КОГДА СТРАНА ПРИКАЖЕТ БЫТЬ ГЕРОЕМ…

Занимая оборону, мы не знали тогда, что на этом клочке священной земли батальону суждено в невероятно тяжелых условиях, прикрывая фланг дивизии, который с 22 сентября стал левым флангом 62-й армии, держать оборону в течение ста сорока долгих дней и ночей. Мы хорошо понимали, что отступать некуда, что именно здесь, на берегу Волги, решается судьба нашей Родины, что настало время, когда слова «победа» или «смерть» приобрели для каждого из нас особо глубокий и реальный смысл. С этого дня для нас перестали существовать понятия «отступать», «превосходящие силы противника». Их заменило другое: «Я должен уничтожить врага, сколько бы его ни было передо мной, до полной победы!» И мы уничтожали его. Все вместе и каждый в отдельности творили чудеса героизма и бесстрашия.

Фашисты никак не могли примириться с тем, что мы отбили у них несколько жилых домов и вышвырнули из пивоваренного завода. Стремясь во что бы то ни стало возвратить потерянные позиции, они на второй же день ранним утром перешли в контрнаступление. По всей нашей обороне внезапно загремела невиданной силы артиллерийская канонада, а в воздухе появилась огромная стая «юнкерсов».

У политрука Поленицы, прилегшего вздремнуть, как рукой сняло сонливость. Он бросился к юго-западному углу завода и, припав к амбразуре, осмотрел улицу. В квартале от него из-за разрушенного здания показались два вражеских танка, сопровождаемые автоматчиками. Слышны были хлопки наших противотанковых ружей. Со стороны Госбанка в овраге появилась пехота, по ней били наши пулеметы. Вскоре у самой стены завода стали рваться гранаты, взметнулись клубы огня и дыма от бутылок с горючей смесью, и вдруг в этот напряженный момент замолк один из пулеметов. Политрук поспешил туда.

— Что случилось? Почему не стреляете? — крикнул он бойцам.

— Вода в кожухе пулемета закипела, товарищ политрук, заменим ее и снова будем строчить, — ответил лейтенант Джавага, бросая связку гранат.

Поленица перебрался к расчету сержанта Ахметшина.

— Почему с перебоями стреляете?

— Патроны в ленты набивать некому, — доложил сержант.

— А где же ваши люди?

Ахметшин указал на дымящуюся воронку, вокруг которой валялись клочья солдатской одежды…

— Держитесь крепче, я сейчас кого-нибудь пришлю к вам, — сказал политрук и скрылся за грудой кирпича.

В первом попавшемся расчете было два человека. Поленица, не останавливаясь, пополз дальше и наткнулся на солдата Севчука. Тот сидел, обхватив голову руками, упершись локтями в колени, и что-то бормотал.

— Что с вами? Ранены? Контужены?

— Нет, — мотнул головой Севчук, — лихорадка что-то трясет…

— Сейчас все пройдет, — сказал политрук, взяв под локти бойца, помогая ему подняться.

Севчук с трудом выпрямился и последовал за политруком.

— Вот, набивайте патроны в ленты, — приказал Поленица.

Красноармеец потянулся к патронам, но взять их не сумел — не разгибались пальцы.

— Смелее, смелее, вот так, — помог ему политрук.

Постепенно руки бойца обрели утерянную способность к работе. Севчук набил одну и вторую ленты.

— Ну вот, видите, как дело пошло, — подбодрил его Поленица.

— Пошло, черт возьми, пошло!.. И лихорадка исчезла, — воскликнул солдат.

Вечером политрук пришел в штаб и рассказал обо всем этом.

Возвратясь в роту, Поленица, он же политрук и временный командир, обошел расчеты, подвел итог боевого дня. В одном из взводов к нему обратился боец Насретдинов:

— Знаете, товарищ политрук, сегодня я мог бы дополнительно истребить не менее пяти-шести фашистов, если бы у меня была снайперская винтовка. Нельзя ли ее приобрести? Я же отличный охотник.

— Достанем такую винтовку, — пообещал политрук.

После того дня немцы не беспокоили нас целые сутки. Но зато 22 сентября они опять с утра, применив массированно авиацию, артиллерию и танки, по всей полосе обороны дивизии перешли в наступление. Особенно навалились на наш батальон. От сплошных взрывов бомб и снарядов содрогалась земля, колебался воздух.

— Смотрите, танками и артиллерией они будут бить по заводу, чтобы приковать там часть наших сил. В то же время пехота попытается прорваться к Волге, — предупредил Харитонов Поленицу.

— По всему видно, что так. Ну, да черт с ними. Пусть пытаются. Встретим их, как надо, по-гвардейски.

Положив телефонную трубку, Поленица припал к вентиляционному окну, пригляделся. От Госбанка по овражку к заводской стене ползли гитлеровцы. Вот они совсем близко.

— Огонь! — приказал политрук и метнул противотанковую гранату.

В это время у домов НКВД гремели взрывы — шла жаркая схватка наших петеэровцев с вражеским танком, который то вертелся на месте, стреляя во все стороны, то устремлялся вдоль улицы, прокладывая огнем путь своим автоматчикам.

Бронебойщик выждал удобный момент и бросил в танк бутылку с горючей смесью. Бутылка лопнула на лобовой части, и голубые языки огня потекли по броне. Танк окутался дымом. Спасаясь, танкисты поспешно открыли люк машины и стали выпрыгивать. Пулеметчики тут же срезали их огнем.

Бой усиливался с каждой минутой. Особенной силы он достиг южнее Госбанка и в районе городской пристани, над которой беспрерывно кружили стаи фашистских бомбардировщиков. По всему видно было, что противник наносит тут главный удар. Часам к двенадцати он подтянул в этот район новые силы танков и пехоты и, не распыляя их, ударил острым клином на пристань…

Во второй половине дня гул сражения стал перемещаться к Волге и вскоре утих. Прислушиваясь, комбат с горечью заметил:

— Кажется, сбылось предположение замком-дива. Фашисты вышли на берег, расчленили нас с бригадой. Теперь нужно ожидать еще большего натиска.

И действительно, через несколько минут на нас уже пикировало десятка три фашистских стервятников, появились новые группы пехоты и танков.

— Прошу подкрепления! — послышался в трубке голос Поленицы.

— Держись, дорогой, своими силами! В других ротах тоже не лучше, чем у тебя.

И тут я услышал доклад Харитонову запыхавшегося замкомбата капитана Плетухина:

— Товарищ майор, фрицы вдоль берега прорвали оборону стрелковой роты 39-го полка, сейчас будут на нашем командном пункте.

Мы выскочили из блиндажа. Взрывы гранат, выстрелы из пулеметов и автоматов гремели уже метрах в восьмидесяти от нас. Гитлеровцы шли вдоль берега.

Командный пункт 39-го полка, который только что перешел сюда с Мамаева кургана и сменил 42-й стрелковый полк, располагался в длинном тоннеле, вырытом в горе ниже нашего КП метрах в двадцати. Командир полка майор Долгов собрал штабных работников и всех, кто находился поблизости, занял оборону.

— К пулеметам! — крикнул Харитонов.

Плетухин и Гугля здесь же, у блиндажа, открыли огонь из пулеметов. Писарь штаба Павел Гусев и фельдшер батальона Людмила Гумилина, припав к земле, палили из винтовок. Мы с Харитоновым стали бросать гранаты.

Фашисты залегли, начали торопливо окапываться.

— В атаку! — крикнул Долгов, и гвардейцы бросились на врага.

Оставляя убитых, гитлеровцы поспешно отошли за овражек, окопались.

В последующие два дня фашисты стягивали силы в район пристани и центр города. И не беспокоили нас ни пехотой, ни танками. Зато авиация и артиллерия с утра до ночи обстреливали и бомбили наши позиции так, что небу было жарко. Но и это уже считалось какой-то передышкой. Пользуясь ею, мы решили побывать в ротах. Харитонов отправился на пивзавод, я — в расположение 1-й роты. Мы обошли расчеты, отдельные огневые точки. Скрытно от вражеских глаз всюду кипела тяжелая фронтовая работа. Обливаясь потом, воины углубляли окопы, укрепляли огневые точки кирпичом, железобетонными глыбами, ставили мины, запасались водой для пулеметов и питья.

На углу одного из домов НКВД я встретил Джевагу.

— Ложитесь! — крикнул он.

Я упал, и вовремя. Несколько пуль свистнули надо мной, цокнули о кирпичи.

— Спасибо тебе, лейтенант, убил бы проклятый фриц, — сказал я, поднимаясь, и тут же почувствовал, что, падая, ушиб сильно бок.

— К политруку, наверное? — спросил Джевага. — Идемте, провожу. Как раз иду туда. Он вместе с командиром роты вон в том подвальном помещении.

— Как на вашем участке ведут себя фашисты?

— Притихли, видно, к штурму готовятся.

— А как с расчетом, который отрезан от вас? Установлена связь?

— Пока нет. Вечером начнем рыть туда траншею.

Тем временем мы подошли к подъезду и спустились в полуподвал. В нем было тихо и уютно. Прежде здесь располагалась канцелярия какого-то домоуправления. Теперь это помещение заняла наша 1-я пулеметная рота под командный пункт.

На столе, рядом с телефонным аппаратом, тихо шумел тульский самовар, вокруг него сидели бойцы и командиры.

— Проводим совещание партгруппы и комсомольского актива роты. Обсуждаем передовую роль коммунистов и комсомольцев в боях. Поступило три заявления с просьбой принять в партию, — доложил политрук роты и, вытащив из планшетки клочки бумаги, исписанные карандашом, подал мне.

«…В эти тяжелые для нашей Родины дни прошу принять меня в партию большевиков. Обязуюсь быть правдивым, честным и до последнего своего дыхания мужественно и стойко защищать нашу социалистическую родину. Бить фашистов до полной победы, а если погибну, тогда прошу считать меня коммунистом».

Я прочел это вслух. Потом сказал?

— Так вот, товарищи, насчет передовой роли коммунистов и комсомольцев в бою. Наверное, она и заключается в том, о чем пишется в этих заявлениях: «Обязуюсь до последнего дыхания беспощадно бить фашистов, бить до полной победы». А бить так фашистов, это значит, не страшась самой смерти, подавать пример мужества и героизма. И это, товарищи, не новость. Это давно подтвержденная кровью и жизнями многих тысяч коммунистов и комсомольцев истина. Так было в гражданскую войну, так есть и сейчас, в жестокой битве с немецко-фашистскими захватчиками. Я уверен в том, что коммунисты, комсомольцы нашего батальона, как и всей Красной Армии, будут достойными продолжателями замечательных боевых традиций большевиков.

— Правильно, товарищ комиссар. И примером в этом будут большевики и комсомольцы нашей роты, — заверил политрук Черкашин. Потом попросил:

— Расскажите, товарищ комиссар, как воюют полки нашей дивизии.

— Хорошо дерутся. Есть чему поучиться, — ответил я и стал рассказывать о героических подвигах полка Долгова, который в ночь на 16 сентября переправился через Волгу и, несмотря на массированный налет авиации, ураганный огонь артиллерии и других видов оружия обороняющегося противника, с ходу сбил его с вершины Мамаева кургана, овладел баками.

6-я рота гвардии капитана комсомольца Николая Чуприна первой подошла к вершине кургана. Фашисты встретили ее шквальным пулеметным огнем. Красноармейцы залегли. И тогда, презирая смерть, Чуприн поднялся во весь рост, подал команду: «За Родину! Вперед, товарищи!» Как один, поднялись гвардейцы, и мощное русское «ура» загремело над курганом.

Стреляя на ходу и бросая гранаты, бойцы подавили опасные огневые точки фашистов, ворвались в их траншеи. Завязалась рукопашная схватка. В ход пошло все, чем только можно было бить врага.

В этот день пистолетом и гранатами Чуприн уничтожил двенадцать гитлеровцев и только было прицелился в тринадцатого, как рядом с ним щелкнул выстрел, и этот щелчок оказался последним звуком в его юношеской жизни. Лейтенант был убит.

Словно эстафету из рук Чуприна, принял на себя командование ротой командир 1-го взвода комсомолец гвардии лейтенант Николай Кузнецов. Рота продолжала громить фашистов. Николай шел впереди. В один из моментов, когда он миновал развилок траншеи, на него сзади навалился враг, сдавил горло. Глаза лейтенанта заволокло туманом. Но, к счастью, подоспел гвардии старший сержант Борщун. Прикладом винтовки он ударил фашиста по затылку.

Глубоко вздохнув два-три раза, Николай вновь пришел в себя и снова бросился в бой. Под руку ему попался фашистский ефрейтор. Николай всадил в него две пули из пистолета и устремился дальше. Глубокий ход сообщения привел его к крутому повороту. Здесь Кузнецов столкнулся лицом к лицу с дородным гитлеровским офицером. Впопыхах Николай забыл о стрельбе и занес руку с пистолетом над фашистом. Тот тоже почему-то не стрелял, а присел, сжался, как пружина, и, блеснув погонами и железным крестом перед носом Николая, выскользнул из траншеи. Николай выстрелил в удалявшегося врага и с досадой заметил, что не убил его, а только ранил. Уронив парабеллум, «крестоносец» продолжал бежать.

— Уйдет проклятый! — вслух выругался лейтенант и снова стал целиться.

— Плохо стреляете, товарищ лейтенант! Смотрите, как нужно их бить! — крикнул Борщун и, вскинув винтовку, выстрелил.

Гитлеровский офицер, словно приветствуя своего фюрера, выбросил одну руку вперед, а затем, как сноп, рухнул на землю.

Это был последний из фашистов, занимавших оборону в траншеях перед самой вершиной кургана. В это же время другие подразделения полка били захватчиков справа и слева. Вскоре на гребень высоты вышли поддерживающие полк танки и воины стрелковой дивизии, наступавшей от нас справа.

Это была большая победа. Однако, говоря военным языком, полк пока что выполнил только ближайшую задачу. Теперь ему предстояло осуществить последующую — овладеть самой верхушкой кургана, которую венчали два бака, представлявшие собою огромные железобетонные резервуары. В них закачивалась когда-то вода и затем самотеком расходилась по трубам водопровода. Сейчас там засели гитлеровцы. Во что бы то ни стало врага надо было лишить этого преимущества.

Во второй половине дня, перегруппировав свои силы и пополнив боезапас, все наши части одновременно пошли в атаку. Роте Кузнецова снова достался самый трудный участок: она штурмовала бак, который теперь именовался правым. Здесь ей помогли артиллеристы Клебановского и полковая минометная рота старшего лейтенанта Карпушенко.

Через три часа ожесточенного боя полк захватил оба бака, полностью овладел вершиной Мамаева кургана. Таким образом, задача, поставленная перед ним командующим 62-й армией генералом В. И. Чуйковым, была выполнена.

Вечером в 6-ю роту прибыл командир 2-го батальона гвардии капитан Кирин. Кузнецов доложил:

— Рота занимает правый бак, размещает в нем свои огневые средства с учетом круговой обороны. В наличии осталось всего 18 человек, израсходованы почти все боеприпасы.

— Восемнадцать человек, говорите? Маловато. Впрочем, и в других ротах не лучше. Но на пополнение пока не надейтесь. А боеприпасы соберите здесь, на кургане. Наши войска, ранее штурмовавшие его, оставили их столько, что хватит на оборону двух таких вершин. И еще. Ваша рота находится в самом лучшем положении в полку. Этот бак — настоящая крепость. Он теперь основной опорный пункт всего нашего полка.

Всю ночь бойцы собирали боеприпасы, укрепляли огневые точки. А утром началось: появились вражеские бомбардировщики, завыли бомбы и сирены, вздрогнула и встала дыбом земля. Фашисты бомбили долго и дошли до того, что начали сбрасывать дырявые бочки. Падая, эти бочки так ревели, что все внутри холодело. Потом ударили орудия и минометы, поползли танки, а в складках горы, как муравьи, закопошилась пехота фашистов.

Правый бак был обнесен трехметровым железобетонным забором, за которым стояли домик, сарай, лежали штабеля труб и другие материалы. Через двадцать минут от начала штурма все это превратилось в груды кирпича, железобетона. Весь бак заполнился пылью и гарью. Стало трудно дышать.

Командир роты обошел бойцов. Все они на своих местах, готовы к отражению вражеских танков и пехоты.

Лейтенант стал осматривать свой пистолет. Оглушительно грохнула бомба. Взрывная волна подхватила его и швырнула в сторону.

Несколько секунд лейтенант лежал без сознания, а когда пришел в себя, оглядел свое тело, удивился: «Ни одной царапины!» Но все оно ныло, и страшно гудело в голове. С большим трудом приподнялся и, качаясь из стороны в сторону, подошел к пробоине в стене. К баку приближались танки и пехота врага.

— Приготовить гранаты и бутылки, — приказал Кузнецов и пополз наперерез танкам. Одну за другой он бросил гранаты. Над одним танком появился сизый дымок и тут же вспыхнуло пламя.

Летели гранаты и в другие танки. Уже через несколько минут вокруг бака пылало четыре бронированные машины и валялось десятка полтора трупов гитлеровцев.

Весь день шел кровопролитный бой, не прекращался он и ночью. А утром гитлеровцы бросили на штурм вершины более десятка танков, до полка пехоты и снова стали бомбить с воздуха, обстреливать артиллерией.

Николай окинул взором свою оборону и посчитал бойцов. Теперь их было всего восемь.

Без слов его понял командир дивизиона 32-го артполка Герой Советского Союза коммунист гвардии капитан Иван Михайлович Быков, прибывший сюда вечером для ознакомления с обстановкой и корректированием огня.

— Не беспокойся, лейтенант, — сказал он. — Все будет хорошо. В случае чего вызовем огонь на себя.

Кузнецов хотел что-то ответить, но тут ухнул снаряд, и он упал. Падая, Николай почувствовал, как в легкие будто кипятком плеснуло. Задыхаясь, прохрипел:

— Вызывай, капитан! — и снова свалился.

Но не прошло и пяти минут, как он уже стал стрелять из станкового пулемета по осаждавшим бак гитлеровцам.

Дивизион Быкова находился за Волгой, но его снаряды метко сокрушали цели. Уже после второго залпа вокруг баков горело шесть танков, а по пехоте точно ложились 76-миллиметровые мины минометной роты Карнаушенко.

Первая атака фашистов была отбита.

— Перерыв, братцы! Осмотреть оружие, сменить воду в пулеметах, проверить наличие боезапасов, — объявил Кузнецов и, подойдя к Быкову, закурил. Не успел выкурить папиросу, как в небе снова послышался рокот моторов вражеских самолетов, а под склоном горы заурчали танки, показались боевые порядки пехоты.

— Приготовиться к бою! — подал команду ротный.

Закрыв полнеба, две-три минуты «юнкерсы» кружили над баками, словно пернатые хищники, высматривавшие дичь. Потом самолеты стали пикировать на баки и сбрасывать бомбы. Свист, гром, вспышки огня!.. Дрогнула земля.

Гвардейцы приготовили гранаты. Капитан Быков схватил телефонную трубку.

— «Волга»! «Волга»! я «Утес», я «Утес»! Слышите, я «Утес»! Прошу беглый на себя! Бейте по правому баку! Слышите, бейте по правому баку!

— «Волга» вас поняла. Бить по правому баку!

Огонь был сильный. Потеряв еще четыре танка и до роты пехоты, фашисты отступили на исходные позиции.

Наступило затишье. Быкова отозвали на командный пункт 39-го полка.

После его ухода в этом гарнизоне осталось семь человек. Фашисты перегруппировались и вечером снова пошли в атаку. Всю ночь шел жестокий бой, но гвардейцы Кузнецова при поддержке дивизиона Быкова и минометной роты Карнаушенко выдержали и это испытание. Правда, осталось в живых всего трое. Тяжелораненые Кузнецов и Борщун были направлены в госпиталь.

19 сентября 39-й полк сдал свою оборону на вершине Мамаева кургана другой части. Сейчас он наш сосед.

Пользуясь передышкой, батальон продолжал совершенствовать свою оборону: бойцы углубляли окопы, огневые точки укрепляли железобетонными глыбами и кирпичом, минировали подходы к переднему краю, запасались боеприпасами.

Прошло два дня затишья, и враг с новой силой стал штурмовать оборону дивизии и батальона. На рассвете грянула артиллерия, появились танки и пехота. Запылали новые очаги пожаров, и свежий утренний ветерок погнал над руинами густые облака черного дыма. Как и в первый день, стало трудно дышать. Красноармейцы надели противогазы.

Бой развивался. В небе появилась армада гитлеровских бомбардировщиков. Пользуясь временным отсутствием наших истребителей, они свободно отыскивали себе цели и набрасывались на них, как хищники. Пикируя, снижались так низко, что, порою, сквозь стекло кабины с земли хорошо было видно лицо летчика.

Штаб дивизии в это время находился километрах в шести от нас, на правом фланге соединения. Но мы не ощущали этого расстояния, потому что то и дело раздавались звонки:

— Что там у вас? Как держитесь? Хватает ли боеприпасов? Зорче следите за врагом. Чаще докладывайте о положении на вашем участке, — говорил Родимцев.

Понимая, насколько ему важно было знать, что и где делается, старались докладывать не только о положении на нашем участке, но и обо всем районе, который обозревали.

А бой становился все напряженнее. В половине дня Харитонов прислушался и сказал:

— А ты знаешь, Калиныч, правее нас бой, кажется, стал подвигаться ближе к Волге. Видно, немцы и впрямь решили столкнуть нас в реку. Наверное полки не выдерживают. И, как назло, до сих пор не появился ни один наш самолет: ни бомбардировщик, ни истребитель.

— Может, на других участках фронта они нужнее, чем здесь?

— Не думаю. Где же это они могут быть нужнее? — возразил Харитонов и, тяжело вздохнув, принялся звонить в роты.

Оттуда докладывали: из всех развалин, как тараканы из щелей, ползут немцы. Мы их бьем, а они все лезут и лезут. Быстро тают боеприпасы.

— Как можно больше доставить за ночь боеприпасов с левого берега, — выслушав, распорядился комбат.

В блиндаж кубарем вкатился запыхавшийся Шарафутдинов.

— Самолеты! Наши самолеты появились! — крикнул он.

Мы выскочили из блиндажа и увидели четыре И-16 и три «чайки». Приняв боевой строй, похожий на клубок пчелиного роя, они кружились над обороной дивизии. Вражеские бомбардировщики, подлетавшие к Сталинграду, увидев их, круто повернули на север и сбросили свой груз где-то за Мамаевым курганом. Спустя несколько минут появились «мессеры». Они тоже облетели этот странный строй на почтительном расстоянии и, не вступив в бой с нашими истребителями, улетели прочь.

Позже мы узнали, что в таком боевом порядке наши истребители были неуязвимы.

Двое суток днем и ночью шли кровопролитные бои в центре города. Потом гитлеровцы подтянули свежие силы танковых подразделений и пехоты, усилили артиллерийский и минометный огонь, к утру взяли перевес. Сражение стало разгораться еще сильнее. На всех улицах пылали танки.

Во второй половине дня бой достиг высшего накала и под вечер стал греметь уже не в центре города, а совсем близко к берегу Волги.

Быстро темнело. Однако бой ни на минуту не прекращался и ночью.

Утром гранаты и снаряды рвались уже на берегу. Я спустился по откосу горы к КП 39-го полка. Там меня встретил дежурный по штабу и проводил длинным узким тоннелем в отсек.

Командир полка майор Долгов, склонясь над столом, рассматривал оперативную карту. Заметив меня, он приветливо поздоровался и спросил:

— Ну, как? Вы еще держитесь?

— Пока держимся, товарищ майор.

— Это хорошо. А вот, смотрите, что в полках делается, — майор указал на карту. На ней, почти у самого берега Волги, тянулась извилистая красная черта, обозначающая передний край обороны дивизии. — Сплошные клинья. Некоторые подразделения моего полка дерутся уже на прибрежных обрывах. Вот только на правом фланге дивизии эта красная черта проходит от воды метров на триста-четыреста. А здесь? Здесь? — Долгов, тыкал карандашом в карту. — Фашисты простреливают насквозь всю глубину обороны не только из автоматов, но и из пистолетов. Ну что ж, будем драться до последнего и на этой полоске земли. И ни один из нас не прыгнет в воду, нс дождутся фрицы.

Используя обрывы, воронки, руины, гвардейцы дивизии закрепились на этой узенькой ленточке земли протяженностью до шести километров, а шириной в среднем около 150 метров. И сколько после этого ни бесновались фашисты, столкнуть нас в реку у них не хватило сил. Не удалось им, разбить нас и тогда, когда они перешли от тактики наступления по всему фронту к тактике вгрызания клиньями на отдельных участках.

Это была коварная тактика. Вечером 30 сентября нам докладывали из рот: «Стоит подозрительная тишина. Немцы не подают никаких признаков жизни».

— Значит, что-то готовят. Будьте на взводе! — предупредил майор.

Тревога была не напрасной. Когда время перевалило далеко за полночь, в стороне Мамаева кургана раздались частые автоматные очереди и взрывы гранат.

Комбат схватил телефонную трубку.

— «Ястреб»! «Ястреб»! Я «соловей», я «соловей». «Ястреб», отвечай! Я «соловей»… Вот, черт побери, пропал штаб дивизии. Не отвечает. А ну, попробую вызвать «орла».

Но и 34-й полк не отозвался. Комбат положил трубку. Тотчас же зазуммерил второй телефон. Говорил майор Долгов:

— Вы слышите, что делается на правом фланге?

— Слышим, только совершенно не знаем, что там происходит.

— На участке 34-го полка гитлеровцы прорвались к берегу, расчленились. Одна группа пошла на север, к штабу дивизии, другая идет к нам. 42-й полк попытался остановить ее, но ничего не вышло, не хватает сил. Нужно срочно сообща принимать меры, иначе они уничтожат нас по отдельности. Давайте с комиссаром быстро к Елину. Мы тоже туда отправляемся.

Штаб полковника Елина располагался в прибрежном склоне, против дома НКВД, в надежной штольне, вырытой гвардейцами недалеко от нашего КП. Чтобы добраться до него, преодолевая впотьмах всякого рода препятствия, нам пришлось затратить минут пятнадцать. Все это время с берега доносились стрекот автоматов, тарахтение пулеметов, взрывы гранат, а у соляной пристани, будто обухом ударяя по пустой деревянной бочке, палили минометы. Все это, усиленное ночным эхом, грохотало над рекой.

Шли мы молча, потом комиссар 39-го полка старший батальонный комиссар О. И. Копушкин сказал:

— Кажется, фрицы сделали ход конем, зашли нам в тыл большой силой.

Разговор прервал строгий окрик:

— Стой, кто идет?

Долгов сообщил пароль, и мы вошли в темный длинный тоннель.

Елин сообщил:

— Противник усиленным батальоном прорвал оборону 34-го полка в районе оврага Крутого. На берегу разделился: одной группой продвигается на север к штабу дивизии, другой — идет к нам. На берегу у нас нет никаких подразделений. Снять же с передовой хотя бы несколько человек — немыслимо. Гитлеровцы, наверное, ждут этого, чтобы нанести удар с фронта. Выдвинутый заслон из минометной роты 2-го батальона и созданная мною группа из нескольких стрелков и штабных работников во главе с начальником штаба полка майором Цвигуном остановить продвижение врага не в силах. Нужны решительные совместные наши действия.

— Ясно, — сказал Долгов и, взяв телефонную трубку, отдал распоряжение дежурному по штабу своего полка собрать штабных работников и добавить к ним несколько автоматчиков, прибыть на Соляную пристань в распоряжение Цвигуна.

Харитонов также приказал Плетухину выделить два станковых пулемета с полными расчетами во главе со старшим лейтенантом Поляковым.

Сбор и переход наших пулеметчиков и бойцов 39-го полка к пристани занял минут двадцать.

Появился запыхавшийся Цвигун, с ходу доложил:

— Мы больше не в состоянии сдерживать натиск фашистов, а бойцов 39-го полка и пулеметного батальона все еще нет. Но даже если они и прибудут, нам не обойтись без мощного удара артиллерии. Фашисты прут, как очумелые. Неизвестно, сколько там их есть.

— Да-а, — протянул Елин, — где ж ее взять, эту артиллерию? Артполк наш на той стороне Волги.

— Придется попросить огоньку оттуда, — предложил Долгов.

— Я уже думал об этом. Да, черт побери, цель-то находится в тылу нашей передовой менее чем в ста метрах. А штаб мой почти на одной линии с ней. Сейчас только-только светать начинает, к тому же висит этот проклятый туман. Не мудрено ударить и по своим.

— Все это верно, товарищ полковник. Но другого выхода нет, — настаивал на своем Долгов.

— Мы должны вызвать на себя артиллерию, — поддержал Долгова Цвигун.

В блиндаже воцарилась тишина. Еще отчетливее стала слышна стрельба, доносившаяся из-за Соляной пристани.

— Хорошо, вызываем, — согласился Елин и стал связываться с командиром артполка.

Связаться с ним оказалось не просто. Кабельную линию, проложенную вдоль берега к штабу дивизии, захватили гитлеровцы, а пока связывались окольным путем, обстановка на берегу еще больше осложнилась. Невзирая на отчаянное сопротивление группы Цвигуна и интенсивный огонь восьми минометов старшего лейтенанта Брика, фашисты значительно продвинулись и стали обстреливать пристань из автоматов. Больше того, несколько их автоматчиков, прижимаясь к воде, проскользнули на южную ее сторону, намереваясь захватить огневые позиции минометчиков, расположенные за железнодорожным полотном, под обрывом.

Между минометчиками и прорвавшейся к ним группой гитлеровцев стояли товарные вагоны. Вести огонь фашисты могли только поверх этих вагонов, по обрыву. И они такую стрельбу открыли.

В эту минуту Григорий Евдокимович Брик стоял на гребне обрыва и корректировал огонь минометчиков. Когда первые вражеские пули взвизгнули над его головой, он пригнулся и затем кубарем скатился вниз, к подножию обрыва.

У развалин небольшого дома суетились бойцы. Командир роты направился к ним. Неподалеку от него что-то шлепнулось и зашипело.

— Граната, — крикнули гвардейцы и скрылись за угол развалин. Командир роты кинулся туда же, но не успел; за его спиной раздался взрыв, и он почувствовал ожог на спине и ногах.

В горячке Григорий прыгнул в ближнюю воронку от снаряда и быстро осмотрел берег. Там виднелась огромная катушка — деревянный барабан с электрическим кабелем. Из-за него-то и была брошена граната. Теперь из-за барабана бил вражеский ручной пулемет.

Чувствуя, как по телу текут ручейки крови, старший лейтенант собрался с силами и проскочил за угол дома к своим бойцам. Приказал сержанту Горячеву взять одного минометчика и гранатами забросать фашистов у барабана.

Сержант с бойцом поползли. По кювету вдоль железнодорожной насыпи они подобрались к барабану на бросок гранаты. Горячев нанес удар точно. Фашистский пулемет умолк. Затихли и тарахтевшие рядом с ним автоматы. Воодушевленный успехом, сержант приподнялся, чтобы бросить вторую гранату, но правее барабана, казалось, прямо из-под земли, вырвался огненный фонтанчик выстрела. Сержант вздрогнул и застыл с гранатой в руке. Тяжело ранило и бывшего с ним бойца.

Считая сопротивление подавленным, гитлеровцы, скопившиеся у реки, пошли в атаку. Для минометчиков наступила крайне опасная ситуация.

Два расчета попытались поставить прицелы минометов на предельно короткую дистанцию, чтобы ударить по атакующим, но тщетно: мины взорвались дальше на реке, не поразив ни одного врага. Тогда минометчики взялись за карабины, стали бросать гранаты. Но фашисты лезли напролом, непрерывно строча из автоматов.

Силы были неравные, и трудно сказать, чем бы могло это кончиться, если бы не большая сила воли и мужество старшего лейтенанта Брика. Превозмогая адскую боль во всем теле, Григорий под градом вражеских пуль проскочил к ближайшему миномету, сел на его опорную плиту, охватил ногами и руками ствол и потянул его на себя. Крикнул заряжающему:

— Бросай мину!

Боец недоуменно поглядел на командира роты. Такого в его практике еще не было, это категорически запрещалось инструкцией по ведению огня из минометов, так как мина могла поразить своих.

— Ну, что же ты стоишь?! Бросай, говорю! — еще раз приказал комроты.

Боец бросил мину в ствол и, холодея, стал глядеть, что будет.

Мина вылетела и разорвалась среди вражеских автоматчиков.

— Бросай! — снова приказал Брик.

Выпущенные таким образом еще несколько мин почти начисто выбили фашистов, пробравшихся на южную сторону Соляной пристани. Оставшиеся два или три гитлеровца попытались уйти обратно, но их уничтожила группа Цвигуна.

К этому времени на пристань прибыли наши пулеметчики и бойцы 39-го полка. Получив такое подкрепление, майор Цвигун воспрянул духом. Он быстро скоординировал действия стрелков, пулеметчиков и минометчиков и яростно атаковал фашистов, прорвавшихся на берег Волги. Враг попятился, залег.

В это время связист сообщил, что майора вызывает по телефону командир полка.

Цвигун подбежал к аппарату.

— Слушаю вас, товарищ «первый».

— Как там у вас?

— Наши дела пошли веселее. Похоже, что фрицы дрогнули.

— Дрогнули, говорите? Это хорошо. Но вот что: гаубичный дивизион Клебановского готов ударить по берегу. Приостановите пока наступление и спрячьте людей в руины. Когда это сделаете, доложите мне. А минометная рота пусть пока усилит огонь.

Майор Цвигун быстро выполнил распоряжение командира полка. Артиллеристы дали плотный огневой налет. Загремело, загудело над берегом. Поднялась земля, полетели камни, кирпичи. Огненный шквал бушевал минут пятнадцать.

Как только прогремел последний взрыв, гвардейцы выскочили из укрытия. С криками «ура», бросая гранаты, стреляя из автоматов, кинулись на противника. Фашисты не оказывали никакого сопротивления. Да его и оказывать некому было: весь берег покрыли трупы в серо-зеленых мундирах. А оставшиеся в живых десятка два гитлеровцев, безумно выпучив глаза, топтались на одном месте, что-то кричали или бессвязно бормотали.

Однако чуть дальше от места артналета фашисты снова попытались организовать сопротивление, но это было уже похоже на лай избитой собаки, удиравшей от преследователя. Минометный огонь роты Брика и сводная группа майора Цвигуна неудержимо гнали гитлеровцев вдоль берега на север. В это же время штаб и политотдел дивизии, собрав своих людей и мелкие подразделения, теснили другую группу гитлеровцев вдоль берега на юг. В устье оврага Крутого остатки преследуемых фашистов соединились и, отстреливаясь, устремились по дну оврага к своим.

Что было дальше, поведал мне командир 7-й роты и 2-го батальона 34-го полка лейтенант Юрченко. Ночью, когда фашисты прорвались по оврагу Крутому, они оказались во вражеском тылу и заняли круговую оборону. А утром услышали приближающийся со стороны Волги бой. Послали разведку. Выяснив, что гитлеровцы отходят по оврагу Крутому, он снял часть бойцов с оборонительного рубежа и пошел на перехват.

Отступая по дну оврага, гитлеровцы гнали перед собой несколько раненых красноармейцев. Среди них Юрченко узнал заместителя командира нашего 2-го батальона старшего лейтенанта Султанова. Юрченко прицелился и дал короткую очередь. Тащивший Султанова ефрейтор упал. Раненые красноармейцы залегли, позволив нашим пулеметчикам дружно ударить по гитлеровцам. Многие из врагов упали, остальные кинулись бежать обратно. Но от берега их прижали огнем другие наши бойцы. Гитлеровцы подняли руки.

Спустившись на дно оврага, Юрченко прошел месту, где располагался штаб батальона. Увидел страшную картину. Все было изрыто и опалено взрывами гранат, валялись вперемешку трупы фашистских и наших солдат. Тела убитых старшего политрука Ракчеева и старшего лейтенанта Локтионова (комиссара и командира 2-го батальона) были изуродованы. По всему было видно, что здесь произошла ожесточенная схватка.

Командир роты поднялся на блиндаж, снял пилотку, сказал дрогнувшим голосом:

— Товарищи, у нас нет времени для длинных речей. Скажу коротко. Безгранично жаль погибших товарищей. Они ушли навсегда от нас, отдав свои жизни за свободу и независимость Родины. Вечная им слава! Так поклянемся же, друзья, перед их телами, что мы отомстим за них фашистским извергам сполна!

— Клянемся! — раздалось в ответ.

Поднялось солнце, повысилась видимость, и гитлеровское командование, уже получившее, наверно, к этому времени донесение о результатах ночной вылазки, открыло ураганный огонь по всей обороне нашего полка. Мы думали, что вслед за этим последует атака, но ее не было. Видимо, фашисты за ночь выбились из сил и весь этот день в атаку не поднимались.

О целях ночной вылазки фашистов рассказал плененный нами сержант. Их особый десантный батальон только на днях прибыл в Сталинград. Им сказали, что дела идут хорошо, что в центре города почти уже нет русских войск. Они разбиты и только какие-то остатки держатся на обрывах вдоль берега реки. Надо очистить от них берег, и Сталинград будет полностью в немецких руках. Эта почетная задача и поручается их особому десантному. батальону. Они должны прорваться по оврагу на берег реки, уничтожить штабы, а потом, получив подкрепление, ударить с тыла по русским на переднем крае.

Слова этого сержанта подтвердила одна находка на поле боя. Старший лейтенант Брик, обходя южную часть пристани, обнаружил у барабана с электрокабелем несколько фашистских трупов и на одном из них медаль «За взятие острова Кипр».

— Долетались фашистские птички! — зло сказал Брик и вдруг почувствовал, как у самого в глазах поплыли красные круги, подкосились ноги. Он приник к барабану. Минометчики подхватили своего командира и понесли в полковой медпункт.

— С чем пожаловали? — спросил их врач.

— Командира принесли, ранен он еще ночью, — пояснил один из бойцов.

— Ну и ну, — удивился хирург, осмотрев тело Брика. — Да он же весь как решето. Почему сразу не отправили в медсанбат?

— Некогда, некогда!.. Немедленно на операционный стол.

Долго врач ковырялся в теле Брика. Он навытаскивал, пожалуй, половину тарелки мелких осколков.

После этого боя гитлеровское командование разработало другой план разгрома нашей дивизии. Оно бросило на узкую полоску земли мощную боевую технику. Особенно свирепствовали артиллерия и авиация. Как после нам стало известно, эта ленточка земли была объявлена адом, из которого живым никто из нас не должен выйти.

О подробностях этого коварного плана я случайно узнал только в 1945 году.

Это было в Венгрии. Я должен был лететь в Бухарест. Аэродром находился недалеко от города Мишкольц. Приехал туда за полчаса до вылета. Зашел в штаб авиачасти. В помещении было тепло. Я разделся и заметил, что румынский летчик в звании капитана проявляет ко мне видимый интерес.

— Хотите что-то спросить? — обратился я к нему.

— Да, разрешите поближе рассмотреть ваши награды?

— Пожалуйста.

Одну из медалей румын взял в руку, вслух прочитал: «За оборону Сталинграда». Потом резко опустил ее и пристально посмотрел мне в лицо.

— Вы воевали в Сталинграде?

— Воевал. А что?

— Да так, ничего, просто уточнил.

— Нет, не так просто, — сказал я. — Видимо, вы тоже там воевали.

— Воевал, — признался капитан-румын. Он хорошо говорил по-русски.

— Интересно, — бросил я.

— Какой тут интерес? В то время, как вам известно, королевская Румыния была союзницей гитлеровской Германии.

— И вы, конечно, бомбили нас в Сталинграде, — перебил я румынского летчика.

Капитан замялся:

— Приходилось.

— А теперь?

— А теперь… с большим удовольствием бомбим гитлеровцев. Вот посмотрите, — он вытащил из планшетки одиннадцать фотографий автоматической съемки бомбежки и с гордостью сказал — Один раз только промазал.

— Вы и нас так же метко бомбили?

Капитан помолчал. Потом взял лист бумаги, начертил Волгу, два острова на ней и обозначил Мамаев курган.

— Где вы здесь находились? — задал он мне контрвопрос.

Поскольку разговор шел о прошлых событиях, не имевших уже никакого секретного значения, я сказал:

— Вот здесь.

— Боже мой, так это же дивизия Родимцева! — воскликнул капитан.

— Совершенно верно.

— Вот это да!.. — протянул удивленно. — Но будьте откровенны, скажите, сколько дней вы воевали в Сталинграде?

— Как сколько дней?.. С начала и до конца обороны города. А если точнее, то с 14 сентября 1942 года по 2 февраля 1943 года.

— Поразительно! — воскликнул румын. — Не верю.

— Почему не верите?

— Разрешите задать вам один вопрос, — не отвечая, попросил капитан. — Сколько ваших дивизий под номером 13-я гвардейская прошло на этом участке за время обороны города?

Я с недоумением посмотрел на собеседника.

— Извините, капитан. Это неслыханная глупость или шутка? Вы, как военный человек, должны знать, что во всех армиях мира испокон веков один и тот же номер присваивается только одной воинской части. С гибелью части исчезает и ее номер.

— Вы правы, — ответил румын. — Но гитлеровское командование убеждало нас, что на участке от Мамаева кургана до пивоваренного завода ими было истреблено три ваших дивизии под номером 13-й гвардейской и убито, по крайней мере, два генерала под фамилией Родимцева.

Я рассмеялся.

— Простите, капитан, но по поводу такого вымысла у нас говорят — «бред сивой кобылы». Со всей ответственностью советского офицера скажу вам, что за весь период обороны города, кроме нашей дивизии, никакой другой части под этим же номером не было.

— Хорошо, — не сдавался капитан, — я-то точно знаю, что на обороняемом вами клочке земли любое живое существо, в том числе и человек, могло продержаться не более двух суток. Как же вы остались невредимы?

— Почему мы должны были продержаться не более двух суток?

— Поясню. Занимаемая вами территория не превышала двух квадратных километров. Она была разбита на клетки таким образом, что от взрыва одной бомбы на ней все разрушалось и уничтожалось дотла. Клетки были пронумерованы и строго закреплены за летчиками. Налеты мы совершали большими группами, и чтобы в точности знать, куда попала чья бомба, сбрасывали их только с двух или трех самолетов. Зато сирены включали все. Если кто не попадал в свой квадрат в первый заход, делал второй и третий. Бомбили на следующий день. Бомбили до тех пор, пока, наконец, каждый летчик разрушал свою цель. Массовое же включение сирен, имитирующих звук падающих бомб, должно было воздействовать на психику ваших солдат. В промежутках между налетами авиации била тяжелая артиллерия, шли в атаку танки и пехота.

— Это верно. В те дни на всем участке обороны нашей дивизии трудно было найти хоть квадратный метр земли, заново не вспаханный бомбами или снарядами в течение двух суток, — подтвердил я.

Тут вошел дежурный по аэродрому и пригласил меня на посадку в самолет. Так для капитана-румына и осталась нераскрытой тайна, как мы выдержали ад бомбежки и остались невредимы. А секрет нашего спасения заключался в прибрежной круче. В ней рыли длинные, порой до 15–18 метров, тоннели для штабов и служб частей, строили надежные блиндажи. Во время налета вражеской авиации или артобстрела в этих сооружениях скрывалось все, что находилось на берегу. Передовую же гитлеровцы почти не бомбили из-за опасения поразить своих: позиции находились слишком близко друг от друга.

В условиях уличных боев в Сталинграде нейтральной полосы, как таковой, не было. В одном месте мы вклинивались в их оборону, в другом— они в нашу. Бывало, и в одном доме находились, занимая разные этажи и комнаты.

К началу октября наш пулеметный батальон был потрепан настолько, что во 2-й роте на весь пивоваренный завод осталось всего три бойца, два станковых пулемета и одно противотанковое ружье. Немцы не могли не заметить этого. И вот в один из погожих дней они установили квартала за полтора от завода орудие, стали бить из него по амбразурам огневого гнезда, где стояли пулемет и противотанковое ружье. Выпустив несколько снарядов, но не сделав ни одного прямого попадания в амбразуры, гитлеровцы прекратили стрельбу. Но через несколько минут у стены завода зарычал танк.

— Гляди! Откуда он взялся? — сказал пулеметчик Черный пэтээровцу Нагирному, указав на машину с черным крестом на борту. — Ты бей его по гусеницам, а я попробую ослепить смотровые щели.

Не успел пулеметчик закончить последнего слова, как орудие танка плеснуло огнем. Дрогнула стена, и амбразуру заволокло густой пылью.

Танк бил в упор. Несколькими снарядами он разбил межоконные простенки, подрезал стену нижнего этажа. Еще выстрел — и все затрещало, качнулось, и в огневой ячейке стало совсем темно. От неожиданности Черный вскочил на ноги, но больно ушибся головой о плиту потолочного перекрытия, осевшую на кучи кирпичей, приготовленных гвардейцами для укрепления своей позиции. Нагирный на ощупь пополз к привычному узкому выходу, но тщетно — «выход был плотно завален.

— Ты жив? — спросил пэтээровец пулеметчика.

— Пока вроде жив. А тебя не помяло?

— Нет. Но я не пойму, что случилось…

— Похоже на то, что нас захлопнула злодейка-западня. Ползи сюда, давай вместе попытаемся. Может, сдвинем завал.

Черный на четвереньках подполз к товарищу. И они, упираясь спинами в пол, стали толкать завал ногами.

— Нет, брат, здесь, наверное, и трактору будет не под силу… — сказал пэтээровец, и бойцы утихли.

Сквозь завал к ним доносились говор и крики.

— Слышишь? Кажется, наши подоспели, — схватив за руку товарища, сказал пулеметчик.

— Откуда им взяться, нашим-то? Скорее немцы прут в пробоину.

Да, Черный не ошибся. Это фашисты с криком „русь, капут!“ бросились к образовавшейся бреши в стене.

Пулеметчик Ахметшин видел, как гитлеровцы беспрепятственно подбирались к заводу. Он выходил из себя, но ничего не мог сделать — амбразура не позволяла ему развернуть пулемет так, чтобы стрелять вдоль стены. „Что делать? Что?!“ — в отчаянии спрашивал себя сержант.

А Черный и Нагирный тем временем, отдышавшись от пыли, прислушивались.

— Точно, немцы проклятые, — сказал Нагирный, нащупал противотанковое ружье, с силой толкнул им в амбразуру.

— Смотри, кажется, поддается кирпич, — и он с еще большей силой навалился на ружье.

Нагромождение кирпича подвинулось, и через расщелину брызнул голубой свет. Черный прилег к своей амбразуре и увидел прямо перед собой фашистов. Они были так близко к нему, что он успел разглядеть зрачки их глаз.

„Еще секунда, и они будут над нами“, — сообразил пулеметчик и нажал на гашетку. Глухо прострочила пулеметная очередь, и несколько гитлеровцев стали медленно сползать по кирпичам на мостовую. Остальные кинулись бежать. Но метко посланные Черным пули настигли их.

— Хорошо ты их угостил, — сказал Нагирный и своим выстрелом заклинил поворотную башню танка.

Машина сердито заревела, задним ходом покатила по улице и скрылась за поворотом.

К заводу подоспела группа гвардейцев, посланная нами на помощь храбрецам. Заняв оборону, пулеметчики принялись откапывать заваленных товарищей, зная, что сами они оттуда выбраться не смогут: стена железобетонная, а амбразура слишком узкая.

Больше суток работали солдаты. А когда дело подходило к концу, они позвонили мне. Я прибыл туда как раз в то время, когда поднимали с завала последний обломок железобетонной плиты. Оба красноармейца были бледными и совершенно обессиленными.

— Смотри, живы… — сказал кто-то из гвардейцев.

— А мы и не собирались умирать. Нас больше смерти беспокоило то, что мы израсходовали все боеприпасы и нам нечем было бить фрицев, — сказал Черный.

— Хватит с вас… И так вон сорок два трупа валяются, — ответили бойцы.

Такие черты мужества и самоотверженности были присущи не только гвардейцам пулеметного батальона и дивизии Родимцева. Они были свойственны всем защитникам Сталинграда.

Однажды, средь бела дня, возвращаясь с КП командира роты на огневую позицию, Мясников услыхал в одном из помещений подозрительную возню. Заглянул туда, а там фашисты хозяйничают. Незаметно пробравшись в помещение, они убили одного нашего пулеметчика, а другого, тяжело раненного, пытались утащить к себе вместе с пулеметом. „Не бывать этому!“ — подумал замполит и бросился на помощь товарищам.

В узком полутемном проходе Мясников столкнулся лицом к лицу с фашистским офицером и, опередив его на какую-то долю секунды, выстрелил ему в грудь из пистолета. Выхватив из сумки гранату, хотел бросить ее, но почувствовал, как что-то горячее пронзило его грудь. Он упал. Но, собрав все силы, приподнялся, метнул гранату и снова свалился. Когда к нему возвратилось сознание, он заметил немецкий автомат, лежавший неподалеку. Дотянулся до него рукой и дал по фашистам очередь. Те оставили раненого гвардейца, пулемет и бросились врассыпную.

Когда прибежали свои, замполит лежал без сознания.

— Люда, Людочка! Быстрее сюда! — стали звать медсестру солдаты.

— Я тут, бегу, — где-то отозвалась Гумилина.

Но не успела девушка сделать и двух шагов, как над ней грохнула мина, обвалилась часть потолка. Все помещение заполнилось пылью. Раздался тяжелый стон.

— Все, нет больше нашей сестрички, — закричал Быстров и кинулся в густую пыль.

— Люда, Людочка, отзовись! Где ты?!

— Я здесь. Идите сюда.

Преодолевая завалы, Быстров, наконец, оказался рядом с Гумилиной. Она, присев на корточки, осматривала неловко лежавшего на кирпичах бойца.

— Помочь перенести?

— Нет, уже поздно, — сказала Людмила, глядя на мертвенно-бледное лицо солдата.

Снаружи что-то застучало. Быстров припал глазом к отверстию в стене. Метрах в десяти чернела свежая воронка. В нее, один за другим, как зеленые ящерицы, вползали немцы. Сибиряк отклонился от отверстия.

— Замполит тяжело ранен. Не теряй времени, Люда, беги к нему и передай ребятам, что здесь накапливаются немцы.

Снова забарабанило по стене. И в отверстие, в которое только что смотрел Быстров, свистнула пуля. „Нельзя больше в него смотреть. Надо искать другое место. Засекли, гады“, — сообразил Быстров.

По обвисшему потолку он быстро взобрался на второй этаж. Оттуда ему стала хорошо видна та же воронка. В ней притаилось более десятка гитлеровцев, готовящихся ворваться в дом. За воронкой, замаскировавшись в кирпичах, притаился офицер. „Вот же, негодяй! — в сердцах сплюнул Быстров. — Кого же из вас первым укокошить?“ На память ему пришли разные случаи из охоты в тайге. Там часто приходилось решать, какого зверя стрелять вначале, чтобы обезопасить себя. „Эх, была не была!“ — решился сибиряк и дал одиночный выстрел из автомата по офицеру и тут же бросил противотанковую гранату в воронку. Грохнул взрыв, веером полетели земля, камни. Фашистов разметало. Не шевелился и офицер. Но другие гитлеровцы обнаружили Быстрова и открыли по нему артиллерийский огонь. Одновременно до взвода вражеской пехоты бросилось в атаку.

Несколько раз они подбирались вплотную к дому, но пулеметчик успевал бросить гранату, и они бежали прочь. Однако двум фашистам удалось подползти сторонкой к окну нижнего этажа. „Самый раз бросить бы в них гранату, — подумал Быстров, — да их у меня уже нет. Ничего, угощу вас из автомата“, — решил пулеметчик, но и в диске не оказалось патронов. — Ворвутся, гады, в дом, но этого не должно быть!» Боец огляделся вокруг, выхватил из стены глыбу кирпича, бросил ее на одного из фашистов. За этой глыбой полетела другая. Но второй гитлеровец успел отскочить в безопасное место и выпустить по гвардейцу автоматную очередь. Быстров упал.

Предупрежденные медсестрой, пулеметчики поспешили к Быстрову и нашли его на кромке стены, истекающего кровью. Оказали ему первую помощь, а вечером, под прикрытием темноты, доставили на берег, а оттуда, вместе с Мясниковым, отправили во фронтовой госпиталь. Когда от берега отчалил катер, Мясников, превозмогая боль, поднял вверх руку, крикнул:

— Ждите меня, товарищ комиссар, я скоро вернусь, и мы с вами дойдем до Берлина!

— Обязательно дойдем! Поправляйтесь! — поддержал я раненого замполитрука.

Проводив катер, я долго стоял в раздумье на берегу Волги. А потом поднялся на свой командный пункт.

— Комиссар, нам посылка, — встретил меня комбат, указывая на небольшой ящичек, опечатанный сургучом.

Я попытался взять посылку одной рукой, да не тут-то было. Ящичек оказался увесистым.

Мы распечатали посылку. В ней лежали сверкавшие свежей позолотой, гвардейские знаки.

— Как же мы их вручать будем? — озабоченно спросил майор. — Рекомендуют все это провести в торжественной обстановке.

— Сделаем проще простого… Вот так, — Я взял один из знаков и торжественно произнес — Товарищ гвардии майор, для принятия гвардейского знака стать «смирно»!

Комбат понял шутку, улыбнулся, вытянулся и опустил руки по швам. Поднялись начальник штаба, медсестра и писарь.

Тем временем я продолжал чеканить слова:

— За личную храбрость, за умелую организацию и руководство боем при наступлении и в обороне, за чуткое и внимательное отношение к подчиненным вам присвоено звание гвардейца. Командование и политотдел дивизии надеются, что вы и впредь будете так же геройски сражаться с врагом и не уроните чести гвардейца, и уполномочили меня вручить вам гвардейский знак.

При этих словах я прикрепил знак к гимнастерке Харитонова, пожал ему руку.

— А знаешь, Калиныч, ей-богу, торжественно получилось, — признался комбат.

— Вот так мы и проведем это мероприятие. Только, вручая знаки новичкам, расскажем, за что нашей дивизии присвоено звание гвардейской. Словом, обойдемся без митингов…

Поужинав, мы прихватили с собой несколько пачек гвардейских знаков, разошлись по ротам. Харитонов ушел на пивзавод, я направился в жилой дом, а оттуда перебрался в бывший военторг — длинное двухэтажное здание, выходившее фасадом на площадь имени 9-го Января. Поначалу его занимали бойцы 42-го полка, а потом оно стало объектом обороны гвардейцев полка Долгова, которых мы и поддерживали. А когда боевая обстановка усложнилась настолько, что там, где в первые дни оборону держала рота, стали роскошью взвод, а то и отделение, все это здание стали оборонять только пулеметчики взвода Джеваги. Строение было уже сильно разбито. Верхний этаж полностью разрушен, а в стенах нижнего этажа зияли огромные пробоины.

Всякое появление кого-либо из командования батальона ночью на особо важных огневых точках вызывало у бойцов большую радость. Гвардейцы встретили меня, как говорят на Украине, «як ридного батька». И удивительно, когда я спросил, как идут дела? — никто не пожаловался ни на какие трудности, ни на какие лишения.

— Дела у нас одни, товарищ комиссар, фашисты лезут, а мы их бьем. Черт знает, какая бездна накоплена их здесь, — сказал один из бойцов.

— Пусть лезут. Всем хватит свинца. Больше перебьем, легче будет гнать их до Берлина, — добавил другой пулеметчик.

Вручив гвардейские знаки и сообщив последние фронтовые новости, я уже совсем было собрался в обратный путь. Но тут один из бойцов что-то шепнул на ухо сержанту Зуйкову, и тот, резко махнув рукой, сказал:

— Да что ты? Разве можно ему туда?

— О чем это вы? — поинтересовался я.

— Так, пустяки, товарищ комиссар.

— А все-таки?

— Да у нас тут есть еще одна точка, там два бойца. Но туда вам не пройти. Это как раз на середине площади. Может, оставите им знаки?

Я знал, что гитлеровцы днем и при помощи ракет ночью просматривают всю площадь и интенсивно обстреливают ее из пулеметов и минометов. Пройти туда действительно было трудно, но и не пойти означало навсегда потерять перед пулеметчиками свой боевой авторитет и уважение.

— А как вы пробираетесь туда?

— А мы добираемся туда по «кротовому» ходу. Это узенькая нора под землей. Пока преодолеваем ее, совсем задыхаемся, — ответил Зуйков.

«Интересно, что это за кротовая нора здесь?» — подумал я и решительно сказал:

— Полезем.

Осветив карманным фонариком подвальное помещение, я увидел в стене черную нишу, уходившую под тротуар. Зуйков вытянул перед собою руки, пригнулся и, словно нырнув, скрылся в этой черной дыре. Я последовал за ним.

Тоннель оказался не более 60 сантиметров в диаметре, и ползти в нем можно было только вытянувшись во всю длину тела.

Вскоре у меня пересохло во рту и защекотало в ноздрях, я чихнул.

— Будьте здоровы, — отозвался сержант и молча пополз дальше.

Я включил фонарик. Вся нора была наполнена рыжей пылью. Труднее стало дышать.

— Какая длина этой чертовой дыры?

— Больше тридцати метров, товарищ комиссар, — ответил Зуйков. — Что устали?

— Да нет, ничего. Доползем.

Кому и когда пришло в голову прорыть этот ход, об этом никто из нас не знал. Скорее всего, что это было какое-то незаконченное гражданское сооружение.

Пользовались мы им до той поры, пока немецкие танки не разрушили его.

Заканчивался тоннель круглой ямой. В ней едва могли развернуться два человека. Это и был наблюдательный пункт.

— Ну, как дела, гвардейцы? — задал я свой шаблонный вопрос.

— Отлично! — бодро ответил один из них.

— Ну, а фашисты?.. Где располагаются, как ведут себя?

— Они здесь, товарищ комиссар, вы их увидите, если чуть подниметесь.

Я, как сурок, высунул голову из норы. В небе сквозь тучи светила луна, чуть правее от меня виднелись дома, среди которых был и тот, что позже стал называться Домом сержанта Павлова.

Слева громоздились развалины каких-то зданий. В них находились враги. Они в любое время могли пустить на площадь танки, разрушить тоннель и отрезать наших наблюдателей.

Осмотрев все вокруг, я опустился в нору. Побеседовал с солдатами, вручил им гвардейские знаки. И надо было видеть, какой радостью озарились их лица, заблестели глаза. Мне подумалось: «Неплохо бы этим людям вместе с гвардейскими знаками вручить и боевые ордена».

К утру я благополучно возвратился на свой КП и вместе с комбатом провел день над составлением документов на представление большой группы воинов к правительственным наградам.

Вечером провели заседание партийного бюро непосредственно в одной из рот, на огневых позициях. На повестке дня был один вопрос — прием в партию испытанных в боях людей.

На заседании присутствовали члены дивизионной партийной комиссии и заместитель начальника политотдела дивизии Марченко. Они тут же утверждали решения партбюро и принятым в партию товарищам выдавали партийные билеты.

— Эта красная книжечка, — говорил потом Поленица, — придает гвардейцам особую энергию и мужество, обязывает быть более находчивыми, проявлять военную смекалку.

Политрук был прав. Часто после таких заседаний у многих пулеметчиков солдатская находчивость и изобретательность доходили до фантастики.

Особенно этим отличался маленький юркий солдат Вова, ласково прозванный товарищами «малышкой». Неутомимый выдумщик, он начинял порохом и взрывчаткой консервные банки, вставлял в них трубки, издававшие при горении пороха пронзительные звуки. А ночью, когда немцы отдыхали, он подползал к их обороне и вместе с гранатами бросал эти «консервы». Ходил на «охоту» Бова, как правило, один и всегда удачно заканчивал свои «операции».

Однажды он заметил в немецкой траншее миномет. Дождавшись ночи, проник в боевые порядки врага и метнул в минометный окоп гранату, забросал его своими знаменитыми банками. Стал наблюдать за поведением гитлеровцев.

— Взрыв гранаты, — рассказывал потом Вова товарищам, — взбудоражил немцев, но ни один из них не побежал. А когда они увидели банку, из которой струился дымок, один из них схватил ее и хотел выбросить из окопа. Вот тут-то и началось: банка в руках фрица сначала запела разными голосами, потом засвистела, заревела. Фашист растерялся, упал. В это время засвистели и заревели другие такие же банки. А я подкинул им туда парочку «лимончиков». Тут фрицы и дали стрекача — только каски замелькали над бруствером вдоль траншеи. Ну а я, не зевай, Фомка, на то ярмарка, спрыгнул в окоп, схватил минометик да и был таков.

Любимцем батальона стал и Насретдинов. Получив обещанную снайперскую винтовку, он начал творить чудеса. В первый день Насретдинов много часов лежал не шелохнувшись в своем окопе, выслеживая врага. Но гитлеровец был опытнее его. Как ни старался молодой снайпер, но так и не смог понять до вечера, откуда стреляет враг. Вечером, досадуя на свою неудачу, Насретдинов решил во что бы то ни стало перехитрить немецкого снайпера.

Всю ночь он был занят приготовлениями. К рассвету изготовил чучело, натянул на него гимнастерку, прикрепил винтовку и поместил в «гнезде» в руинах. Получилось здорово — издали чучело можно было принять за солдата, стреляющего из развалин. Сам Насретдинов устроился по соседству с чучелом, протянув к себе от него длинный шнур.

На рассвете затаился и стал ждать. Время тянулось томительно долго. Фашист не подавал признаков присутствия, хотя солнце было уже высоко.

Тогда Насретдинов решился. Дернул шнур. Раздался выстрел, и шевельнулось чучело. Тут же ответная пуля вырвала у чучела клочок гимнастерки. Но Насретдинов не успел заметить вражеского снайпера.

Пролежав спокойно еще несколько минут, гвардеец снова шевельнул своего «двойника». И опять немецкая пуля прошила чучело. В этот раз Насретдинов засек на противоположном скате оврага маленькое голубоватое облачко, поднявшееся над небольшим земляным холмиком. Это и был окоп злополучного снайпера. Гвардеец взял его на прицел, еще раз дернул шнур, и одновременно нажал на спусковой крючок.

Вражеский снайпер больше не стрелял.

Через неделю на личном счету у Насретдинова значилось уже до десятка истребленных фашистов. Но немецкие снайперы продолжали охотиться за нашими связными, подносчиками пищи и боеприпасов.

Комсорг 2-й роты старшина Григорий Шкабора проявлял особую заботу о питании бойцов. Не было случая, чтобы личный состав этого подразделения не получил бы пищи.

Так было и сейчас. В блиндаже Родичева старшина появился, как всегда, вовремя. Но был бледен и расстроен. Снимая с плеч термос, он через силу улыбнулся:

— Сегодня, братцы, вам придется быть на пище святого Антония. Видите, что сделал паразит — немецкий снайпер? — Шкабора указал пальцем на дыру в термосе. — Но это полбеды. Он, проклятый, испортил мне комсомольский билет, — Григорий достал из нагрудного кармана гимнастерки пробитую пулей красную книжечку. Потом, расстегнув гимнастерку, провел пальцем по фиолетовой полоске на груди. — Вот где прошла моя смерть.

— Счастливый ты, Гриша, легким испугом отделался. Могло быть и хуже, — заметил Николай Родичев.

— Не горюйте, товарищ старшина. Билет вам заменят, а синяк исчезнет. Вечером покажите мне то место, где вас обстрелял этот «паразит», и мы рассчитаемся с ним, — сказал Насретдинов.

…Наступило утро. Наш снайпер куда-то исчез. А на том месте, где вчера обстреляли старшину, начали твориться чудеса. По открытому полю вдруг пополз неведомо откуда взявшийся, набитый соломой мешок с прикрепленными к нему термосом и каской.

И «рыбка» клюнула на эту приманку. Вражеский снайпер выдал себя и был сражен.

Как-то вечером, когда совсем стало темно, вдруг за дорогой, против 1-й роты, в развалинах, зашипело радио, раздалась музыка, а за нею послышалась ломаная русская речь.

— Русь зольдат!.. Кончай война, здавайся плен… Тогда ты будешь живой. Много кушай. Не здаешься плен, будешь жаловаться. Наш армия ест сильная армия. На Вольга буль-буль тебе сделает…

— А сам ты не захлебнешься? — крикнул пэтээровец и дал несколько выстрелов. Репродуктор тут же умолк.

…Такие пропагандистские передачи гитлеровцы вели часто. Причем после каждой из них забрасывали наши позиции пачками пропусков, привязанными к кускам кирпича.

Однажды после такой передачи я ушел в 1-ю роту. Пробрался к самому крайнему расчету. Там у пулемета был всего один человек, а рядом с ним лежало противотанковое ружье. У меня екнуло сердце: «Что же случилось?»

— Где остальные? — спросил я солдата в тревоге.

Пулеметчик предупредительно прошептал:

— Тише, товарищ комиссар, немцы-то рядом. А бойцы вон там… — он указал рукой на темный дверной проем.

Я втиснулся в тесную комнатушку, пахнущую затхлой сыростью. За небольшим столиком, над миниатюрной коптилкой, сделанной из гильзы противотанкового ружья, рядом с которой стояла пустая литровая бутылка и лежала стопка немецких пропусков, склонились два пулеметчика и два пэтээровца.

— Что здесь происходит? Почему оставили оружие? — спросил я.

Гвардейцы встали и вытянули руки по швам.

— Мы на минутку оторвались, товарищ комиссар, вот для этого дела, — смущенно проговорил старший сержант Дятлов, подавая мне исписанный карандашом лист бумаги.

Читаю:

«Черти вы, фашистские дураки. Что вы пугаете нас Волгой? Это наша старая русская река. Чтобы бить вас, мы переправлялись через нее, когда она горела, и то не утонули. Мы думаем, что скорее сделаем „капут“ вам, чем вы нам „буль-буль“. А потому отправляем вам ваши пропуска обратно, может, они пригодятся вам в момент расстройства желудка после нашей бомбежки или обстрела „катюш“. А если вы вздумаете переходить к нам, то вам не нужно никаких пропусков, а просто поднимайте руки вверх и идите смело. Ждем вас. Пока. Гвардейцы».

Прочитав эту писанину, я улыбнулся.

— Что, может, не так? — робко спросил Дятлов.

— Все так. Только для этого у нас при политотделах есть инструкторы по работе среди войск противника. Они этим должны заниматься.

— Жди, когда они займутся, а тут как раз момент, — отозвался из полумрака бронебойщик.

— А мы и бутылку приготовили, чтобы послать им гостинец. А оно, выходит, нельзя, — разочарованно проговорил старший сержант.

— Почему нельзя? Бросайте!

Солдаты быстро начинили бутылку пропусками, вложив туда и свою записку. Закупорили ее пробкой. А потом Дятлов с бутылкой в руках влез на остатки стены второго этажа и швырнул ее через улицу. Посудина упала на кирпич, звякнула осколками стекла. Гитлеровцы всполошились, по всему кварталу подняли беспорядочную стрельбу. В небе засветились ракеты.

Разбрасывая пропуска и листовки в эти осенние дни, фашисты нередко совершали налеты мелкими группами на оборону наших войск, и там, где им удавалось захватить врасплох советских воинов, они втихомолку уничтожали их. Трупы уносили с собой, оставляя записки примерно такого содержания: «Мы ушли к немцам. Следуйте нашему примеру».

В те тревожные недели, особенно в ночное время, мы с Харитоновым регулярно бывали на переднем крае.

Однажды, облазив все огневые точки 3-й роты, мы на рассвете возвращались к себе. Пригибаясь в мелких траншеях и переползая открытые места, наконец добрались до прибрежного склона горы. Там было менее опасно, мы присели передохнуть.

Внизу тихо катила свои воды могучая Волга. В городе раздавались пулеметные и автоматные выстрелы, в районе вокзала торопливо хлопала зенитка, то и дело вспыхивали ракеты. Белые щупальца прожекторов бороздили небо, выискивая ночного бомбардировщика «У-2» или, как его звали гвардейцы, «кукурузника», а гитлеровцы — «русь-фанер».

Какое-то время пристально всматривались в лучи прожекторов, а самолета не видно, не слышно. Потом, спустя несколько секунд, совсем в противоположной стороне от прожекторных лучей прорвался рокот мотора, раздался сильный взрыв, и снова все затихло.

— Молодцы наши летчики, даже на «кукурузнике» ухитряются всю ночь держать фрицев под напряжением, — нарушил молчание Харитонов.

— Об этих «кукурузниках» стали слагаться целые легенды. Вчера я слыхал, как один солдат заверял другого, будто летчики «У-2» прихватывают кроме бомб корзину противотанковых гранат, подлетают к городу, выключают мотор и, бесшумно планируя, находят нужный дом и прямо в окна бросают гранаты. Потом включают мотор, набирают высоту, летят к основному объекту, сбрасывают бомбу. Снова выключают мотор, уходят втихомолку.

Харитонов усмехнулся и начал рассказывать:

— Вчера здесь появилась шестерка «илов».

Красивые машины, главное — вооружение на них хорошее: две реактивные пушки и скорострельные крупнокалиберные пулеметы. А стре… О! Что это? — вдруг воскликнул он, остановившись на полуслове, увидев зеленые ракеты, поднявшиеся над пристанью и в районе Госбанка.

Над нами прогудели мины. Одна из них шлепнулась в воду, другие легли у берега. Мы кубарем скатились к своему командному пункту, юркнули в укрытие. Одна из мин, словно преследуя нас, рванула у самого входа и завалила его. В блиндаже погасла коптилка, в уши и рот набился песок. Выплевывая его, я спросил, все ли живы. К счастью, никто не пострадал.

— Что случилось? — спросонку вскочил на ноги Паша Гусев.

— В мышеловку попали, — отозвался Плетухин.

Откуда-то из-под земли тоскливо пропищал зуммер.

— Смотри, связь-то уцелела! — удивился комбат. Быстро работая руками, он отрыл телефон. — Алло! Алло! «Первый» слушает.

Говорил командир 3-й роты. Слышимость была плохой.

— Что? Подошли немецкие танки и пехота?.. Поднимите на ноги всех своих людей… Проверьте, чтобы расчеты противотанковых ружей были на местах. Свяжитесь с другими ротами… Что? Связались? И у них не лучше? Ну, ничего. Отразим и эту волну! — и комбат положил трубку.

Зазуммерил другой телефон.

— Вы слышите, что здесь делается? — гремело в трубке.

— Конечно, слышим.

— Такой силы они еще не бросали на нас, — кричал Поленица. — Как из мешка, сыпят снаряды. К оврагу подошла пехота, а по улице снова идут танки. У меня действуют все огневые точки.

— Чаще докладывайте, — распорядился майор и обратился ко мне — Вот это дела…

— Что же вы, товарищ майор, сказали, что мы все слышим? — спросил Плетухин.

— А что же, по-вашему, лучше сказать, что мы уже похоронены?

— Виноват, товарищ комиссар, упустил политику.

— А вот мы сейчас и позвоним, чтобы нас откопали, — произнес комбат.

В это время через толщу завала снаружи донесся до нас еле слышный голос:

— Живой там кто-нибудь остался?

— Живы все! — отозвались мы разом.

Все отчетливее слышались удары лопат. Наконец показался кусочек неба, вовнутрь блиндажа ворвались свежий воздух и грохот разыгравшегося боя.

Вырвались мы из подземелья, когда стрелковая рота 39-го полка, оставив овраг, вела бой рядом со своим КП. А дальше все повторилось, как 22 сентября. Только на этот раз гитлеровцы отошли за овражек, и там с ними пришлось долго возиться.

Осложнилось дело и у завода. Штурмуя 2-ю роту, враги намеревались захватить курганчик сержанта Родичева, чтобы с этого холмика взять под обстрел овражек до самой Волги и под прикрытием огня пройти к берегу реки, соединиться с прорвавшейся туда своей группой.

В утренней мгле Родичев уловил подозрительные шорохи в стороне Госбанка. Напрягая зрение, он метрах в двадцати от своего блиндажа увидел, как поднялась и в тот же миг исчезла человеческая фигура. Тревожно заныло сердце.

Сержант стал еще более чутко прислушиваться к каждому звуку, пристальнее всматриваться в притаившийся рассвет. Он увидел, что его блиндаж окружают. «Еще секунда — и гитлеровцы займут ход сообщения с оврагом», — быстро сообразил он. Тотчас же созрело решение.

— По первому моему выстрелу открывайте огонь из пулемета, — приказал сержант первому номеру расчета, сам же с двумя пулеметчиками выскочил из блиндажа, ударил по врагам из автомата. Со всех сторон гитлеровцы дали ответный огонь, ранили одного из бойцов.

Завязалась яростная схватка. Бой длился ни много ни мало — больше восьми часов.

Во второй половине дня, когда Поленица отбил последнюю атаку у стены завода, он с несколькими бойцами поспешил к Родичеву. Там уже все номера расчета были ранены. Некоторые по два раза. Сам же Николай — трижды. Но никто из них и не думал уйти с позиции. Оказав медицинскую помощь сержанту, политрук приказал немедленно покинуть место боя.

У Родичева на глазах сверкнули слезы. Он заволновался:

— Разрешите мне, товарищ политрук, на сей раз не выполнить ваше приказание. Я останусь здесь и буду драться, пока жив…

Он так и не ушел с поля боя, пока гитлеровцы не были отброшены на исходное положение.