Май

2 мая

Апогей весны, зацвели ландыши, повсюду в траве и цветах ебущиеся жучки.

4 мая

Гуляли в горах в Граубюндене. Там и вправду все серое, лишь на нескольких склонах растет желтый рапс, сухая прошлогодняя трава, во многих местах еще лежит снег, хотя водопады уже оттаяли. Холодно. Все туристы разъехались, поезда пустые, магазины, кафе, таксидермические мастерские закрыты на каникулы до середины мая; вода в Рейне, Спеле и Инне мутная, такого цвета, будто молоко смешали с зеленкой, но в Цернеце и Саргансе я видел барочные церкви, которым могли бы позавидовать и австрийцы с итальянцами, романтические, такие любили описывать поздние романтики в своих рассказах, наподобие того, где главный герой — княжеский сын, возвышенный и благородный белокурый юноша с голубыми глазами случайно убил отца своей прекрасной невесты и после этого не мог найти покоя; для его страданий не было лучше места, нежели суровые горы, по которым он путешествовал; однажды, утомленный долгим переходом через тяжелый перевал, он увидел среди мрачных скал белую церковь с высокой колокольней, он поспешил туда, вошел в церковь — о, чудо посреди мрачных скал! — церковь внутри вся голубая, и золотая, и алая, и так богато украшена дивными цветами, и сонмы ангелов парят под ее сводами, и ангельские голоса распевают удивительные гимны — это поют крестьянские детишки, которым аккомпанирует на органе гениальный музыкант, несколько лет назад поселившийся в этой деревне. Отпевают дочку музыканта, умершую накануне. Она пошла собирать горные цветы и ягоды, и, когда уже хотела возвращаться домой, неожиданно погода испортилась, началась буря, и она, гонимая непогодой, оказалась в лесу и заблудилась. Вдруг — в лесной чаще — она увидела избушку и зашла в нее. В избушке никого не было, и было темно, лишь на столе слабо горела свеча, а за окнами бушевал ветер и гремел гром. Девушка подошла к столу и увидела, что там стоит портрет ее жениха, погибшего несколько лет назад на войне, она заплакала, и вдруг портрет как бы ожил и сказал: Твой жених ждет тебя! В ужасе девушка бросилась вон из избушки и побежала прочь, и сама не заметила, как оказалась дома, впала в меланхолию и вскоре умерла. Княжеский сын подходит к гробу и видит, что покойная как две капли воды похожа на него самого. Пораженный, он с расспросами бросается к музыканту. И тот рассказывает ему свою печальную историю. Однажды его отец, князь Рудольф, убил на охоте серну, на шее у которой был золотой колокольчик. Это была ручная серна отшельницы — а на самом деле ее сестра, которую злой демон превратил в серну, и отшельница прокляла князя и всех его потомков. Князь, не в силах пережить содеянного, вскоре умер, оставив после себя двух сыновей-близнецов. Один имел склонность к музыке и искусству, а другой — к точным наукам и военному делу, завещав княжество тому, чей первенец будет мальчиком. Вскоре сыновья женились на сестрах-близнецах, и те одновременно родили им детей, жена одного (склонного к искусствам) родила мальчика и умерла родами, а жена другого — девочку. В этот момент музыкант и княжеский сын замечают, что мраморная статуя девы Марии в глубине церкви начинает плакать, а на пороге появляется монашка в черном дорожном платье. Монашка поднимает вуаль с лица, и музыкант тут же падает замертво, а княжеский сын бледнеет: монашка напоминает ему портрет покойной матери! — и он в совершеннейшем смятении. Монашка подходит к нему, берет его за руку, показывает на мертвого музыканта и произносит: Вот твой отец! А потом подходит к гробу с мертвой девушкой, целует ее и говорит: Покойся с миром, дочь моя. Затем монашка молится и рассказывает продолжение истории, начатой музыкантом. Пока пытались спасти умирающую, ее сестра с помощью своей служанки поменяла детей в колыбельках, чтобы ее муж стал князем. Через несколько лет, не в силах больше скрывать свое преступление, она удалилась вместе со служанкой в монастырь, написав мужу в прощальном письме, что якобы не в силах больше терпеть домогательств его брата, которому она напоминает умершую жену (что было, конечно, неправдой), она удаляется в монастырь, и не надо ее искать, она умерла для мира. Взбешенный князь выгнал своего брата и его дочь из дворца, даже не догадываясь, что на самом деле изгнал своего ребенка, и запретил им под угрозой смерти переступать границы его княжества. Монашка истово молится перед плачущей статуей девы Марии, просит простить ее и умирает на руках княжеского сына. В этот момент он видит на алтаре серну с золотым колокольчиком на шее — проклятие его рода пало! После этого герой сопровождает труп своей тети до монастыря и встречает там невесту, после смерти отца постригшуюся в монахини. По ночам она впадает в экстаз и разговаривает со святыми, а княжеский сын записывает ее видения.

5 мая

Когда был в Москве, ехал как-то в маршрутке по любимому маршруту через поселок Рублево и вместе со мной ехал очень здоровый молодой парень, полупьяный, полез в карман за деньгами, вытаскивал долго мелочь, вместе с мелочью вытащил таблетку валидола, положил ее в рот, заплатил за проезд, потом стал звонить какой-то подружке, сказал, что собирается к тебе приехать: — Что привезу? да ничего, свои мышцы; хотел-то приехать вчера, уже поехал к ней, поймал машину, а водила, разговорившись, предложил поехать на какую-то пьянку, ну поехали; да, ничего, ели, пили, потом поехал к Мишке, пили, поехал с Мишкой куда-то в Текстильщики, ну чего, пили, проснулся утром в Текстильщиках в одной футболке, даже и не помню, чего было, да вообще; сейчас уже к тебе еду; и потом опять про Текстильщики, проснулся в одной футболке, ничего не помню, только проснулся в полдень; голова болит.

Фабрики где-то с середины XIX века начинают строить просторные, с огромными окнами. Была ли это компенсация работавшим на этих фабриках пролетариям? Ведь они жили в нечеловеческих условиях, в маленьких грязных комнатках, в домах с закопченными окнами или в подвалах, отчего они могли видеть свет только во время работы. Или это был свет для машин? (Но, в конце концов, это и не важно, потому что вскоре изобрели конвейер, и он окончательно превратил пролетариев в машины).

11 мая

Ездил в деревню. Деревенские старшеклассники проводят все вечера на железнодорожной станции, покупают себе кока-колу и чипсы в автомате, матерятся, слушают громкую музыку, иногда мне их жалко, иногда я им завидую: некоторые из них такие красивые! Поехать в пятницу в город на дискотеку — сломать лавочку — блевать у билетного автомата — потом выучиться на фермера, доить коров под громкое радио.

Меня пугает скоротечность времени. Все уничтожают чтение и письмо. Вчера за окном поезда: удивительные сумерки, видны все вершины. На станции Штадельхофен захотелось уйти в самый конец платформы, где никого нет, и стоять там под бетонным мостом, чтобы никто меня не видел, думал в поезде: страшно не когда не знаешь будущего, страшно, когда его знаешь — если знаешь будущее, оно непременно наступит.

13 мая

На ферме мне наливал молоко молодой крестьянин, очень красивый, лет 19, темноволосый, кудрявый, в зеленом комбинезоне, расстегнутом до пояса, с отличным телом, смуглой кожей, до которой хотелось дотронуться, в резиновых сапогах, идеал швейцарского крестьянина. Протянул мне бутылку — я это молоко выпил залпом.

МОСКВА, 15 мая

Ехали с Денисом из аэропорта и чуть не сбили пожилую женщину в сером плаще с косынкой на голове, она, шатаясь, шла по МКАД, ее было очень трудно заметить в темноте, мы увидели в самый последний момент; странно, она была или пьяная, или не понимала, что делает, или хотела покончить с собой. Денис разволновался, подъехал к постовому и сказал про нее, я был уверен в том, что она хотела покончить с собой, и мне было страшно и радостно одновременно от того, как просто умереть. Я сегодня ждал электричку, чтобы поехать в аэропорт, и мимо моей станции с огромной скоростью проносились поезда, и я думал, что мы обычно думаем, что когда эти поезда проносятся мимо на такой скорости, нам ничего не грозит, но на самом деле что-нибудь не так, мелочь, случайная железка на рельсах, сбой компьютера, и поезд рухнет прямо на тебя. И грузовик может на тебя завалиться и раздавить, когда ты идешь по улице или ждешь зеленого света на переходе, многое может случиться. (Однажды в Интерлакене я видел состав, перевозивший автомобили, в нем было 80 вагонов. Я сидел с сумкой и рюкзаком на платформе и, когда мимо проезжали поезда, думал о том, что можно сейчас встать и броситься под поезд, сделать несколько шагов. На платформе останутся чемодан и рюкзак. Бессмысленно, поэтому интересно. Обо мне напишут в бесплатных газетах и на вокзалах будут сообщать по громкоговорителю о несчастном случае, потому что нарушится (ненадолго) сообщение на одном из самых оживленных участков железной дороги, тысячи людей куда-нибудь опоздают, 35 лет — самый подходящий возраст для того, чтобы умереть, намного лучше, чем 53 или 86, все будут думать, что ты мог бы совершить что-нибудь важное, но не успел, при этом и на уже сделанное ляжет печать значительности, пускай даже это будет что-нибудь совершенно смехотворное, а каждый, кто тебя знал, будет рассказывать, что он был самым важным человеком в твоей жизни, и как хорошо, что воображать себе можно все, что угодно.)

Мы час не могли взлететь из-за грозы, потом три часа турбулентных зон; над Белоруссией ужасно трясло; рядом со мной летела девушка с маленькой собачкой, и собачка первый час скулила, а потом устала и заснула. Самолет был забит до отказа. С нами летела русская старушка в шубе, она называла стюардесс мадмуазелями и вела себя очень вызывающе, требовала, чтобы ей быстрее несли еду и чтобы швейцарские стюардессы говорили с ней по-русски, они же летят в Москву, значит должны знать русский язык, наверное, деятельница отечественной культуры или мать депутата госдумы, в какой-то момент она заперлась в туалете и там курила полчаса, и никакая противодымная сигнализация, которой пугают, не сработала.

ЦЮРИХ, 28 мая

Каждый вечер я говорю себе: завтра займусь собой, буду все время работать, буду бегать по утрам, сидеть переводить, или писать, или смотреть фильмы, которые мне не хочется смотреть, но нужно посмотреть для работы, пойду в спортзал, и иногда я даже начинаю всем этим систематически заниматься, но быстро выдыхаюсь, мне кажется, что если моя жизнь подчинится системе, я сразу же умру, с другой стороны жалко умирать, так ничего толком и не сделав; еще меня расстраивает, что и работа, и безделье занимают одинаково много времени.

29 мая

Из окна автобуса видел, как швейцарский пенсионер подстригает кусты у своего дома огромными садовыми ножницами, захотелось выйти из автобуса и попросить его отрезать мне левую руку.