнула головой.

— Не очень.

Витька опять смутился. Он до сих пор не думал о том, что песня может кому-то не нравиться, и теперь чувствовал себя неловко перед Ларисой и оттого, что спросил, и оттого, что песня ему очень нравится, а ей нет. И виноват во всем этом несоответствии, вероятно, он.

Лариса танцевала легко и свободно. Зал притих, и только шарканье ног по полу, голос певца да тихие аккорды аккомпанемента, сливаясь в одном ритме, плавно качались, будто легкое судно на пологой волне. В кругу танцующих, в паре с Маринкой, проплыл Вадим, удивленно вскинул брови и, лавируя между парами, приблизился к Витьке.

— Сэ-э-р, — нараспев протянул Вадим. — Куда подевался клок мамонта? — и за спиной у Маринки поднял большой палец вверх — мол, «во, дивчина!».

Вальс кончился. Виктор проводил Ларису к подружке, хотел отойти в сторону, но длинноногая девушка была занята разговором, оставлять одну Ларису было неловко, и он, переминаясь с ноги на ногу, стоял около, нее, хотел о чем-то спросить и никак не мог придумать вопроса.

— Странно… только привыкнешь к старому году и вдруг Новый… — сказала Лариса.

— Прошлый Новый год мы с Вадимом в балке встречали, — сказал Виктор. «Во, болван, нашел чем хвастаться!»

— Ой, интересно как! — удивилась Лариса. — Расскажите, пожалуйста.

Оркестр заиграл быстрый танец, зал дрогнул.

— Можно?.. — сказал Витька.

Она согласно кивнула.

Звуки танца входили в них широкой взбудораженной рекой, наполняли радостью и выплескивались наружу в их движениях, принося ощущение свободы и счастья.

Глаза Ларисы возбужденно горели, их цыганская темнота посветлела, стала ласковой, мягкой и такой глубокой, что Витька тонул в них, как в омуте, не в силах оторвать взгляда. В этот миг Лариса действительно была «отчаянно красива», и Виктору стало страшно: как он мог жить, работать, не видя этой красоты?

Никогда в жизни ничего так сильно не хотел Витька, как того, чтобы этот танец продолжался бесконечно. В голове у Виктора слегка кружилось, он ничего не видел вокруг себя, кроме милого, улыбающегося лица Ларисы. Порой ему начинало казаться, что он всю жизнь, с самого начала, знал эту девушку, ради нее только жил, потом пугался того, что это не так, что он не может ей понравиться…

Разноцветными огнями вспыхнула елка. Сверху, справа и слева блеснули шары, плеснули на собравшихся яркими лучами перемешанной и расколотой на части радуги. Рука Витьки коснулась руки Ларисы, он вздрогнул, отдернул, потом осмелел, прикоснулся вновь, сжал пальцы и увлек к елке. Лариса не сопротивлялась.

— Тебе здесь нравится? — нечаянно перейдя на «ты», спросил он.

— Очень! — ответила она и улыбнулась почти так, как там, в коридоре расчетного отдела, но сейчас он видел, что ей хорошо и она ничуть не насмехается над ним.

К ним подобрался Вадим, обсыпал конфетти.

— Так как насчет капель датского короля, те, которые в звенящих бокалах шипят и пенятся? — спросил он.

— Вообще-то положительно! — поддержала его Маринка и захохотала, тряхнув кудряшками окрашенных под солому волос.

— Девушки, девоньки, девочки! — застрекотал подошедший Петраков. — Я предлагаю пойти в фойе и выпить по бокалу вина!

— Идем! — Лариса взяла Марину под руку, повела к выходу и обернулась к Виктору. — Ты не возражаешь?

Витька не возражал. Он готов был сгрести всех в охапку, на руках пронести через весь клуб и торжественно доставить в буфет. Лишь бы в этой охапке была она, самая прекрасная, самая желанная.

Пить ему ничуть не хотелось. Рядом шла Лариса, она первой поддержала Вадима и Геннадия, и теперь Виктор укорял себя только за свою несмелость, ведь это он, тюфяк эдакий, первым должен был пригласить, тем более что момент выдался самый подходящий, рядом стояли Вадим и Марина, и все вышло бы наилучшим образом. Но и теперь он был бы рад исполнить желание Ларисы, даже любую ее прихоть, будь она самой сумасбродной.

Какие прекрасные ребята Маринка и Вадик! Почему Вадик не полюбит ее и как это можно плохо относиться друг к другу, если все вокруг так хорошо и наполнено радостью?

Витька поднял взгляд на Ларису, залюбовался тонкой черной бровью, она почувствовала это, повернула голову, несмело улыбнулась, опустила глаза, чуть-чуть подвинулась к нему и сама взяла его за руку. Сбоку о чем-то переговаривались Вадим с Мариной, впереди молча шел Петраков, вокруг сновали люди, смеялись, что-то выкрикивали, Витька ничего не видел и не слышал.

— Будем пьянствовать? — сказала Лариса и зачем-то внимательно посмотрела ему прямо в глаза.

— Лариса… ты очень красивая…

Она отпустила его руку и немного отстранилась.

— Вы всем девушкам это говорите? — не посмотрев на него, спросила она, и этот неожиданный переход снова на «вы», отчужденность тона кольнули в Витькино сердце холодной иглой.

— Я еще никому так… первый раз… — Витька покраснел и окончательно растерялся.

— Ты говоришь правду?

У Витьки отлегло от сердца от этого ее нежного «ты» и от мягкого и теплого взгляда, на языке у него вертелось готовое сорваться признание: «Милая, хорошая, я безумно люблю тебя!», но язык каменел, и красноречивым был только его взгляд.

— Лариса… — повторил он, взял ее за руку с отчаянной решимостью никогда не отпускать ее. — Ты…

— Не надо, Витя. Хорошо?

Он слегка сжал ее кисть, Лариса ответила тем же и вновь внимательно посмотрела ему в глаза. Гирляндами огней кружилась елка, в серпантинной паутине трепыхались разноцветные флажки, сияли шары, в нарядный возбужденный зал сыпались мириады переливающихся огней, и в этот миг Витька не верил, да и трудно было представить, что есть иной мир, какие-то заботы и огорчения, что, наконец, есть шахта и его штрек, и жесткая шахтерская роба, что существует камень — неумолимый, серый, холодный монолит, в борьбе с которым он начал свою трудовую жизнь.

И сама жизнь, та, которая уже прожита, и та, которую предстоит пройти, не казалась теперь главным содержанием его бытия, вот все то, что происходит сейчас — и этот радостный блеск огней, смеющиеся лица друзей и, конечно же, Лариса, идущее от нее пьянящее ощущение счастья, легкое прикосновение ее руки и доверчивый взгляд темных, бездонных глаз — это и есть блаженное постижение смысла его существования.

— Спасибо, — тихо сказал Витька.

— За что? — Лариса вскинула брови.

— За все. За то, что ты есть, — ласково шепнул он ей на ухо.

Петраков остановился у двери, широким жестом пригласил на выход. В фойе их встретила Ларисина подружка. Вид у нее был запыхавшийся. Она подошла к Ларисе, бесцеремонно оттерла Витьку в сторону. «Все… — у того екнуло сердце. — Сейчас уведет Ларису. Откуда только такие длинноногие берутся!»

Девушка о чем-то возбужденно шептала Ларисе на ухо.

— А он? — тихо спросила Лариса.

«Он, он, он… — застучало у парня в висках. — Кто он? Почему о нем спрашивает Лариса? Кто он? Кто?»

Длинноногая увлекала Ларису в зал.

— Нет, нет, так мы ее вам не отдадим, — сказал Вадим, подошел к Ларисе и взял ее за руку.

«Вадюша! Да ты у меня гений!» — взвилось в Витькиной груди.

В буфете стоял разноголосый галдеж, хлопали пробки от шампанского, звенели стаканы. Свободных мест не оказалось, ребята прошли к стойке, взяли шампанского, и Геннадий лихо, с громким выстрелом откупорил его.

— За Новый год! — воскликнула Маринка.

Они вернулись в зал, когда оркестранты собирались на сцене. Туда же поднялся Кульков. Вскинул руки, требуя тишины, и сообщил, что на вечере появились подвыпившие дебоширы, которых нужно призвать к порядку. Он предлагает создать народную дружину и очистить клуб от пьяных. Василий спрыгнул вниз, к нему подошел Клоков и, резко жестикулируя, что-то сказал.

Витька с Ларисой уединились в дальнем конце зала, он держал ее за руки, и оба они уже ничего не замечали.

— Я хочу, чтобы так было всегда, — сказал Виктор.

— Это невозможно. Встретим Новый год, и все кончится, — ответила она.

— Почему же? — Он помолчал, ожидая ее ответа, она смотрела ему в глаза и тоже молчала. — Не может все оборваться в один миг.

Она понимала, о чем он говорит, но медлила согласиться с ним.

— Ведь мы не умрем, — глаза его просили ответа.

— Зачем такие мрачные мысли?

— Вот я и говорю, что остановить и продлить миг радости, все это… — Он хотел сказать «в наших силах», но не осмелился и продолжил: — Все это возможно, если захотеть, если… — Он опять умолк, Лариса опустила глаза, и ему показалось, что она чуть-чуть сжала кисть его руки. — Ведь и завтра, и послезавтра…

— Время никто не волен остановить, — сказала она.

— Но оно должно быть заполнено чем-то. Один человек никогда не будет счастлив. Для счастья ему нужен другой.

— Который тоже желает счастья? — спросила Лариса и улыбнулась.

— Ну, конечно! — заспешил Витька. — Счастье одиночки — это эгоизм. Сейчас мне хорошо, потому что я вижу, и тебе хорошо, потому что ты пошла со мной танцевать, стоишь вот рядом со мной и разговариваешь.

— А ты уверен, что мне хорошо?

— Мне этого хочется.

— Ты добрый, — сказала она.

— Это плохо?

— Желать — это еще не значит сделать.

К микрофону танцующей походкой шел Игорь Малахов. Привычно щелкнув по черной сетчатой груше, посмотрел назад. К своим местам тащились музыканты. Игорь вытянул микрофон из подставки, как кнутом, щелкнул проводом. Чуть дрогнули струны гитары, тоскливо вздохнул аккордеон, и в зал легли тихие, грустные аккорды:

А мы недавно повстречались,

Мой самый главный человек.

Благословляю ту случайность

И благодарен ей навек… —

пел Малахов, и Витька почувствовал, как побледнело его лицо и похолодел позвоночник.

Представить трудно мне теперь,

Что я не ту открыл бы дверь.

Другой бы улицей прошел,

Тебя не встретил, не нашел.

Песня была о нем. Песня была о Ларисе. Слова и музыка звучали о них и в их честь. Она попала в цель, отразив, как солнце в зеркале, все Витькино состояние. Песня говорила то, что он не мог и не смел выразить. Пары плавно кружились по залу. Витька положил руку на плечо Ларисе, другой обнял за талию, она доверчиво приблизилась к нему вплотную, он чувствовал ее упругую, вздымающуюся грудь, но сделать первого шага в танец не осмеливался, словно боялся, что песня затихнет, слова улетят, унеся с собой ту невыразимую прелесть, которая осенила его, наполнила и потрясла.

Чтоб никогда уже случайность

Не разлучила в жизни нас…

…В общежитие Витька вернулся, когда Вадим уже спал, и, наскоро раздевшись, сиганул к тому в кровать, юркнул под одеяло, обнял за плечи и начал тискать.

— Ты что? Ты что! — завопил спросонья Вадим. — Пусти, чумарик! Ой, ребро схрустал! Пусти, Витька!

— Дрыхнешь тут, как кот сибирский! Ты погляди, луна-то какая! А снег, снег!.. Вадька, да нельзя же спать в такую ночь. Ты преступник, тебя на пятнадцать суток укатать надо!

— Проводил? — тихо спросил Вадим.

Виктор затих, заложил руки за голову.

— Вадь, неужели и вчера все так было?

— Что все?

— Ну, ночь, луна, звезды, снег… Ты знаешь, как он искрится! Будто там алмазы. Нет, не алмазы, чьи-то глаза, а в них тайна! Большая, большая и радостная! Тебе хочется на луну полететь? Вадик, прямо сейчас? Ты бы полетел, а?!

— Целовались? — спросил Вадим.

— Ты что!! — Витька убрал из-за головы руки, испуганно отодвинулся. — Разве можно вот так, сразу? Да ты знаешь, какая она! Она, она… Да ну тебя! Она же, можно сказать…

— Целоваться не можно, а нужно, — спокойным голосом перебил его Вадим.

— Ты циник! — Витька обиделся.

— А ты телок.

— Т-ты, ты… — у него перехватило дух, и он замолчал. — Это же знаешь!.. Ну, как можно? Вот ты с Маринкой целовался? Скажи, целовался?

— Была охота…

Друзья помолчали.

— Борька пришел? — спросил Виктор.

— Нет, — ответил Вадим.

— А вдруг она по физиономии, как в кино?

— За что? — не понял Вадим.

— Как за что? За это самое… Когда мужики первый раз целуют, то в кино их всегда по физиономии бьют. Щелкает так, аж мурашки по спине…

— Боишься — не лезь, — Вадим, зевая, натянул на плечи одеяло. — Сейчас девки с кастетами ходят. Как вмажет, так с катушек и… считай нокаут.

— «Девки»… — передразнил Витька. — Слова-то хоть подбирал бы покультурнее!..

— Я тебя завтра в три часа ночи разбужу и скороговорки с присядкой заставлю повторять. Посмотрю, как ты будешь слова подбирать!

— Эх, Вадик, красотища-то какая вокруг нас! Сколько радости пропускаем мимо. Не видим, не замечаем. Вот ночь, луна, вдали наш террикон, вверху дым, а внизу алмазы… шкивы на копре крутятся… Я сейчас шел, остановился недалеко от общежития, посмотрел на небо… звезды… на всю эту красоту, и так мне как-то радостно стало… ты знаешь, аж слезы к глазам.

— Это оттого, что Ларису испугался поцеловать, — вставил Вадим.

Витька пропустил его слова мимо ушей.

— Я глядел на террикон и думал: там и мой труд, мои камни, которые я вот этими руками извлек с семисотметровой глубины. И сейчас над всем этим лунный свет, потом взойдет солнце, а террикон будет стоять и во все концы помчатся поезда с углем, нашим углем…

— Ты в церкви когда был? — спросил Вадим.

— Никогда я там не был, — удивился Витька. — А что?

— Попом бы тебе служить, едри те три дрына! Весь сон перебил. И талдычит, и талдычит… А ну, валяй на свою кровать.

— Псих! — Виктор обиделся и перешел на свою койку.

В комнате стало тихо. Вадим усиленно раскуривал сигарету, Витька обиженно сопел и молчал. Налитый до краев ярким бисером круг луны заглянул в окно. Бледный свет залил пространство от стены до стены, заполнил всю комнату.

— Где же Борис?.. — ни к кому не обращаясь, сказал Вадим.

Помолчали.

— Вить, ну о чем вы хоть говорили с Ларисой? — тихо спросил Гайворонский.

— Ни о чем.

— Что ж, весь вечер молчали?

— Молчали!

— Холодно на улице?

— Жарко! — Витька отвернулся к стене.

— Сегодня у Маринки такие грустные глаза были, — вздохнул Вадим, — аж жалко стало. Может, закрутить с ней любовь? А что?.. Девчонка она ничего. Танцует легко, фигурка у нее приятная, не осиная талия, но все же… Не корова какая-нибудь. Сзади она даже очень хорошо смотрится!

— Сверху ты на нее не пробовал смотреть? — теперь язвил Витька.

— Самому, можно подумать, не приятно с красивой девчонкой по улице пройтись!

— Мне приятно, чтобы вообще никто не видел, а нам бы было легко и интересно друг с другом.

— Мозги у меня расклеиваются, — сокрушался Вадим. — Крутить любовь или не крутить?

— Гамлету было вдвое легче, — утешил Витька.

— Как представлю, что ее целовать нужно, слова разные говорить, еще что делать, так знаешь… ну, вся охота отпадает. А так она ничего. Любит меня. Это я точно знаю. Вот сегодня… Смотрит, смотрит мне в глаза и будто заплакать хочет. Без слов все ясно. Может, закрутить с ней любовь, а, Витька? Она на все согласна будет.

— Как можно, Вадька?! Что ты, скот, что ли, какой! — Виктор повернулся к Вадиму, луна освещала его лицо, и оно казалось бледным, с заостренными чертами, даже болезненным.

— А-а-а… — отмахнулся Вадим. — Сейчас все так делают. Секс всякий на Западе проповедуют… Что я — не мужчина, что ли!..

— Убийцы тоже свое дело делают и тоже считают себя мужчинами.

— Что ты божий дар с яичницей путаешь! Вечно у тебя крайности!

— А ты как думал, Ваденька! Всякого подлеца подлецом мамка родила? Сиську все одинаково сосали и в пеленки дули, не отличаясь друг от друга.

— Так что теперь — в одинаковых картузах и портках до пенсии топать? И думать одинаково, и плакать, и смеяться, и песни одинаковые горланить? — Вадим щелчком отбросил сигарету к двери.

— Теперь ты божий дар перепутал. Так жить, даже если и очень захочешь, не получится. Да чего далеко ходить! Вон, Петька Кондрахин — бродячего кобеля поймал, ножом распорол ему живот и отпустил. Ты думаешь, человек из него выйдет?

Вадим молчал. В лунном свете все предметы в комнате — шкаф, стол, тумбочки, простыни на кроватях — будто зависли в безвоздушном пространстве и легко парили. От брошенной сигареты струился дым и бесследно растворялся в лунном свете. И в комнате, и за окном стояла прозрачная, голубая тишина.

— Я в детстве, в деревне, знаешь сколько живности порешил. Не счесть. Кроликов, кур, гусей, однажды корову пришлось резать, — сказал Вадим.

— Так то ж совсем другое дело! — отозвался Витька. — То было нужно, необходимо. И наверное, жалко?

— Еще бы… — Вадим вздохнул. — Особенно корову. Она объелась. До сих пор помню. Подхожу с ножом, а она голову подняла и смотрит на меня, потом как замычит, а бабушка сзади меня: «Вадюша, прирезай скорее, пропадет ведь мясо». И никого из взрослых поблизости нет. Кровь из горла как цвиркнет на меня. В скирде колхозной потом отец меня нашел. По голове гладит: «Ничего, сынок, ничего, успокойся. Иди поешь, мать печенку пожарила». Какая там печенка…

Они опять помолчали, каждый прислушиваясь к самому себе, к своим мыслям. Где-то за школой, очевидно в ставке, резким, отрывистым хлопком треснул лед. Но тишина держалась непоколебимо, и этот короткий звук умер в ней тут же, не успев отозваться эхом.

— Жалко мне ее, — заговорил Вадим.

— Кого?

— Да Маринку.

— Объяснись с ней. Так начистоту и скажи: мол, будем дружить, ходить вместе на танцы, как хорошие друзья, и не больше.

— Хочешь, чтобы она меня дурачком посчитала? Дружба… — Вадим хихикнул и прокартавил: — Это мы в тлетьем классе длузыли! На третьеклассницу она уже не похожа… Ох, и жизнь пошла. Разбудил ты меня.

— Отоспишься. Завтра в третью. Вадик, айда на улицу! Возьмем лыжи — и в поле!.. — Витька привстал.

— Спятил парень! Лунатики и те хвосты поотморозили, а он… — остудил его Вадим.

— Заржавленный ты человек! Никакой фантазии в тебе нет, — Виктор лег и подтянул одеяло к подбородку.

Перед глазами возникла Лариса; искрился и, словно битое стекло, хрустел под ногами снег; куда-то вдаль, за террикон роем плыли звезды, увлекая за собой луну; Витька закрыл глаза и, расставив руки, тоже плыл в этом хрустящем блеске и белом безмолвии, рядом с ним плыла Лариса, приветливо улыбалась ему и что-то шептала, ласковое и теплое, а он силился и не мог разобрать ее слов…

…Борис явился утром. Луна давно проплыла мимо окна, свернула за угол дома, в комнате висел зыбкий сумрак. В морозной стыни ярче высветились звезды, стали крупнее, будто разбухли. За поселком, в ставке, опять треснул лед, и этот короткий, сухой хлопок остался в ночи без ответа, шахтерский поселок спал.